Флешбэк 8.

      Приглушенный немаленькой дистанцией гам окатил город, прозвучал выстрелом, застилающим округу и разрывающим умиротворённые небеса. Лоскут чернеющего пространства вдали на краткий миг вспыхнул ослепительно-ярким светом, озарившим собой тупые углы близрасположенных зданий, а обломки металлов и камней взметнулись вверх невесомыми пёрышками, совсем скоро раскинувшимися небрежными шматами кто-куда на раскалённую землю.        Они отстранились друг от друга, поначалу нерешительно и в неком подобии замешательства, не сразу. Только когда оглушительный раскат взрыва окончательно стих, когда от него остался лишь витающий в лживо-спокойном затишье отголосок того, что некогда Кеттердам потревожили спонтанной разрушительной вспышкой.        Первой реакцией на сотрясший ночной город содом стало неверие, предположение, что то им почудилось.        За ней — замешательство. Самое настоящее, яростно прогрызающее взятое в плен сумятицы нутро клыкастым червем.        И за ними, в бешеном темпе прорывая себе путь калёнными саблями, срывалось в бег нежеланное понимание, что вопреки всем молитвам беды миновать не вышло.        Инеж неспешно подняла ввысь мечущиеся в кратковременном беспамятстве чёрные глаза, когда доселе преспокойное пространство заволокло гробовой тишиной, нарушаемой безмолвным свистом холодящего ветра.        Время будто бы застыло.        Вся жизнь вокруг — тоже.        Словно ничего за пределами этой гавани и околотков, уничтоженных взрывом, не существовало.        — Каз… — совсем тихо. Насилу слышно.       Может, он и вовсе не услышал её в этой пелене.        И это, так или иначе, было единственным, что она сумела произнести, пока объятый стальным неверием взор приковал распростёршийся над миром небесный шлейф. Бескрайнее кобальтовое полотно, которое окатило бы всё их мироздание беспросветной чернильной теменью, не восседай на нём звёзды и луна. Полотно, на котором среди нагромождения низкорослых домиков с молчаливой острасткой змеилась к самому куполу светло-сизая дымка, оставшаяся от недавней вспышки.        Как зов нагрянувшей опасности. Как знамя, что нагрянула беда, от которой они пытались сбежать, но только глубже уходили в подложенную им ловушку.        В пугающей глуши гавани, обманчиво служившей островком безопасности в этой кутерьме, Инеж в спешке, едва волоча связанным в узел языком, обернулась к Казу. Её испуганно трепыхавшееся сердце то стучало по рёбрам через раз громче предыдущего удара, то замирало, как простреленный охотником крохотный зверёныш.        Останавливалось.        Каз неотрывно взирал на тянувшуюся в небеса и истлевающую в воздухе дымку, то открывал рот, то тут же закрывал. Словно стальным молотом ударившее по нему осознание отняло дар речи.        Рука, державшаяся за трость, дрожала.        Так же дрожала и непроизвольно дёргающаяся челюсть.        — Клёпка! — практически задыхаясь сумел воскликнуть Каз, когда былое оцепенение улетучилось.        И это стало подобно красному полотну, размахиваемому перед разъярённым быком.        Инеж ничего не произнесла, не стала ждать, когда он продолжит, крикнет, чтобы они немедля возвращались к дому (или тому, что от него оставалось). Ноги перестали слушать её и сами поволокли, понесли по всему городу к горбатому мосту, ведущему к Бочке, то утопая в песочных сугробах, то стуча по усеивающим тропки хрустящему гравию.        В рёве ярости и отторжения, в завладевшем ею по-истине сумасбродном порыве, загалдевшее подсознание до хрипоты вопило, что это — самая первая мысль и последняя, приводящая к худшему выводу — не правда. Что это игра больного воображения, выдавшего подобное за якобы неизменный факт. Что после всего пережитого над ней ними не могли поглумиться ещё сильнее. Не могли отнять едва ли не последнее, что у неё оставалось в этой сиротливой жизни, в которой она успела в непростительной спешке сжечь столько мостов, что их подавно не счесть.        Но Инеж сполна насытилась этой же жизнью и могла быть уверена: у неё могли отобрать намного больше, чтобы в конце оставить с огромным ничем.        