Флешбэк 15.

       Через приоткрытое окно озорной солнечный заяц проворно подкрался по щербатому полу, запрыгнул на смятую постель и соскользнул по вылезшим из-под одеяла бронзовым стопам.        Сквозь полудрёму Инеж уловила, как нечто прикрыло собой блестевший в километрах от земли солнечный шар и накрыло её невозмутимое лицо тонкой полосой тени. Это самое нечто оказалось пальцами, почти неосязаемо прошедшими по её щеке и аккуратно, точно боясь разбудить неосторожными действами, заправившими выбившиеся из длинной косы смолисто-чёрные пряди за ухо. Прикосновение было родным и безопасным, вселявшим в неё призрачную надежду, что всё будет хорошо.        Инеж дёрнула затрепетавшими испуганным мотыльком веками, чтобы вновь открыть их, увидеть омытый золотом утренний мир.        Она увидела напротив Каза, чьи пальцы всё ещё лежали на её щеке, касались её выбившихся волос, кожи, согретой похолодевшим к людям солнцем. Увидела его глаза, в столпе лютикового свечения напоминавшие колотые грецкие орехи. Увидела пламя, там, в глубине его живого взгляда, в котором она заживо горела. В котором Инеж хотела гореть. В котором она до режущего отчаяния хотела сгореть дотла, до перламутрового пуха из горячего пепла, остаться в нём навсегда и исчезнуть из этого безобразно-лживого света притаившейся в тёмном углу мышью, но вместе с тем, прося у невесть кого слишком много, она хотела остаться с ним.        Она подвинулась ближе к нему, всем своим маленьким телом прильнула к Казу так, чтобы было удобнее обнять его за сильные плечи и, прижавшись щекой к его шее, потереться носом о границу волос за ухом.        И выдохнуть то ли облегчённо, то ли тяжко, чтобы выдох касался огнём кожи:        — Ты нужен мне, Каз.        Он знал это. Инеж в этом не сомневалась. Она-то сама позаботилась о том, чтобы он знал это и зафиксировал кровавыми гвоздями в сознании не требующими доказательств словами.        Инеж шептала это молитвой вчерашней ночью, когда одеяло служило им убежищем от возжелавшего уничтожить их внешнего мира. Когда она сидела, обняв его за шею, прижав его к себе и самой прижавшись к нему так, будто если хоть немного ослабить хватку, то Каз снова обрамит себя в холод и уйдёт, а между ними встанет, как и до этого, несокрушимая стена.        От этой мысли становилось страшно. Эта мысль погружала с головой в ледяную воду, в зыби которой из непроглядной глубины высовывалась исполинская лапа чудища и, схватив трепыхавшуюся жертву, тащила на дно, и чем дольше то длилось, чем чаще они были порознь, тем стремительнее увеличивались риски, что в один день ей больше не удастся выплыть на сушу и сделать вдох. Потому Инеж ни секунды не отпускала его, сжимала в полных тоски объятиях сильнее, будто не смела дать ему хоть малейшей возможности уйти и оставить её одну, потому что знала, знала, Гезен и святые подери за все её сомнения и страхи, что не выдержит, если после всего случившегося Каз снова запрётся от неё.        Инеж помнила, что не отпускала его до последнего. Помнила, что скоро поцелуи стали увереннее, что она уже лежала на кровати, а нависший над ней Каз с редкостной нежностью целовал её то в щеку, то в шею, с невероятной точностью припадая разгоряченными губами к бьющемуся под слоем кожи пульсу, в тростниковые ключицы, а она всё не отпускала его. Она просто не могла позволить себе этого, пока её всё-таки не заволокло в сон, в котором Инеж уже не могла разобрать, был ли он всё ещё в её руках или давно ушёл к себе. В это мгновение, когда умиротворение рассеивало все кошмары, она вновь чувствовала себя в столь чуждом для души месте так, будто именно здесь ей судьбой и суждено находиться: в покрытых мраком закоулках Кеттердама, в старой потрёпанной комнатушке Клёпки, в доме посреди соснового леса или в темнице самого короля, узурпировавшего страну только для того, чтобы свести с ними счёты — каждое из перечисленного являлось её местом, если рядом был он.        Одной рукой Каз прижал её к себе, пока второй, найдя опору в матрасе, он помогал себе принять сидячее положение.        И тогда, присев, он обнял её сильнее, не оставив даже самого малейшего расстояния между их телами.        — Я знаю, — на выдохе изрёк Каз, — и ты мне нужна, Инеж. Всегда будешь нужна, даже если иногда тебе будет казаться, что это не так.        