Флешбэк 14.

       Каз подорвался с кровати, как только первое, что он увидел, пробудившись ото сна — пустующее место рядом с собой.        По крайней мере, именно так думала Инеж, в это время неподвижно сидевшая в километре от дома между окоченевшими и гниющими трупами разваленных с их усилиями советников. Раненое плечо едва ли болело; лишь слабый отголосок боли служил неприятным напоминанием, что ещё вчера оттуда торчал яростно воткнутый в неё керамбит. Она встретила цветастый восход солнца в компании мертвецов, стеклянным взглядом смотря в будто бы остекленевшее светло-лазоревое небо. Трава под ней слабо колыхалась вместе с могучими сосновыми кронами, иглы которых подрагивали от ласкового прикосновения ослабевшего ветра.        Обняв колени и прижав их к себе, Инеж поёжилась на земле озябшей пташкой: новый рассвет вместе с новым солнцем должны были знаменовать своим появлением начало чего-то — того, что с не свойственной жадной Керчии щедростью возложит надежду им в руки, и валявшиеся в луже засохшей крови трупы казались здесь совершенно не к месту.        Инеж неохотно оглянула то, что вчерашним вечером проделали они с Казом: с широко раскрытого и разорванного рта одного советника всё ещё выпирал кинжал, её Владимир, которого она, не думая долго, со всей силы вонзила в столь нежное и уязвимое место, возжелав впервые пойти против своих же принципов и продлить несчастному муки. Одна нога у него отсутствовала и явно была не то оторвана, не то отгрызена, и Инеж, не отрезавшая ему конечностей, подумала, что то доделывали её работу обитавшие в лесах Грюнкифе дикие звери.        С горла второго выглядывал раздробивший кости нож. Уже с небольшого расстояния бросалось в глаза то, что его челюсть была вывихнута, и только вблизи открывался леденящий душу обзор на проткнутое в густую кровавую субстанцию глазное яблоко.        Это выглядело уродливо.        Впрочем, смерть сама по себе чаще всего была лишена красоты — сие уже высекалось неоспоримым фактом в подкорках изрядно изувеченного бытием подсознания.        Когда за спиной раздались шаги, Инеж на фоне вчерашнего опыта стоило бы немедля вскочить на ноги и продемонстрировать остроту тонких граней своих кинжалов, плюнув на то, что плечо могло запросто подвести её в пылу недолгой битвы.        Однако эти шаги она распознала сразу, и оттого даже не дёрнулась, не испугалась, что на неё могли неожиданно накинуться. Они прерывистые, тяжёлые и особенно неровные потому, что шедшему к ней человеку не было на что опираться при ходьбе, и только тогда Инеж обратила внимание на валявшуюся поодаль от второго советника продолговатую чёрную трость, которую он так и не забрал.        Её оппонент остановился в одном размашистом шаге от неё и отбросил вперёд громоздкую тень, а она так и сидела перед трупами, даже не думая повернуться к нему.        — Ты ушла, — раздалось почти укоризненно.        Но Инеж его не винила. Она знала, что за туго натянутой машкерой Каза скрывалось обыкновенное человеческое волнение. Забота, в конце концов, хоть он бы скорее отмахнулся от такой очевидной правды и попросил найти более смягчающий эвфемизм.        Она грустно улыбнулась уголком рта, подслеповато взирая на усеянный поблескивающим при свете солнца малахитом горизонт лесных простор, и сильнее прижала к себе колени, как если бы хотела сжаться в позу эмбриона и стать такой маленькой, чтобы затеряться в низкой траве, чтобы её больше никто и никогда не нашёл, а проблемы исчезли сами собой, обратившись в прах.        — Извини, — в не самом искреннем раскаянии сказала Инеж, на пару секунд прикрыв глаза, словно позже окажется, что всё происходящее ей снилось. — Просто на трезвую голову приходит столько мыслей. И все они пугают. Все насильно тычут лицом в правду.        Она медленно опустила руку, взъерошив и пощипав вросшие в землю травинки, и тогда же лик её снова накрылся тенью тихо плачущей отрешенности. Сейчас она больше не воин, которого боялись из-за того, что за спиной её стоял сам отгоняющих святых дьявол. Сейчас она хрупкая девчонка, затерявшаяся в отдаленно напоминающем родные степи лесу, с прикосновениями невесомыми и лёгкими, как разлетевшийся круговерть белый пух тонконогого одуванчика.        — Иногда я боюсь того человека, которым стала, — сорвалось с языка неожиданное признание, но Инеж нисколько не жалела о том, что сказала это. Сие понимание застревало в ней недосказанностью долгими годами, витало над головой дымчатым шлейфом, заполняющим лёгкие.        Периферией зрения Инеж увидела, как Каз тяжело проковылял к трости, по пути будто бы случайно ткнув сапогом по виску советника, которого он вчера лишил жизни.        — Как иронично, что уже не первый год ты сотрудничаешь с человеком, который сделал тебя такой, — привычно отстранённой хрипотцой подчеркнул он.        Постылое слово «сотрудничаешь» голосисто гудело в ней разбуженным пчелиным ульем. Неужто Каз именно так называл их отношения? Неужто скупое «сотрудничество» — всё, что ему удалось выдать?        — Знаешь, — вновь слабо промолвила Инеж, не глядя на Каза, как будто смотреть на него, после всего случившегося, отныне выше её сил, — много лет назад я бы не подумала убить живого человека. Я бы умерла сама, но никогда бы не взяла в руки оружие, чтобы в кого-то его вонзить. Никогда не лишила бы жизни другого. Я… я так злилась на тебя, Каз. Хоть я и сама в тот день подошла к тебе, уговорила забрать меня, пообещала помочь в обмен на то, чтобы ты вытащил меня и сделала всё, чтобы наконец-то вырваться из Зверинца, я злилась на то, что ты заставил меня пойти на убийство. На то, что я позволила этому случиться.        Каз шумно вздохнул.        — Я знаю, — в поддельном безразличии произнёс он. — Мне казалось, ты хотела высказать мне это каждым своим взглядом, голосом и молчанием.       Инеж обменялась взглядом с Казом. Тот, склонив голову, медленно отвернулся от неё, точно с эстетическим интересом созерцая ослепительно-лютиковую полосу на горизонте.        Она, в общем-то, нисколько не удивлена такой реакции: их общее начало погрязло в крови и грязи, запятнано настолько, что им потребовалось непосильно-огромное количество времени, чтобы оттереть всю эту нечисть. Инеж хмыкнула в уме: как же всемогущий фатум обожал шутить и играть с ними, раз в свои двадцать лет она настолько любила человека, который заставил её пойти на самый тяжкий грех, что бросила ради него всю свою семью.        — Я задумываюсь о том, как бы отреагировала другая я, та, которая ещё не попала в Кеттердам. Порой мне бесконечно жаль её, — рассеянно подытожила поёжившаяся Инеж, вспоминая ту не ведавшую горечи смертей девочку, которую ещё не украли работорговцы. — Она была бы разочарована, узнав, какой ей придётся стать через пару лет. Возможно, она уже тогда боялась бы того, кем станет. И знаешь, что самое главное? Если бы я не пошла против того, чему меня учили в детстве, Кеттердам убил бы меня. Меня удерживало только желание вернуться домой, хоть я и не знала, как отреагируют мои родители, когда я расскажу, на что пошла, чтобы снова увидеть их.        Каз молча слушал её, всё ещё разглядывая горизонт, и в этом безмолвии она не могла разобрать, какие эмоции он испытывал от её тирады. Не могла понять, какие мысли роились в его черепной коробке.        И вдруг его плечи опустились, и сам он, доселе сановито стоявший на фоне могучих высокорослых сосен, внезапно сгорбился и утерял всю свою былую помпезность.        А в следующее мгновение он сказал то, отчего Инеж поначалу подумала, что ей послышалось, что его слова лишь слуховая галлюцинация:        — Прости.        Она объяла недоверчиво-вопрошающим взором его высокий силуэт и слегка нахмурила брови, когда её ответом послужил вопрос:        — За что простить, Каз? — озадаченно полюбопытствовала Инеж.        — Мне жаль, что ты стала такой. Что я сделал тебя такой, — на тяжёлом выдохе проговорил Каз. — Но в одном ты права: не уничтожь я в тебе ту девочку, которая беспрекословно слушалась своих святых и не смела даже подумать о том, чтобы найти защиту в оружии, то Кеттердам не дал бы тебе и шанса выжить. Он убивает таких самыми первыми, и я лучше заставлю тебя пройти этот путь, злиться и на меня, и на себя, чем позволю разделить участь моего покойного брата. Он был таким же, как и ты когда-то, и потому этот город не пощадил его.        Приглушенно закряхтев, Каз повернулся к ней, и как бы он ни старался, а от Инеж скрыть того у него не вышло: его нога снова болела.        — Знаешь, что интересное? Мы, по сути, квиты, — он невесело усмехнулся, будто бы специально не заметив её недоуменный взор. — Я всегда легко переживал, если кто-то из банды погибал во время заданий. Думал, что на один голодный рот меньше. Всегда ведь можно найти замену, всегда ведь кто-то захочет примкнуть к нам. А потом, в восемнадцать лет, когда по моей неосмотрительности погиб то один, то второй, то третий, я начал понимать, что эти потери даются мне тяжело. Что если бы не твоё влияние, мне было бы намного легче.        Трость его упёрлась в почву, и Каз, неудачно стараясь прикрыть усилившуюся хромоту, проковылял в сторону, проходя мимо неё.        — Бывало, — продолжил он не враз, — я сидел в комнате, не желая никого видеть, и думал о том, что ты со мной сотворила. Я ненавидел это. Ненавидел это чувство, когда тяжело кого-то терять. Может, это такое изощрённое наказание за то, что я когда-то сделал с тобой? Ну, Инеж? Ты идёшь?        Но нет, она не шла. Она так и сидела, опечалено взирая на людей, которых они с Казом вчера лишили жизней. Одного из них она убила с небывалой яростью, не мешкая ни секунды, понимая, что если даст ему задержаться на этом свете ещё хоть немного, то сама умрёт.        Если не физически, то морально.        — Я могла отпустить его, — Инеж бегло повернула голову к первому советнику, тому, со рта которого всё ещё выпирал Владимир. — Могла пройти мимо и ждать дня мести. Не брать грех на душу, позволив ему остаться живым. Напомнить себе, что у меня ещё будет возможность отомстить. Пока я не попала к Отбросам, убить человека для меня было самым настоящим преступлением, даже если это ради возмездия, но потом… потом я вспомнила нашу банду. Вспомнила всех, кто погиб в ту ночь, кого сожгло, а кого задавило. Они не заслуживали быть убитыми. Они были моей семьёй, Каз. Уже это сподвигло меня накинуться на него с оружием.        В метрах от них, будучи свидетелем необычной сцены, раскатисто каркнул ворон, вскоре пронзивший тишь утреннего леса взмахом крыльев и устремившийся прочь.        Инеж посчитала его появление в этот момент как никогда символичным. Будто ютившаяся рядом птица наблюдала за ними глазами одного из членов их банды.        — Джеспер был мне как старший брат, — горестно вздохнула она, поочерёдно вспоминая каждого. — Аника была моей ближайшей подругой, особенно в те дни, когда Нины не было рядом. Красный Феликс мог в любое время прикрыть спину, я ему доверяла. Танви и Тоола стали мне если не как младшие сёстры, то как дочки, которых я вытащила из корабля работорговцев и за которыми ухаживала, когда они не знали, что им делать.        Каз ни разу не перебил её, пока Инеж всё говорила и говорила, оголяла всю нестерпимую боль, которую приходилось тащить на себе в одиночку.        Терпеть её за двоих.        Чувствовать за двоих, в конце-то концов!        Каз ничего не говорил, но она явственно ощущала его пристальный взгляд на своей шеей, ощущала даже, что он практически ничего не выражал.        Когда Инеж закончила, то всё ещё не оборачивалась к нему, не смотрела на него, теряясь в бессмысленной вязи отчуждённости. Всё сидела так между мертвецами, глядя на то, насколько сильно контрастировала их обесцвеченная разорванная плоть на фоне благодатно зеленеющей поверхности земли, будто жизнь и смерть столкнулись в не познавшей ни начали, ни конца бойне.        И тогда она услышала, как Каз шагнул.        Не от неё.        К ней.        И уже от того в душе теплилось извращенное и страшное утешение. Оно неправильное, оно должно было терзать её похлеще всяких ножей, но она всё равно чувствовала немыслимое успокоение.        — Каждый был частью семьи, огромной вороньей стаи, — Каз говорил так, будто за его плечами таились в вечности годы бесценного опыта, будто глаза его повидали, а уши услышали такое, что его более ничем не ошеломить, ничем не сломить. — Мы были брошены, мы потерялись, сбились с пути, и потому находили спасение один в другом.        Он безразлично оглянул бездыханно валявшихся перед ними советников. Его стальной взор заблестел тёмными яшмами в свечении утренней сферы, а контуры высокого угловатого тела солнце словно очертило своими золотыми лучами.        — Джеспер годами был моим револьвером, который всегда выстрелит в обозначенную цель. Я в этом никогда не сомневался, — будничным тоном заговорил Каз. — Аника была бумерангом, который взлетит в небо и вернётся через пару секунд, чтобы разбить черепа моим обидчикам. Ротти был бесценным добытчиком быстрой информации. Пим — вестником новостей, хороших и плохих.        — А я — твоим кинжалом, — отрешенно подытожила за него Инеж, знатно теряясь в противоречивых ощущениях. — Кинжалом, готовым впиться в глотку каждому, кому не посчастливится назваться твоим врагом.        Каз вновь затаил непростительно-долгое и напряжённое безмолвие, прерываемое лишь отдалённым щебетом пробудившихся ото сна жаворонков да скворцов.        И в молчании в этом в одночасье так много и так мало.        — Ты не кинжал, Инеж. Ты — трещина в моей броне.        И тогда он отвернулся от неё, готовый оставить это проклятое и поросшее смертью место, а Инеж, подождав немного, медленно встала на ставшие ватными ноги и последовала за Казом. Куда — не спрашивала, хотя варианта иного кроме всё ещё слишком чужого для неё дома им более не предписано.        Нет, она знала это. Знала с восемнадцати лет, когда Каз вдруг признался, что на Велгелюке её украли только потому, что за пару мгновений до возможного нападения он опрометчиво взглянул на неё, чем воспользовался Ян Ван Эк.        У Каза, как и у любого нормального человека, — и неважно, что он сам нормальным не был — были слабости.        Одна из них — он ненавидел прикасаться к человеческой плоти, живой или мёртвой, но этот изъян Каз до определённого возраста умело скрывал за перчатками, которые враги принимали не иначе, как за попытку придать себе величия и таинственности, и оттого никто не мог использовать то в свою пользу.        И только Инеж знала их настоящее и вовсе не эстетическое предназначение.        Но даже когда этот дефект почти исчез, когда касание перестало откликаться дрожью или приступом тошноты, у Каза всё ещё оставалась одна единственная слабость: она.        Её-то не спрячешь за перчатками, даже если очень захочется, не скроешь за семью замками, и сколько кинжалов ей не выдавай, сколько не именуй их в честь всепрощающих святых, Каз никогда не сможет пообещать, что ей по пути не попадётся противник посильнее, у которого её оружия не вызовут ничего, кроме приступа самодовольного хохота.