На такой скорости ночной Кеттердам искажался в холодных красках ядовито-синего и чёрного, заволокшего округу, деформировался в расплывающуюся перед глазами по-дьявольски сумрачную пелену, превращающую околотки в сплошную паутину зыби. На такой скорости лёгкие, которым не хватало воздуха, начинали нещадно болеть. Без слов молить её о том, чтобы она остановилась, дала себе хотя бы самое малое мгновение, чтобы перевести дыхание и только после продолжить путь.        А Инеж бежала.        Она всё равно бежала, в этой прорве неукротимых кошмаров, со временем получивших вполне живые очертания, напрочь позабыв об оставленном позади Казе.        Когда она пробежала по дощечкам согнутого моста и дошла до территории Бочки, до того места, где должен был быть их дом, — её дом — казалось, что канули в тёмное никуда долгие годы. Что чернильная макушка успела обзавестись серебрящимися росчерками седины, а изморенные ноги больше не несли её так живо и быстро, как в потерянной за пронесенными через кровопролитные битвы и раны годы юности.        Когда она дошла до Клёпки, восседающая пыль неспешно осела, открывая ей обзор на то, к чему она так ошалело неслась.        Разбитый на камушки да расколотый на огромные шматы фундамент, напоминавший обугленные кости великана, шуршал (либо же затуманенный инфантильным отрицанием разум так воспринимал всё). Громко, до претящего звона в ушах, оглушающего так, что то грозило напрочь лишить слуха.        Послышалось шипение, напоминающее о взрыве.        Дышать стало пыткой: лёгкие забило пылью.        Вместо звуков — сплошной белый шум.        Во всём этом хаосе из дымившейся твёрдой земли и шипения дотлевающих огоньков Инеж стояла перед Клёпкой.        — Нет… — отрешенно, не желая верить в увиденное, прошептала она в тщедушное молчание.        Или перед тем, что когда-то было Клёпкой.        Инеж неотрывно глядела вперёд, тяжело, практически неуклюже вышагивала по неровной земле, не желая видеть и не желая верить. Бивший в ноздри смрад гари, в противовес тому, настойчиво тыкал лицом в правду. Уверял без слов, просто показывая, что не было никакой лжи, что всё до последнего всамделишное, а не жестокая выдумка треснутого рассудка.        — Нет, — вновь промолвила она, уже чуть громче, едва сдерживая себя, чтобы не закричать на всю местность и не разорвать горло до красноты, до потери голоса.        Инеж пала на колени так, словно больше не могла удерживать себя, и согнулась, будто тело скрутили жгучие судороги.        Перед ней стелились великой горой почерневшие от недавнего огня руины. Окованные в жар недавнего всполоха угольные развалины того, что когда-то было её единственным домом, где она годами встречала закаты и рассветы, вечера и ночи, и куда вернулась месяцы спустя, оставив всё, за что до этого так кропотливо боролась. Под ними, глубоко за горящими обрубками — те, кто были её новой семьёй, кто обратился единственной поддержкой на всю, как ей оказалось, оставшуюся жизнь. Те, кто были всем тем, что отныне оказалось навеки погребённым под груды разломанных камней.        Всем тем, что у неё отняли.        «НЕТ!» — мысленно закричала Инеж, когда глаза обожгло от первых слёз.        Неясно, от чего: от огорошившего её горя или вспыхнувшей в ней ненависти к тому, кто это сотворил, случайно или нет — последнее отчётливо выступало чем-то эфемерным. Бликующие неистовством опаловые глаза возвысились, посмотрели в некрепко затянутый непроглядно-синими облаками купол почти чёрного неба.        «Я просила вас помочь нам! Я молила вас! — кричал засевший в черепной коробке чуждой рокот, словно оскорблённый на жизнь ребёнок. — Почему вы бросили нас в этой беде?! Почему позволили этому случиться?!»        Та знала: святые непременно будут разгневаны её дерзким роптанием, которые она осмелилась возвести до них, обвинив в недопустимом наплевательстве ко всему живому, и, того гляди, нашлют ещё больше бед, если она не искупит свой грех перед ними. Привыкшей беспрекословно повиноваться им, Инеж впервые всё равно на это. Она впервые нашла в себе столь наглую храбрость винить во всех бедах именно их в первую секунду, как эта беда обрушилась на неё.        