Его долгожданные слова мягко убаюкивали, проникали в неё, согревая измученную затянувшимся постылым молчанием душу, и ей показалось, что умолкшее сердце раскрылось бутоном некогда желавшего завянуть прекрасного цветка. Изводившие её сутками прикроватные монстры гибли, исчезали в устрашающее никуда со срывающимся на болезненные крики рёвом, замирающих на устах ледяной коркой. Инеж слышала их, словно всё пространство соткано из их мучений и воплей, чувствовала, как их монструозные лапища тянулись к ней, чтобы унести за собой.        И ей бы испугаться, ей бы как маленькой девочке спрятаться где-нибудь и сдавленно, как в бреду, молить святых о пощаде, но она не боялась.        Она в безопасности.        Она в руках Каза — в самой надёжной крепости.        Всё ещё не желая отстраняться, не желая отпускать его, Инеж приподняла руку, лениво выводя пальцами невидимые узоры на шее Каза и неторопливо скользя к волосам, путаясь в них, перебирая и то приглаживая, то ероша сильнее.        Неожиданно её пронзило стальным серпом очередное воспоминание, очень давнее, события которого произошли неделями позднее, когда она уже смирилась со своим новым амплуа в Бочке: кеттердамские трущобы окутало трупным смрадом и пеленой молочно-сизого тумана, а перед ними, у ног Каза, скрючившийся на сухой земле Отброс, осмелившийся предать своего лейтенанта и по итогу умиравший от его же не познавших пощады рук. Валявшийся перед ними бедолага походил не столько на человека, сколько на смачно сквернословившее и отхаркивающее кровянистые сгустки недоразумение, которое рисковало получить перед смертью сапогом по шее (да и то, если так подумать, подарок судьбы: уж лучше хруст костей да быстрая кончина, чем часами так ничтожно помирать).        Инеж помнила, что хотела кинуться ему на помощь, но остановило её только то, что тогда она немедля отправится за ним в царство мертвецов, потому что Грязные Руки её жалеть не станет. Инеж помнила, как Каз, напоследок пренебрежительно пнув того по и без того треснутым рёбрам, повернулся к сопровождавшим его членам банды и сквозь сжатые зубы, ненавистно так, чтобы никому больше не пришло в голову ослушаться его, приказал каждому из них запомнить, что бывало с предателями.        Инеж помнила, что Каз тогда смотрел на неё, будто мог заподозрить её во лжи и мятежных планах, будто взглядом хотел сказать: «знай своё место, Призрак».        И где оно, спрашивалось?        Где её место, о котором он рвал глотку до асфиксии, не говоря ей ни слова, просто высекая этот вопрос волевым твёрдом взором?        Годы спустя, сидя в затишье соснового леса в руках Каза и слыша, ощущая всем своим естеством, как билось его сердце, Инеж думала, что знала ответ.        Он отстранил её медленно, но от того менее внезапным для неё его действие не становилось. Инеж хотела обратно, хотела снова спрятаться в свою крепость, быть ближе к нему ещё хоть минуту, потому что долгие дни порознь не остались без последствий, но в следующую секунду Каз сам притянул её к себе, слегка подзабытыми движениями ловя и целуя её губы.        И всё вдруг становилось правильным, таки-и-и-им правильным, что происходящее за пределами комнаты деформировалось во что-то абстрактное и нереалистичное.        — Вчера был… очень тяжёлый день, — горячо прошептал Каз в неспешно прерванный поцелуй.        Совладав с прерывающимся дыханием, с тем, с какой необузданной скоростью отбивало вовсе не ритмичный гул её обезумевшее сердцебиение, Инеж сглотнула ком, застрявший поперёк горла с того момента, как её нога впервые ступила за порог этого дома.        — Не только вчера, Каз, — её руки невесомыми движениями скользнули по его горлу, задев выпирающий кадык, по ключицам, чуть ниже, по груди, останавливаясь где-то под клетками рёбер. — Каждый день… каждый с тех пор, как мы оказались тут, как ты закрывался. Может, немного раньше, — Инеж слегка нахмурила брови, оглядывая свои пальцы, контрастировавшие на фоне иссиня-чёрной рубашки Каза. — Я… не знаю, как это объяснить. Я будто чувствовала, что что-то будет не так. Постоянно чувствовала тревогу, ещё с того дня, когда Пим принёс первое письмо от Вегенера.        Каз со свистом вздохнул, перемещая руки ей на локти.        — Почему ты мне не рассказывала, что тебя что-то тревожит? — спросил он, как если бы она таила от него что-то пострашнее, как если бы к ней, пятилетней и мало что соображающей, обращался отец.        