* * *

       Первое, что встретило Инеж в окружении стен их нового-старого дома — распространяющийся по всему первому этажу незримым шлейфом аромат кофейных зёрен. И оттого что-то спонтанно да без излишних предупреждений схватило её за самое живое и бившееся схваченной в клетку краснопёрой птичкой, сдавило всё до невыносимых ощущений и оглушительной ломоты прочных позвонков.        Так, как ей всё ещё помнилось, пахло в Клёпке, когда стены её всё ещё прочно стояли и служили домом для Отбросов. Когда солёный запах бушевавшего в километрах моря ослабевал, Инеж спросонья чуяла, как ноздри щекотал аромат свежего кофе, который Каз заваривал себе по багровеющим рассветам. Она в те времена, если сон не оказывался сильнее, ловко пробиралась в его комнату, а он, ожидаемо, и не противился её компании, лишь деланно ворчал, хоть она и знала, что это напускное: на деле, Каз никогда не отказывался от её присутствия рядом с собой, если только ему не приходилось пребывать в психологическом мытарстве, которое побуждало закрыться от всех вокруг.        — Я сварил кофе, — это было первое, что он сказал после того, как они прошли путь до дома. — Присоединишься?        Инеж сделала вид, будто тщательно раздумывала над его предложением.        — А сахар есть? — с энтузиазмом спросила она, на что Каз, коротко усмехнувшись, достал из шкафа небольшую сахарницу.        — Ты же знаешь, что горький кофе я не терплю.        Когда он разлил напиток по чашкам, когда она прикрыла глаза, бесшумно вдыхая терпкий аромат, ей подумалось, что в до этого омраченной смутой атмосфере впервые витал покой.        Опрометью Инеж посмотрела на Каза, оперевшегося на чугунную плиту и безмятежно взирающего на живописный вид из окна. Разглядела разглаженные черты его спокойного лица, что до вчерашнего вечера оставалось апатичным к жизни, и сам он, как ей подумалось, источал умиротворение.        Такой Каз неосознанно давал ей надежду, что ещё не всё потеряно.        Они допили кофе в полном безмолвии, прерываемом птичьей трелью за окном.        Через две недели вместе с цветением первого подснежника в Кеттердам нагрянет апрель, и в одночасье с весенним блаженством в Инеж ввысь тянулась, как будто ведя борьбу за существование, непобедимая вера.        «А если бы мы все были здесь?» — вдруг задумалась Инеж, отодвигая от себя чашку.        Она представила, какой кавардак был бы в этом доме, как каждый шаг сопровождался бы чьими-то воплями и криками, что никакого личного пространства и в помине не было.        Как они все боролись бы за ванную и кровати, по вечерам кидая жребий из наточенных костей убитых советников.        Аника принялась бы вовсю тыкать каждому в лицо, что она, как никак, девушка, и что не по-мужски заставить её спать на коврике, а Горка панибратски занял бы себе целую кровать, махнув на указание, что ему стоило бы разделить её с кем-то. Ротти с Пимом, и не надеясь получить постель, послушно улеглись бы на полу, лишь бы их никто не отпинал за внезапную смелость, а Джеспер… Джеспер назло всем заснул бы в ванной, которую он предварительно закрыл бы на ключ, чтобы после специально игнорировать товарищей, вопящих за дверью, что им срочно нужно воспользоваться его новой комнатой по личной нужде.        Инеж подумала, что это звучало прекрасно, но в реалии в этом доме жили только они с Казом, а с ними, как по соседству — нежеланная тишина, которая пробегала чёрной кошкой и которую она всё пыталась потревожить.        — С одной стороны…        Каз заговорил так неожиданно, что Инеж встрепенулась, услышав его скрежетавший голос.        — …не так уж и плохо, что эти советники оказались в лесу. Если, конечно, не считать того, что тебя ранили, — заключил он, спешно прополоскав чашку. — На двух меньше. Хоть какая-то фора.        Она не бесхитростно улыбнулась уголком рта.        — Рассматриваешь как вариант ждать, пока каждый из них будет приходить сюда, чтобы мы их прикончили? — безукоризненно поинтересовалась Инеж.        — О, нет, — степенно отвергнул эту идею Каз, от размышлений не обративший внимание на то, что её вопрос являл собой обыкновенную колкость. — На это могут уйти годы. И я не знаю, какие планы у Вегенера по истечении срока правления.        — Он ведь может продлить срок, не так ли?        Каз коротко кивнул.        — Он может неплохо заплатить анонимным лицам для того, чтобы за него проголосовали на следующих выборах, и тогда одолеть его будет ещё сложнее, — с долей презрения добавил он. — Я даже уверен, что Вегенер уже сделал это во время тура. Сомневаюсь, что корону он получил честным способом.        Инеж опустила задумчивый взор на дно опустевшей чашки.        И правда: политик при немалых деньгах, один из стражей самого продажного на карте государства, да ещё и который вскоре намекнул о своих намерениях избавить Керчию от такого, как Каз Бреккер — что ему мешало подкупить весь Совет и возжелавших кучу крюге бедняков, чтобы те собственноручно выстроили ему дорогу к трону и помогли ровнее водрузить на голову венец? Что ему мешало тем же способом продлить себе срок, чтобы не оставить противникам малейшего шанса одолеть его?        «А если народ устанет носить кляп и начнёт протестовать?» — подумала Инеж.        