Она думала, что знала всё о боли, о том, насколько многообразной та могла быть: от кулаков, от метких выстрелов, от удара по лицу, от ломающихся раздробленных костей, от без пощады пронзающего насквозь, в протухшее мясо и горячую кровь, острого клинка. От звенящих и натирающих скрученные руки цепей, от резкого проникновения между ног.        Инеж столь филигранно изведала всевозможные виды существующей боли, что могла бы в подробностях и красках поведать о каждой, если бы нашёлся слушатель, которому она могла бесстрашно поведать о таких личным вещах. Пурпурные созвездия неторопливо исчезающих гематом на маленьком теле, мелкие синяки и кровоточащие раны сослужили бы лучшим доказательством.        Но теперь она познала новый вид.        Новый вид боли, которая накрывала её льдистой волной, да так, что на поверхность никак не вынырнуть.        Её трясло, да так сильно, что в последний раз подобное происходило с ней в первый и последний раз только в день, когда её выкрали из дома смутьяны из чужих земель. Зубы бились друг от друга, как если бы ей стало зябко, но Инеж стиснула их до ломоты в заскрипевшей челюсти.        Под завалами оказалась вся её родня.        Джеспер.        Аника.        Ротти.        Все те, кто стал ей семьёй по орудию и крови (не своей, правда. Чужой).        Пим.        Дирк.        Красный Феликс.        Шпект.        Горка.        Все те, кто оберегал её и кого оберегала она.        Битл.        Кран.        Дирикс.        Дриггенс.        Близняшки-сулийки.        Инеж попыталась встать, доползти до оставшихся от Клёпки руин и в призрачном уповании, что хоть кто-то миновал смерти и ждал спасения, что хоть кто-то прокричит, что он жив, откинуть развалины в стороны и помочь хотя бы одному человеку. Вместо этого позорно, как тряпичная кукла, она свалилась наземь, разрывая колени в кровь и окропляя ею же слишком тёплый, почти горячий, тротуар.        Слёзы очертили извилистыми полосами впалые щёки, заволокли и чудовищно щипали глазное яблоко, полосуя по сетчатке не хуже чересчур яркого солнечного света.        В таком состоянии — валяющейся на грязной земле в метрах от останков их дома и дрожащей от беззвучного, срывающегося на редкие всхлипы, плача — её погодя немного и нашёл Каз.        Но и тогда Инеж не спешила встать и посмотреть на него. Не было сил.        Потому она лишь вслушивалась в его прерывающиеся быстрые шаги, в то, как тяжёлая трость стучала по твёрдой поверхности, пока он вышагивал к ней.        — Инеж, — сбивчиво позвал её Каз, и по его прерывающемуся на вдохи-выдохи голосу она поняла, что он бежал, ковыляя на сломанной и снова заболевшей ноге за ней через весь город.        Он наклонился и ужасно осторожно, точно она в любой момент могла свалиться ничком грузным мешком, придерживал её, помогая принять сидячее положение. Даже теряясь в сдавливающих нутро ощущениях Инеж чувствовала: его руки и пальцы дрожали.        Как только она села, сжалась на земле озябшим вороном так, как будто могла развалиться на части вместе с Клёпкой, Каз проковылял к развалинам.        Шаг. За ним ещё один. Дёрганый, неровный, и за ширмой поглотившей рассудок прострации Инеж подумала, что виной тому была вовсе не хромота.        Ни разу.        Каз аккуратно наклонился, взялся яростно колотившимися пальцами за один из таких обломков, и тут же, когда его обдало жаром, когда кожу обожгло от соприкосновения с раскалённым фундаментом, отдёрнулся и откинул его обратно.        Инеж видела: его била дрожь.        Не от холода. Не оттого, что недавно он коснулся её.        Она приоткрыла рот, попыталась что-то сказать или спросить, но сдавливающие грудь отголоски возможного рыдания превращали всё в несуразный лепет.        — К-кто эт-о-о… — Инеж запнулась и с шумом вдохнула воздух, стараясь звучать более чётко. — Кто эт-то мож-жет быть?        