Опешив поначалу, Инеж резко подняла на него ожесточившийся взгляд.        — Какой интересный вопрос. А почему же ты мне все эти дни не рассказывал о том, что что-то тревожит тебя? — обвиняюще вопросила Инеж.        — Очевидно же, тебе тяжелее переносить такие вещи, — как ни в чём не бывало ответил Каз.        Явно ожидавшая от него другого ответа, Инеж, дёрнувшись, отвела взор.        — Это… — она замялась на миг, якобы с интересом оглядывая складки на одеяле. — Это не совсем то, что я ожидала услышать. Как будто мои переживания значат больше твоих. Будто своими ты пренебрегаешь.        — Инеж, послушай, — резче предполагаемого произнёс Каз, в противовес голосу осторожно повернув её лицо к себе, — я годами справлялся с любыми переживаниями, любыми страхами и прочим. Я научил себя быть независимым от людей, учил себя не привязываться, не искать понимания и поддержки, полагаться во всём на себя. Ты — нет. И я не хочу тем самым сказать, что ты слабее меня. Ты одна из сильнейших духом девушек, которые мне попадались.        — Но? — обречённо спросила Инеж.        — Но ты всё равно нуждаешься в этом больше, чем я, — Каз говорил так, точно это изначально самое очевидное утверждение. — Тебе нужна помощь. Тебе нужна поддержка, и потому мне очень жаль, что в столь тяжёлый для нас обоих момент я закрылся от тебя.        — Поддержка нужна всем, — решительно ответила она. — Тебе тоже, что бы ты ни говорил, потому что помимо скорби по нашей банде я начинаю беспокоиться ещё и за тебя всякий раз, как слышу, как хлопает твоя дверь.        Каз приоткрыл рот, пытаясь что-то сказать, — протестовать или нет, Инеж не знала, да и роли не играло — но её указательный палец тут же медленно ткнулся ему в полуоткрытые уста.        Просьба замолчать.        Передать слово ей.        — Ты сказал, что научил себя не полагаться на других, не искать в остальных помощи, — напомнила Инеж, стараясь не раскрыть возможную борозду не до конца заживших шрамов, скрытых за его выпирающими рёбрами. — Но не потому, что ты стремился к самостоятельности. Потому, что было не к кому обратиться, верно?        Его глаза забегали то в один угол, то в другой, и Инеж видела, как проскользнуло в них лёгкое негодование.        Видела, что она попала в обозначенную цель.        — Но сейчас у тебя есть я, Каз, — мягче произнесла Инеж, пока палец утешающе гладил его нижнюю губу. — У тебя есть тот, кто готов тебя выслушать. Кто хочет тебя выслушать. В любое время. Тебе больше не нужно скрывать всё в себе. Я думала, ты понял это за три года.        Цифра «три» вместе с вычурным «года» находилось далеко за гранью её понимания.        Иногда Инеж знатно путалась во времяисчислении: ей то думалось, что она знала Каза всю сознательную жизнь, то казалось, что прошло совсем немного с той поры, как он впервые взял её за руку.        Пока она думала об этом, его длань приподнялась, а пальцы аккуратно, даже близко не переходя на грубость, обхватили её ладонь.        — Я знаю, — Каз звучал спокойно, не срываясь на чопорность. Так спокойно, что Инеж хотела ему поверить. Это была не привычно холодящая невозмутимость, не апатия, вгоняющая в обморочный трепет одним своим звучанием. — Если со мной что-то будет не так, я всегда приду к тебе. А если у тебя будут проблемы, ты придёшь ко мне, даже если я снова закроюсь. Просто выбей дверь.        «Просто выбей дверь» — мысленно повторила Инеж.        Просто выбить дверь.        Просто атаковать его его же тростью.        Просто воскликнуть, чтобы до него наконец-то дошло, как она устала от того, как он прятался от неё всякий раз, как ему становилось плохо.        Инеж изнурённо выдохнула.        Имела ли она право жаловаться? Она ведь, как ни крути, под каким углом ни смотри на ситуацию, всегда знала, — или догадывалась — что с Казом никогда не будет легко. Не только потому, что он годами был утопленником своих кошмаров. Не только потому, что он истинный эмиссар поросшего холодом безразличия.        Кошмары можно отогнать. Инеж-то знала, что Каз боялся своих демонов, в то время как его демоны боялись её.        Безразличие могло исчезнуть с годами. Инеж-то помнила, что в первые месяцы, как её корабль уносило волнами кеттердамских вод, уводя на охоту за работорговцами, Каз умело делал вид, что для него это ровным счётом ничего не значило, когда на деле он не хотел отпускать её.        