Иногда она всерьёз думала, что керчийцами можно бесконечно помыкать, играть с ними, как с безвольными куклами, на конечностях которых завязаны в тугой узел невидимые нити. Дёрнешь — они дёрнутся в ответ, а воспротивятся этому рабству только если им заплатят за это. В случае ином им останется лишь терпеть, и только сейчас Инеж думала, что это терпение не играло им с Казом на руку.        Наконец-то Каз прервал её раздумья:        — Давай я осмотрю твою рану, — буднично произнёс он, приготовившись прошествовать к ней.        Инеж же отмахнулась.        — Всё хорошо, Каз, — задорно уверила она, для полнейшей демонстрации дёрнув плечом, из которого ещё вчера торчало отравленное орудие. То отозвалось болью, но не столь сильной, чтобы тревожить Каза. — Почти не болит. И если что-то случится, то я не настолько плоха в целительстве и смогу помочь себе.        Инеж проговорила это с душевным подъёмом, за последнее время бесследно улетучившимся в пропасть, но стоило ей посмотреть на Каза, как она тут же пожалела о сказанном.        Он застыл с полупротянутой рукой, так и не дойдя до неё. Он стоял так от силы пять секунд, пока не приосанился в итоге, пока в молчании этом она не уловила, как его взгляд сковала недавняя образцовая и жалящая нутро лютая вьюга, которая сутками изводила ей рассудок и душу.        И Инеж, нехотя так, одновременно с замиранием мгновение назад необузданно клокотавшего сердца, поняла одно: тот Каз, запиравшийся от неё почти на весь день и не говоривший ничего, помимо парочки дежурных и ничего не выдающих фраз, снова вернулся. Того Каза, который ещё вчера трясся над её искалеченным телом, успокаивающе поглаживал ей обмякшую от слабости ладонь и бережно целовал взмокший от жара яда висок, она вновь бесследно потеряла и обрела того, кто снова примется безостановочно отвергать её.        — Хорошо, — практически бесцветно отозвался он, прежде чем неторопливо обойти стол и покинуть кухню.        Схватившись за спинку стула, Инеж моментально обернулась к нему, провела не верящим, просто не желающим принимать происходящее за правду взглядом его удаляющуюся фигуру и всеми силами старалась проглотить застрявший в горле ком обиды на судьбу.        «Вернись» — хотела она сказать, взмолиться ему вслед, но язык заплёлся в тугой узел и не позволял словам донестись до него.        «Вернись».        «Не запирайся от меня».        «Не бросай меня снова один на один с моими монстрами».        Но эти мольбы останутся не озвученными, останутся нетронутой тишиной среди голых дубовых стен, а беззвучно вскоре вспыхнут каплей росы, превращаясь в одно громоздкое звенящее ничего. Они не дойдут до Каза, который опять отстранялся от неё, опять оставлял самой тащить на себе бремя горя от потерь и воздвигал стены, которые по привычке придётся рушить ей.        Инеж виновато прикусила губу: Каза заставила вернуться в прежнее состояние только забота о ней, только лечение её пореза и обещание перед почившей бандой удержать её в этом мире, не дать себе стать последним выжившим в этом аду Вороном.        Ей не стоило блистать самостоятельностью именно сейчас, не стоило отбирать у Каза то, что однажды уже вернуло его к жизни.        И ещё больше Инеж убедилась в этом тогда, когда со второго этажа донёсся стук закрывшейся двери.

* * *

       Прошёл час.        Два.        Шесть.        Каз так и не вышел из комнаты.        За три года Инеж привыкла к этому, к тому, что он скорее запрётся от неё, останется в одиночестве со страхами и жизненными невзгодами, чем позволит ей разделить всё это с ним.        Легче от того так и не становилось, хоть и воздвиглось губительное привыкание.        Когда над шеренгами игольчатых крон вспыхнул величественным пожаром оранжевый закат, сидевшая на подоконнике Инеж случайно увидела из окна, как он шествовал в глубь затаившего безмолвие леса. В руке, свободной от трости, Каз держал лопату, и она была почти уверена, что та предназначалась для закапывания так и оставшихся недалеко от озера трупов советников. Они и без того оставили их так, на залитой кровавыми лужицами почве, на непростительно-долгое время. Они рисковали подобно неопытным бойцам: поблизости могли оказаться и другие советники, которые наткнулись бы на своих убитых коллег. Можно было свалить то на нападение медведей или волков, но достаточно увидеть неподалёку окровавленную трость Каза Бреккера, как те тут же сопоставили бы всё в общую картину, после чего лес утерял бы для них былой гарант безопасности.        Не будь она тогда ранена, не будь Каз настолько поглощён оторопью за неё, первым делом он бы позаботился о том, чтобы замести следы жестокой битвы и не дать ни одной живой душе догадаться, что самый разыскиваемый человек столицы скрывался где-то здесь.        «Он мог взять меня с собой, я бы закопала второго» — подолгу размышляла Инеж после того, как он скрылся среди хризолитовой листвы и больше не выглядывал оттуда.        Она подумала, что Каз вёл себя совсем как самоуверенный мальчишка, раз играл с огнём, идя в одиночку. Подумала, что вероятность встретить ещё одного бредущего по лесу советника обернётся для него крахом, но мигом отдёрнула себя: за его плечами годы кровопролитных и по-истине ожесточенных драк, которые выковали в нём не знающего слабины и пощады бойца. За годы в Бочке его калечили так, что порой Инеж с трудом верила, что он до сих пор жив и что его аферы не оставили Казу никаких травм, кроме вывихнутой и всё ещё досаждавшей ему ноги. Калечили так, что однажды она всерьёз засомневалась в мысли, что он доживёт хотя бы до тридцати, а не помрёт в суматохе рокового боя, дабы передать звание самого опасного человека Бочки другому.        