Каз не повернулся к ней, не дёрнулся и не шелохнулся от её вопроса. Она только увидела, как сжались и разжались его белые персты, и после этого больше никаких намёков на то, что он услышал её.        — Я не знаю, — не сразу ответствовал Каз.        И не будь она сейчас в настолько плачевном состоянии, её постиг бы ужас от того, как безжизненно звучал он.        — Я не знаю точно, — поправил себя Каз, говоря так тихо, что ей приходилось прислушаться к его словам. — У Отбросов... у меня слишком много врагов. Много тех, кто мог бы отомстить спустя годы. Тех, кого мы так и не уничтожили.        Он повернулся профилем и посмотрел в валявшиеся поодаль от развалин искореженные кирпичи. Инеж разглядела, как застыло на его лице стылое напряжение, почти незримо перетёкшее в придушенную злобу, распирающую его враждебность, враз низвергающее всю чопорность.        — Это могли быть власти.        Её перекосило от подобного предположения.        Инеж могла свалить убийство их банды на кого-угодно. Могла подумать на их противников, которым улыбнулась удача выбраться живыми из хватки Каза и продумать план, чтобы отомстить Отбросам за своё поражение. Могла подумать, что это Ян Ван Эк заплатил немало денег и выбрался из Хеллгейта, чтобы позже отомстить им за случай с аукционом и его арест.        Но почему-то ей казалось, что король не при чём. Что даже после всех несправедливостей это слишком жестокий ход, на который он бы никогда не пошёл.        Инеж снова сжалась.        Не от холода, увы.        «Я просто хочу, чтобы всё было как раньше».        Может, произошедшее и вовсе не настоящее, каким бы реалистичным ни казались витавшие вокруг звуки и запахи, вплоть до шума взрыва и фетором сожжённых обломков? Может, они никуда с Казом не выходили в столь позднее время и их никто не прерывал гулом внезапного взрыва? Может, никто и не погиб, и когда она очнётся, то её заставит подорваться доносящийся с первого этажа вопль о чём-то горячо спорящих Отбросов или чей-то храп, сотрясающий едва ли не картонные стены Клёпки?        Во всей огромной вселенной тысячи и миллионы вариаций разломленных на каждый мир судеб, от хороших до самых плохих, и Инеж не могла не думать о том, что она попала в самую худшую из них.        Наконец-то Каз сделал вдох.        С надрывом, будто задыхался. Будто воздуха не хватало.        — Они будут отмщены, — стыло произнёс он в мертвецкую глушь клятвенным обещанием.        Его бесцветный голос рассёк нетронутую тишь ночи, прозвучал так, словно в нём не было ни сожаления, ни жизни, но Инеж уловила, как он дрогнул.        — Клянусь, — вновь заговорил Каз той же интонацией, — каждый будет отмщён. Мы найдём того, кто это сотворил.        Но Инеж его уже не слышала. И не слушала.        Покрасневшие от слёз глаза задёргались, медленно закрываясь. Грифели изогнутых чёрных ресниц затрепетали, откидывая на лик непроглядную в темноте тень.        Инеж впервые чувствовала себя настолько изнеможенной. Пульсировавшая за рёбрами боль утраты враз забрала у неё все силы, сделала напрочь пустующим сосудом: ни встать, ни поднять руки, что пришедшему к месту взрыва Казу пришлось поднять её с земли и помочь сесть.        Она вновь улеглась на тротуар, бредя невозможной надеждой, что всё и впрямь окажется сном и очнётся она уже в окружении своей банды семьи (и что Каз в этот момент будет рядом с ней).        Совсем скоро её заволок в свои врата всемогущий Сон.        Очнулась же Инеж только тогда, когда на оглохшем до чужих страданий небосводе забрезжила грязновато-тёмная бирюза: первый зачаток наступающих сумерек, которые всё равно не принесут ничего.        Над ней стоял Каз.        Невозмутимый. Безучастный. Одеревенелый.        Инеж противилась этому сравнению, но когда то стало невозможным, пришлось признать: он выглядел точно так же, как и несколько лет назад, когда она на полном серьёзе думала, что вместо сердца у него в груди непробиваемая глыба льда.        Каз подал ей руку и, расправив ссутуленные плечи, отстранёно сказал:        — Вставай. Есть одно место, куда мы можем пойти.