Против остатка, являющегося в облике его излишней самостоятельности и мазохистской склонности подкидывать ветки в костры, которые жгла измученная душа, Инеж не в силах состязаться.        В её возможностях только молиться и надеяться, что Каз будет в порядке.        — Инеж.        Тихий зов вывел её из раздумий.        Инеж пару раз быстро-быстро моргнула, прежде чем взглянуть на изучающе оглядывающего её Каза.        — Да? — обессиленно отозвалась она.        — Есть ли что-то ещё, что ты хочешь мне рассказать?        Что-то ещё?        А что Инеж могла рассказать?        То, как она подолгу сидела на кровати, боясь пошевелиться и тем самым нарушить тишину, в которой можно уловить его движения и понять, что он там делал, будучи в полной сиротливости с собой и своими мыслями? То, как она с замиранием рассеченного в кровь сердца вслушивалась в стук его двери и думала, что это он искал её, что он нуждался в ней, а она не могла догадаться об этом раньше? То, как она в порыве ужаса чуть было не ворвалась к нему, когда увидела, что принесённый им окровавленный нож отсутствовал, а сам он не только не выбирался из комнаты приличное время, а ещё и не издавал ни единого звука, будто давно решил всё одним взмахом лезвия?        То, как она в одиночку терзала себя тоской по смерти всей банды?        Но вместо этого Инеж, вновь прильнув к нему, зарылась одной рукой Казу в тёмные волосы. Попытавшись отвлечь себя от гнета скорбных мыслей, она подумала о том, как бы выглядел Каз, если бы он не зализывал волосы назад, но воображение, привыкшее к его обыденному образу, всё никак не могло показать ей такую картину.        — Когда ты дал мне алкоголь, когда я опьянела, — начала Инеж, всё ещё чувствующая неловкость от давно забытой ситуации, но вместе с тем и преисполняющаяся благоговением от воспоминания того, как Каз стиснул её руку в ответ на её касание, — мне показалось, что воспринимать все несчастья стало легче. Что моё сознание отгораживало меня от осознания, что я потеряла почти всё.        Не глядя на Каза, Инеж всё равно чувствовала, что он с особой внимательностью слушал её, и поняв, что она сказала всё, что хотела, понимающе кивнул.        — Ты… — прохрипел он от сухости в горле, и, прокашлявшись тихо, продолжил: — Ты хочешь ещё раз выпить? Я могу открыть тебе вино. Оно на вкус будет получше коньяка.        Инеж незатейливо усмехнулась.        Впервые за последнее время.        — Нет-нет, — бодро заверила она его. — Второго такого раза я не переживу. Под утро у меня уже болела голова.        Зарывшись в волосы на его затылке, Инеж неожиданно провела пальцами вперёд, так, что теперь не аккуратно торчавшие пряди комично свисали ему на лоб и слегка прикрывали глаза. Глядя на неё, сдерживающую выцветающую на лице полуулыбку, Каз нахмурился в неправдоподобном негодовании. Инеж же с трудом сдержала застрявший на языке смешок: могла ли она подумать в шестнадцать лет, что однажды будет так бесстрашно портить и без того испорченную причёску стоически терпевшего эти мучения Каза Бреккера, который в те времена не скупился бросить ей вслед, что если она не явится на задании, то он с лёгкостью найдёт ей замену?        — Просто хочу сказать, — мигом посерьёзнела Инеж, вспоминая, о чём они только что говорили, — что мне это помогло немного отвлечься. Как будто… знаешь… будто ты очень долго катишь тяжёлый камень по горе, но он откатывается и исчезает где-то внизу, а тебе от этого намного легче. Будто проблема была, а потом её не стало, хотя она есть, потому что ты знаешь, что тебе всё же надо было дотащить этот камень.        Неожиданно в глазах Каза прошмыгнуло нечто, напоминавшее строгость.        Инеж встрепенулась, удивлённая столь внезапной смене настроения, как вдруг Каз как можно менее резко взял её всё ещё блуждающую в его волосах руку.        И сжал её.        Не со всей силы, отнюдь.        Бережно, как нечто ценное. Так, как он делал это на второй год их отношений всякий раз, как встречал её на пятой гавани после долгого плавания.        — Тогда, — заговорщически заговорил Каз, — будем пытаться бороться с этим без алкоголя.        Инеж эта идея более, чем устраивала.        