Когда Каз не появился полтора часа спустя, Инеж улеглась щекой на скрещенные на подоконнике руки и прикрыла глаза.        — Будь осторожен, — бесшумно прошептала она в пустоту, и в ответ ей ветер мигом подул из ниоткуда.        Инеж отныне и навеки презирала этот знак, свидетельствующий о том, что некто сверху якобы услышал её молитвы и обещал прислушаться к ним, решить, помочь ей или нет. Она ведь когда-то уже просила, молила уберечь их всех от гнета властей, но святые, до которых наверняка дошла её короткая и простая мольба, не посчитали то за что-то серьёзное и позволили Отбросам, всем до единого, погибнуть едва ли не сразу, как она попросила у них о помощи.        «По крайней мере, — горько подмечала Инеж, которой от этой мысли легче всё равно не становилось, — они скончались не мучительной смертью. То, наверное, было быстро. Быстрее, чем умирать от чумы».        Вместе с залившим поднебесье тёмным пурпуром грядущего позднего вечера появился и Каз, идущий по залитой звёздным свечением тропе к дому. Инеж разглядела его резкие очертания ещё на окаймлённом фиалковой полосой горизонте, и за увиденным последовала насилу успокаивающая мысль, что теперь выглядел он чуть более бодрым, чем когда в энный раз заперся в комнате.        Ей, по-детски лелеющей иллюзорную веру, что однажды он перестанет скрываться от неё и расскажет, что его безостановочно гложет, хотелось схватиться за это мгновение и ринуться к нему, попытаться удачу и убедиться, что его удалось вырвать из оков бесстрастия.        Когда уже подходивший к крыльцу Каз поднял голову, когда посмотрел на неё, словно выискивал, — или же знал, что она следила за ним — Инеж сказала себе, что иной возможности уже, быть может, не попадётся. Проворно юркнув к лестничному проёму, она несмело высунулась, поборов краткий позыв оставить Каза и, уподобившись ему, самой закрыться у себя.        Инеж услышала, как дверь открылась, как шум его грузных шагов ещё на втором этаже отзывался тяжёлым гулом, и вскоре раздался лязг соприкоснувшейся с древесиной стали.        Кажется, он уронил лопату.        И, возможно, не задумайся она об этом в столь неподходящий момент, то заметила бы во мгновение ока, что первым делом стоявший в метрах от лестницы Каз смотрел на неё, скрытую в сумраке тёмного угла.        «Что ж» — это единственное, о чём Инеж подумала, и миг спустя неспешно спустилась вниз, выходя из окаймления теней на слабый свет.        Её не окатило ледяной водой, но рябь холода прошлась по телу, испещряя руки в гусиную кожу. Она не знала, что сказать, что спросить, да и хотел ли Каз о чём-то с ней говорить, или же в его планы входило снова просидеть одному в соседнем помещении, чтобы на следующий день — да и то в лучшем случае — они столкнулись по чистейшей случайности на кухне?        — Что будем делать с трупами? — спросила Инеж, будто против своей воли, будто её телом кто-то управлял, и спросила так, будто она не догадывалась, что он уже позаботился о них.        Да и кто мог отрицать, что лопата могла понадобиться для какого-нибудь другого дела, хоть Инеж и уме не могла приложить, какого именно?        Но Каз не подал никакой оживлённой реакции на её вопрос.        — О них не беспокойся, — беззаботно пожал плечами он, беседуя на такую тему настолько обыденным тоном, насколько он привык это делать. — Я их уже закопал.        И за этим — постылая тишина, не более того.        Безмолвие, которое Инеж прервала насилу слышным и понимающим «а».        «И что же дальше?» — заклокотало в ней яростно, да так, что вскоре оно изнеможенно забилось куда-то в дальний угол, как загнанный свирепым охотником испуганный заяц.        Каз не спешил заговорить, не спешил извлечь из немоты хоть какой-то шум и дать знать, что перед ней всё же живой человек, а не лишённое чувств изваяние. Ей подумалось, что он, затерявшийся в апатии, только и ждал, что говорить будет она, и что после, видя, что ей и сказать толком нечего, он по обычаю молча удалится, забьётся в свой самодельный кокон и будет… будет…        «А что он там вообще делает?» — мрачно подумала Инеж.        Она задумывалась пару раз о том, что мог делать Каз, сутками просиживая в полной изоляции и только изредка, не ориентируясь на определённое время, исчезая на добрые несколько часов.        За все эти дни он только один раз взял её с собой, и ей, хоть и получившей после этого ножом по плечу и чуть было не погибшей от возможного яда на копье, заблагорассудилось принять этот жест вежливости за то, что он готов больше не отстраняться от неё.        Миг.        И Каз бесшумно вздохнул.        Тоскливо малость, и Инеж уловила это в его вздохе вопреки тому, что он старательно прикрывал всё за присущей ему индифферентностью.        И, к её разочарованию, он двинулся к лестнице.        — Каз, — позвала она его, как только дар речи вернулся.        Он остановился, обернувшись к ней через плечо.        — Да? — с хрипотцой в усталом голосе обратился к ней Каз.        Инеж так и стояла перед ним, всего в шаге от него, понимая, что все нужные слова снова предали её и затерялись в этой опротивевшей энтропии скудных ощущений и образов.        Другой вопрос: какие слова знаменовались нужными под эту ситуацию?        — Как ты? — вопросила она, и тут же мысленно посетовала на свою необдуманность.        Даже самое очевидное сродни присущей любому человеку тоске по людям, заменившим семью, Каз утаит, спрячет за семью печатями, как свою самую сокровенную и страшную тайну, и только, возможно, годы спустя осмелится открыться ей, рассказать, что на самом деле он чувствовал в эти часы, в которые предпочитал скрываться от неё как можно дальше.        Он поднял мерцающие опалами глаза к потолку.        Тогда же снова посмотрел на неё.        — В порядке, — ответил он не терпевшим изменений спокойным тоном.        Таким, от которого Инеж хотелось возгореться и сжечь дотла весь дом, весь лес и, если повезёт, весь Кеттердам вместе с королевским дворцом, с собой и Казом, не оставив в этом отвратительно-лживом мире никого, кроме свободно парящих по поднебесью воронов — вестников смерти, которым от неё как раз-таки удалось спастись.        «Да не в порядке ты! Ты не в порядке!»        «Почему ты молчишь об этом?!»        — А ты? — невозмутимо вывел её Каз из гневливых раздумий.        Инеж с трудом заставила себя не фыркнуть недовольно, не спросить, как он смел спрашивать о её состоянии, когда сам так долго умалчивал о своём, прикрывая всё это недоразумение Гезен знал чем.        — Сойдёт, — только и произнесла она.        Каз кивнул.        Поверил ли, или нет — Инеж не знала.        Как бы то ни было, а задумываться об этом так глубоко она не стала хотя бы потому, что была измождена этой длительной молчанкой и чувствовала каждой фиброй, что сдавалась, что могла позволить происходящему плыть по течению.        Не дожидаясь, пока Каз уйдёт первым, Инеж, пытаясь не выдать в себе тревогу, прошла мимо него, поднялась по лестнице и, не обернувшись даже, скрылась в комнате, словно решила найти и свой кокон в окружении сновавшей опасности. Она не слышала Каза на таком расстоянии, — быть может, он так и застыл там, глядя на то, как она исчезла в накрывшей второй этаж темени — но оно и не играло важной роли.        Инеж знала себя, знала, что завтра снова будет хвататься за возможность вытащить его из этого прострационного состояния, но именно в это мгновение она не хотела ничего так сильно, как отгородиться от всех проблем насущных.        Усевшись на кровати, она согнула ноги в коленях и, схватившись за края одеяла, накрыла себя им с головы до пят, погрузилась в полную черноту, скрывающую её от дилемм, которые ожидали её за пределами одеяла. За толщей её Инеж услышала шаги Каза, услышала, как он неровной от хромоты походкой поднимался наверх, и ей хотелось уже вздохнуть жалостливо от осознания, что даже сейчас он предпочитал закрыть на всё глаза и скрыться от неё в свою раковину.        Но что-то вдруг сменилось.        Шаги не отдалились, и Инеж поняла, что он шёл не к себе.        Поняла, не глядя на него, что Каз встал у её порога.        — Инеж? — тихомолком позвал он её.        Она вяло дёрнулась в одеяле, но не спешила вылезти из-под него и не знала, увидел ли он в темноте её шевеление, а если и увидел, то предпримет ли Каз что-то, или же посчитает этот жест за желание побыть одной.        Инеж прислушалась, и слыша то, что он прошёл дальше, обойдя порог комнаты, она могла быть уверена, что Каз таки не отважился сдаться в своём неизвестном намерении. Оказавшись у её кровати, он аккуратно, как будто относился с молчаливым пиететом к её старым страхам и боялся спугнуть, опустился на слегка смятые простыни. Матрас под ней протяжно заскрипел от увеличившегося на нём веса и прогнулся, но Инеж так и не подала виду, что её это могло хоть немного беспокоить. Она не подавала виду, что знала о его присутствии, о том, что Каз в это время осторожно полз к ней, и длилось это ровно до тех пор, пока он не остановился рядом. Пока Каз не приподнял зашелестевшее одеяло и не залез под него к ней, отчего Инеж, не сдержав удивления, глухо ахнула.        За последние часы они не были друг к другу так близко, как в этот вечер.        — Инеж, — снова произнёс он её имя.        Она присмотрелась: одеяльный мрак практически скрывал его черты, делал их нечёткими и расплывчатыми, сливающимися с окутавшей их чернотой, и только благодаря просачивающемуся через плотную ткань проблеску лунного перламутра Инеж удавалось разглядеть, что перед ней всё-таки был он.        И вместе с тем — почувствовать, как что-то внутри до боли заныло.        Она чувствовала: это был Каз, который вскроет все замки мира, который разломает любую, даже самую прочную стену, который убьёт каждого, чтобы добраться до неё. В то же время ей казалось, что одного неосторожного слова достаточно, чтобы потерять его, чтобы он снова ушёл к себе и оставил её так же, как-то происходило все предыдущие дни.        И это страшно. Это страшно до того, что Инеж не хотела о том думать.        Каз повернул голову в сторону. Лунный свет слабо очертил его профиль, залил истлевающим серебром скуластый лик, а кольцо горько-кофейных радужек окрасил в тёмно-бурый.        