Когда единственным напоминанием о ночи откровений отныне служил только жар в местах, где во мраке тёплого одеяла подолгу целовал её Каз, комната — и его, и её — отныне пустовала без своих хозяев. Каз неторопливо закрыл дверь, подождав, когда она выйдет за ним, чтобы впервые за последние сутки они спустились с лестницы вдвоём, наконец-то не порознь. Чтобы впервые с того дня, как они поселились в этом доме, Инеж почувствовала, что хоть что-то в её жизни текло в правильное русло, а не превращалось в обугленные огнём руины, как переживший кутерьму несчастный город. Почувствовала, как рушилась стена между ними.        Ей, не скрыть, нравилось это ощущение. Оно пьянило не хуже спиртного, кружило голову, дурманило так же, как делало и с любым другим победителем этой ожесточённой бойни. Будто она выиграла в многолетней схватке с доселе непобедимой и беспощадной Жизнью, столь рьяно желавшей поставить её на колени и пронзить клинком, коим велено было сокрушать проигравших противников.        — Ты совсем исхудал, — подметила Инеж, когда они уже спустились на первый этаж, и несильно ткнула его в ребро, отчетливо ощущая округлые кости под тонкой кожей. — И выглядишь… немного по-другому.        Каз в ответ негромко усмехнулся.        — Ты пару раз звала меня стариком, — напомнил он ей без намёка на обиду, — а старики сами по себе выглядят не очень примечательно.        — Но раньше ты был солидным стариком, — с поддельным спокойствием, ощутимо срывающимся на беззлобную колкость, ответила Инеж, и тут же одарила его искренней улыбкой. — Сегодня мы приведём тебя в порядок, но для начала выкормим. Мне и до этого казалось, что тебе достаточно спрятаться за швабру, чтобы потеряться, а сейчас — тем более.        Совсем скоро они уже сидели в залитой оранжевым светом кухне, чистили варёные яйца и говорили. Говорили долго, как в пору юности, наверстывали всё упущенное за дни, проведённые в разных комнатах.        И в какой-то миг, совсем короткий, когда иллюзия на утопию брала своё, Инеж показалось, что ничего не было. Что никто не взрывал Клёпку, что они не держали траур по убитой банде, что правительство не поставило цену за голову Каза, а они не прятались в этом доме, опасаясь, что их могли в любой день засечь. Показалось, что этот дом им не чужой, что запах смолы и сосновых иголок ничуть не хуже аромата морской соли и шума могучих волн в маленьких ракушках, а то и кофейного шлейфа, дотягивающегося до её комнаты с верхнего этажа и манящего помчаться к тому, кто изготовил этот напиток.        Эта мысль давала возможность представить, что они и не прятались вовсе, что эти стены не ограждали их от нечестивцев, которым так нужен их конец, а выстраивали их с Казом крохотное уютное гнёздышко посреди изумрудного леса.        Эта мысль, так получилось, успокаивала, дарила призрачную веру в лучший исход.        Утро подошло к концу, и когда приблизился вечер, когда лучистая лазурь на небе поблекла под воздействием вспыхивающего на нём кобальта, Инеж захотела обойти окрестности.        — Ты уверена? — замялся Каз, как только она озвучила свою идею.        — Почему бы и нет? — с душевным подъёмом поинтересовалась уже стоявшая у порога Инеж, совсем не разделяющая нерешительность.        — Я не доверяю этому лесу, — хмуро ответил он, окинув потяжелевшим взглядом проглядываемое из окна полотно, на котором едва заметно сверкали мириады первых звёзд.        — Ты и морю не доверяешь, — как можно тактичнее произнесла она, вспоминая, как выглядел Каз, стоило ей заявить о своём намерении вновь выйти в море, — хотя оно было моим верным спутником долгие месяцы. Я уверена, лес меня тоже не обидит.        Каз тяжело выдохнул.        Но именно тогда, когда он хотел что-то ответить ей, — и она не знала, собирался ли Каз её отговорить или отпустить — над ними прозвучал звучный крик пикирующего ворона.        Инеж протянула руку, дабы птица приземлилась на неё.        — Я не доверяю тебя ни морю, ни лесу, — достаточно серьёзно признался Каз, в следующую секунду взглянув на неожиданного гостя и еле заметно смягчившись, — но я доверяю тебя воронам. Этому — в первую очередь. Просто пообещай, что если наткнёшься на ещё одного советника, ты не станешь нападать, а просто пройдёшь мимо.        Инеж слегка удивилась.        — Я думала, ты пойдёшь со мной.        Ворон склонил набок голову, недоверчиво оглядывая своего бывшего хозяина.        — Сегодня я в последний раз оставлю тебя одну, — без характерного ему бесстрастия сказал Каз, точно обещал ей это, а не просто говорил. — Кажется, моя нога сейчас не готова к прогулкам, но ты не беспокойся. Как вернёшься, я сделаю всё, что ты попросишь.        — Каз, — позвала его посерьёзневшая Инеж, чей энтузиазм куда-то бесследно улетучился, — я могла бы остаться. Если тебе станет хуже…        — Не беспокойся, — вкрадчиво повторил он. — Я знаю, когда нога будет болеть сильнее, а когда нет, и сейчас я могу заверить тебя, что всё хорошо. Просто мне надо дать ей немного отдыха.        У Инеж было много причин верить Казу, однако причин не верить всё-таки больше, и каждая из них откликалась в ней тревогой, пока она не отогнала их прочь, не уверила себя, что переживать ей правда не стоило.        Медленно, как если бы в любую секунду она могла передумать, Инеж ответила кивком.        — Ладно, — нехотя согласилась она, нерасторопно переступая порог и наступая на травянистый шёлк, вяло раскачивающийся за дубовыми стенами. — Тогда я пойду. И попытаюсь не задерживаться.        Инеж приложила все усилия, чтобы не выдать прокравшееся в неё смятение, шепчущее, как по страшному секрету, что ей лучше бы остаться дома и уберечь его от самого себя. Она мотнула головой, стремясь этот голос отогнать, и молчаливо пустилась в зеленеющие дебри.        Как только дом замаячил за ней маленькой бессмысленной точкой на фоне тянувшихся ввысь деревьев, ворон свободно взмыл в небеса, взлетев над её макушкой, как будто оберегая с высоты так же, как когда-то он оберегал Каза.        И сейчас, беззвучно шествуя по лесу и подставляя лик дуновению трепавшего ей волосы ветра, Инеж впервые чувствовала себя свободной и защищённой.

* * *

       Лениво блуждая по выученной наизусть тропе, она посмотрела на поднебесье, залитое тёмным ультрамарином. Одна звезда, от которой её разделяли сотни километров, замерцала светло-сизым светом, как будто приветливо подмигивая лесной скиталице. Может, то один из Отбросов давал знать о себе, или её давно почивший родственник, или какой-нибудь святой, желавший сказать, что он или она не бросит её одну со своими бедами, в то время как его братья и сёстры уже это сделали с ней.        «А может, это просто природа, а я снова что-то надумываю» — подумала Инеж, наступив на громко хрустнувшую под ногами траву.        За хрустом последовал стрекот, и из травы прытко выпрыгнул маленький кузнечик, испуганно ускакавший прочь.        Инеж вновь подняла взор, критично глядя на то, как темнел бескрайний купол над ней.        «А обещала ведь не задерживаться, — вспомнила она, сонливо взирая на белоснежную луну в центре этого природного великолепия и ускоряя шаг. — Ох уж этот ворон, чуть не завёл меня куда-то далеко. Надеюсь, Каз не подумал, что меня украли политики и не отправился на мои поиски».        В метрах от дома Инеж разглядела тусклый свет, разлившийся на первом этаже и слабо струившийся по двору. Она сразу же с облегчением поняла, что Каз не воспользовался её уходом, чтобы снова закрыться в комнате, а нашёл себе занятие поинтереснее. Даже мысль, что в это время он часами ожидал её и готовился к долгой тираде о том, что она вопиюще задержалась, прельщала куда больше, чем та, где он снова забивался в четырёх стенах.        Шелест травы вскоре сменился скрипом деревянных дощечек, как только Инеж подошла ко входу. Дверь отворилась на удивление легко, ей потребовалось без всяких усилий толкнуть её вперёд, и тогда же перед ней предстал небольшой коридор, слабо освещаемый блекло-жёлтым свечением.        — Каз?        Ответа не последовало.        «Не услышал» — первое, что наведалось к Инеж.        Беззвучно пройдя внутрь, она всё ждала, когда Каз почувствует, что он больше не один в доме, но этот момент так и не наступал, а окружение застилала не внушающая доверие тишина.        — Каз, — увереннее.        И всё равно ничего.        Как вдруг с гостиной раздалось не то мычание, не то кряхтение, не то и вовсе измученный стон, и Инеж, не раздумывая, понеслась на этот звук. В дверном проёме она увидела сидевшего на диване Каза, и что-то в его позе ей абсолютно не нравилось. Он сгорбился над отодвинутым столом, прикрывая часть лица рукой, и на таком расстоянии Инеж видела, что его щёки залило нездоровой краснотой. На фоне болезненно-белой кожи румянец напоминал куда больше кровь на снегу.        — Каз, — охнула шедшая к нему Инеж.        Все возможные вопросы о том, от чего он так покраснел, тут же исчезли, как только она увидела на столе полупустую бутылку недавно открытого коньяка. Рядом — лишь до донышка заполненный гранённый стакан.        