Инеж мгновенно почувствовала, как её пальцы мелко задёргались от волнения. Её тонкая рука, не торопясь, осторожно потянулась к Казу, мягко легла ему на щеку и ощутила под кожей секундную дрожь — хилый отголосок того, что когда-то прикосновение к человеку отдавалось для него ужасающей тряской и воспоминаниями о распластавшихся под ним трупах. Инеж не могла объяснить, что происходило с ней, какая неведомая сила руководила разумом, но догадывалась, что если не сделает того, если не прикоснётся к нему сейчас, когда ей была выдана такая возможность, то будет невыносимо жалеть об утраченном шансе всё ближайшее время.        Проведя большим пальцем по его нижнему веку, она медленно повернула Каза лицом к себе и оглянула его внимательнее, будто норовя увидеть в осевшей мгле его тёмно-карие глаза.        И затем, в порыве доселе невиданной бравады, подалась вперёд. Махнула на то, что ещё минуту назад хотела сдаться. Не оставила ни единого миллиметра между ними.        Поцеловала его, прижалась к его губам, своими же чувствуя, как он дрогнул от неожиданности, как на краткий и едва различимый в пучине ощущений миг старые фобии без всякой пощады напомнили о себе, чтобы тут же взять и исчезнуть, точно их никогда и не было.        Это не тот поцелуй, самый первый, который они разделили в конце февраля. Не тот, смазанный и неуверенный до того, что щёки рдели от робости и сбивчивого желания сказать, что в следующий раз будет лучше.        Не невинный.        И не любовный, отнюдь.        Он полон горечи потерь и одиночества. Он — отражение всего того, что приходилось чувствовать, о чём приходилось подолгу молчать и тащить грузным валуном, и оттого досадно, что даже их поцелуй был гротескным отблеском всего того, что любая другая пара намеревалась передать через него друг другу.        Возможно, это — всё, что они заслуживали.        Она отстранилась одновременно с подрагивающим на устах преисполненным тоски и бессилия выдохом.        — Каз… — промолвила Инеж полушепотом, слыша его сбитое дыхание.        Каз так ничего и не проронил. В необъяснимой жажде закончить начатое он двинулся ближе, прильнул к ней и поцеловал в ответ, взял руководство над ситуацией в свои жадные руки. Поначалу медленно, как будто боязливо, как будто Каз Бреккер и правда мог чего-то бояться или не уметь, но уже скоро он целовал её более напористо, более требовательно, сжигая всю обветшалую неуверенность и воздвигая на её месте твердокаменную несомненность.        Он невесомо обхватил её талию и придвинул к себе, на что Инеж, углубив поцелуй, рефлекторно опёрлась руками о его плечи.        Происходящее было чем-то из разряда невероятного, чем-то, что походило на мираж, но вспыхивающие раскатистым взрывом ощущения, жгучее благоговение и касания кожа к коже оказывались более, чем реальными.        Более, чем просто будоражившими нутро.        Моя.        Моя.        Каз не произносил этого вслух, никогда не выдавал собственника в себе, но Инеж чувствовала это слово в его обжигающих голую кожу прикосновениях и порыве, с которым он действовал.        Моя.        Они прервались не скоро. Отстранились друг от друга не сразу, но даже тогда, когда Каз собирался сделать это, когда между их лицами вновь появлялось расстояние, Инеж, действуя по зову чьего-то засевшего в голове голоса, — не сердца, оно давно перестало давать нужных советов — без предупреждений кинулась ему на шею, прижалась так, точно могла слиться с ним воедино и исчезнуть, уйти прочь от этого кошмара.        Это, на деле, смешно даже.        У неё не было ничего.        В то же время — этакий когнитивный диссонанс — у неё было всё.        Вокруг неё — смерти да пугающая пустошь, скрытая за красотами лесных простор. Вокруг неё — горечь потери, вязкая и пульсирующей болью выбивающая воздух из сдавленных лёгких.        Рядом с ней — он, одна из двух причин задержаться в этом мире, такой настоящий и до неверия близкий, словно с рождения принадлежавший только ей.        И если ради этого ей стоило остаться в этом аду…        — Ты нужен мне, Каз, — моляще прошептала она ему в шею.        …то она останется в любом случае.        Каз притянул её к себе и зарылся лицом ей в надплечье, когда рука Инеж скользнула вверх, когда пальцы её запутались в его аляповато взъерошенных волосах и ласково пригладили их, касаясь кожи на затылке. Она промолчала о том, что он ощущался изломанным в её руках.        — Я буду здесь столько, сколько ты того хочешь, — наконец-то произнёс Каз. Почти обещание.        Это забавно. Это безумно.        Это, по сути, невозможно.        Она как героиня какого-нибудь дурацкого и лишённого всякой логики романа. Самого глупого.        Казу же не посчастливилось стать точно таким же участником этого безумия.        Любой на её месте свихнулся бы от отчаяния, сделал бы всё возможное, чтобы найти лазейку и сбежать подальше от этого бестолкового сумбура. Подальше от этого безумца, который настроил против себя всю столицу.        Инеж, напротив, была до безобразия счастлива. Так, как не была счастлива, наверное, никогда прежде.        В их маленьком мире, разрушенном и медленно строящемся на обломках былого…        — Я хочу, чтобы ты был со мной всегда, — призналась Инеж, необычайно мягко целуя его за ухом. — Ты всегда будешь нужен мне, Каз. Это неизменно.        …у них было почти всё, чего они нуждались.