В ноздри вероломно залез знакомый спиртной запах. С ними же — совсем другие вопросы.        — В честь чего пьём? — на безрадостном выдохе спросила присевшая рядом с ним Инеж.        Она увидела, как покрытые коньячным янтарём губы Каза, дёрнувшись, вяло раскрылись, но вместо ожидаемых слов оттуда вырвался лишь надрывный кашель, окативший грохотом тишину гостиной. Он отвернул голову, пару раз несильно ударив себя по груди кулаком, пока Инеж, ставшая случайной свидетельницей нетрезвого состояния Каза, поглаживала его по трясшейся спине.        — Сколько стаканов ты уже выпил? — когда ей становилось уже не до спокойствия, каким бы напускным оно ни было, её голос задрожал.        Каз, проведя тыльной стороной ладони по взмокшим уголкам рта, издал болезненный полустон.        — Три… или чтыре, — безразлично ответил он, пожимая плечами. — Не помню.        — Святые, Каз, зачем? — Инеж мигом отодвинула бутылку к краю стола, как можно дальше от него, хотя Каз, судя по всему, не рвался выпить ещё хоть немного. — Ты же говорил, что быстро пьянеешь.        В попытке выпрямиться он моментально качнулся, чуть было не утеряв равновесие и не плюхнувшись на пол, но удержал себя за мгновение до того, как Инеж собиралась схватить его за запястье и уберечь от возможного падения.        — Чёрт, — послышалась в этой сумятице ругань. Кажется, так говорили в Клубе Воронов, когда опьянение доводило несчастного до головной боли. — Вглядит весьма жалстливо, ja, Призрак?        Призрак. Снова Призрак.        Неужели они снова дошли до того, с чего начали?        — Что побудило тебя напиться? — спросила Инеж как можно менее раздосадованно.        Каз в ответ тихо икнул, что она поначалу случайно приняла за рвотный позыв.        — Ну-у-у-у, — нещадно долго растягивал он гласную, пока наконец-то не заговорил: — Мы гврили с тбой утром. Ты, нверно, помнишь ещё. Ты скзала, что напилась и тбе стало лехче. Вот, как вишь, я сделал тож самое.        Каз снова икнул, на сей раз немного тише. Его рука приподнялась, переходя с лица на взмокший лоб, пока пальцы принялись массировать пульсирующие виски.        Инеж же следила за его неловкими движениями.        — Только… ух, — простонал он, и она поняла, что пульсация усилилась. — Только что-та мне не лехче. Хуже стало.        Покачав головой, Инеж обхватила его за сгиб локтя, помогая выпрямиться.        Она знала, она прекрасно знала о том, что Каз ненавидел, когда кто-то проникался к нему состраданием или жалостью, — хотя кому в голову взбрело бы жалеть опасного бандита? — но именно сейчас Инеж не могла испытывать ничего помимо жалости, когда ей требовалось злиться и расстраиваться, что он доводил себя до столь плачевного состояния.        — Ты обещал, что мы будем пытаться бороться с этим без алкоголя, — без укора припомнила она, но в голосе всё равно проскальзывала нескрываемая обида. — Ты обещал, что придёшь ко мне, когда почувствуешь, что тебе плохо.        Но заявления её глупы и бессмысленны: Каз никогда не сдерживал обещания, когда дело касалось его состояния.        И сейчас, к своему негодованию, Инеж смотрела на то, как уголки рта его медленно содрогнулись в невесёлой ухмылке.        — Я ужсный обещатель, — пробормотал Каз, хотя она не знала, существовало ли такое слово, или его выдало опьянённое коньяком сознание. — Мжешь не убирать это пойло. В меня б-больше выпитго уже не влезет.        Оттолкнувшись назад, он, не убирая руки с лица, плюхнулся на спинку дивана, но Инеж всё ещё чувствовала, что его тело было напряжено.        — Я мало тго, что неопрятный стрик, — продолжил Каз нести полную сумятицу, — тк я ещё и пьяный стрик.        — Каз, давай, пойдём, — утомлённо попросила Инеж, потрепав его по плечу. — Ты ляжешь спать, а завтра мы поговорим об этом. Если ты хочешь… нет, без «если ты хочешь». Я останусь в твоей комнате.        Он ничего не сказал, лишь пьяно прыснул.        «Его веселит эта ситуация, или что?» — негодующе вопросила она.        — Ккой ужас, всё-таки, — различила Инеж его бормотание. — Как думаешь, о чём счас думает наша банда, видя оттуда меня в тком состоянии?        — О том, что тебе надо поспать, привести себя в порядок и не таить от меня свои проблемы.        — Будь они ту-у… у-у-у-ут… — ещё один «ик!» ненадолго прервал его речь. — О-о-ой… Ню, большинство б не поверло в увиденное, я-т редко и совсем немнго пью, что б не разнесло, как тгда, с кустиками.        — Хорошо, — вздохнула Инеж. — Хорошо, что после сна в кустах ты взял себя в руки.        — Джеспер бы скзал: «хорошо же ты нас завалил».        От услышанного она застыла. Какая-то часть её хваталась за истинное значение брошенной в пьяном бреду реплики, но Инеж с отчаянием гнала её прочь, не желая принимать то за правду.        — Каз.        Он сдавленно промычал что-то, чего она не смогла разобрать.        — Каз, — настойчивее позвала Инеж. — О чём ты?        — О-о-ох.        Склонив шею и грубо проведя пальцами по редким волоскам ниже затылка, он, затаив долгое безмолвие, шикнул.        Не от раздражения.        Скорее, от боли в голове.        — Н-не делай вид, что не понимаешь, — вяло произнёс Каз. — Т-ты ж понимала раньше, что плхая идея с этим… Веге… Виги… Винегретом связываться, а взял и не пслушал.        — Нет, — резко воскликнула Инеж. — Я не это имела в виду. Я просто хотела, чтобы ты был осторожнее. Чтобы ты был уверен в том, что делаешь.        — О, вишь, — он взмахнул рукой с нарочитой ленцой. — Был уверен, а что стало. Ты ж гворила про пречу… предчвствие своё. Что кнец близок. Что ко дну идём.        — Каз…        — Вот, я двёл нас до дна. Дбро пожалвать, деньги не возвращаем.        — Каз!        Инеж осторожно взяла его за подрагивающую руку, но в тот час же Каз, качнувшись, чуть было не свалился на неё, если бы она не оказалась чуть быстрее и не успела обхватить его.        — Тяжёлый… — сквозь зубы прошипела Инеж сама себе.        Её руки блуждали по дрожащей спине Каза, пытаясь убаюкать тремор и пленить безмолвным утешением, в то время как он уткнулся лбом ей в район плеча, а они сидели так, сидели, тяжело дыша от аффектации, пока она не почувствовала через ткань одежды что-то странное, будто… будто…        О святые…        — Я должн был прсто кинуть бомбу в дворец, и всё. Кроль был бы голый.        — Каз…        — А по итогу двёл до того, что вся Клёпка взорвна.        — Прошу тебя.        — Призрка Джорди было ж мала, теперь вся банда будет мучить меня, пока я не отмщу за них.        — Каз, это не твоя вина!        Инеж почувствовала, как его плечи затряслись сильнее, как дрожь пронзила всё его сжавшееся тело, как от холода.        Она помнила, что Каз точно так же дрожал во время панических атак.        — Я не… — он вдруг сделал такой глубокий хриплый вдох, что Инеж с ужасом подумала, будто он задыхался. — Я не… я…        Но Каз так и не договорил, запнулся на полуслове, а она уловила, что дрожь исчезла, что его тело вскоре обмякло в её дрожащих от страха руках, будто после опьянения он полностью обессилел и канул сознанием в небытие. Она подумала, что то очередной обморок, с которым они давно больше не сталкивались, но быстро отбросила эту мысль.        Инеж настороженно коснулась его подбородка и приподняла лицо, прислушалась к его вовсе не размеренному дыханию.        Каз спал.        Спал, несмотря на головную боль.        И она знала, что когда он проснётся, им надо будет срочно поговорить, даже если в конце придётся серьёзно разругаться и снова слушать хлопок закрывающейся двери.        Отодвинувшись к краю дивана, Инеж осторожно уложила его голову себе на колени. Одна рука скользнула вниз, щупая за одеждой шалый колот обеспокоенного сердца, пока вторая осторожно придерживала его под затылком, не давая Казу упасть на пол. Возможно, он очнётся только утром, а она, заснувшая в таком положении, проснётся с болью в затёкшей спине, но сейчас, после всех обрушившихся на неё пережитков, это меньшее, что могло беспокоить Инеж.        Затишье помещения нарушало его прерывающееся на хрип дыхание.        Она присмотрелась: всё ещё беспокойное лицо Каза красное. До этого она думала, — или, будет лучше сказать, что была уверена в том — что во всём виноват алкоголь, окрасивший некогда лилейно-белые щёки в рдяной. После того, как он припал к её плечу и затрясся в таком положении, Инеж начала сомневаться в первой догадке и попросту не знала, какой вариант окажется хуже.        Когда окутанную ночной мглой гостиную накрыло долгожданной тишиной, её подрагивающие пальцы бережно, боязливо даже, погладили щеку заснувшего Каза.        Сердце пропустило больно скручивающий удар, когда Инеж почувствовала на его коже холодную влагу.        Впервые в жизни она застала на нём слёзы.