Флешбэк 26.

       …Рыжее зарево поглотило ярким световым потоком утренний Кеттердам, когда Инеж лежала на полу и изучающе, как если бы занятия интереснее ей бы и не представлялось, разглядывала тёмно-коричневый потолок с прорехами микроскопических щербин, точно мысленно вела их счёт. Рядом с ней, стараясь выровнять сбитое недавней панической атакой дыхание, развалился и Каз, всё ещё мелко, но нервно побивающий пальцами по деревянной поверхности под собой.        Они снова попытались коснуться друг друга, но он, не выдержав сего психологического мытарства, вздрогнул, крупно и долго, как ни разу не было с ним во время боя, отскочил от неё испуганной дикой кошкой и ещё долго сохранял дистанцию, прижимаясь спиной к стене.        Между их руками крошечное расстояние.        Инеж достаточно дёрнуть своей, как она дотронется до ладони Каза, дойдёт до запретной зоны. Он ведь тоже хотел прикоснуться к ней, тоже хотел избавиться от брони и нуждался в её помощи даже в те мгновения, когда закрывал перед ней дверь и судорожно молил не трогать его.        И Каз, запретный и недосягаемый, находился к ней при этом донельзя близко, как в издёвку. Как будто мир ожесточился и захотел поглумиться над ними.        — Ну…        Это было первое, что произнёс Каз полчаса спустя после того, как она прервала предвестие агонии нужным транквилизатором. Инеж увидела боковым зрением, как он слабо сжал предплечье и глухо, словно не желая, чтобы она того услышала, зашипел: от волнения она вогнала шприц слишком резко и глубоко, уповая, что .        Теперь он выглядел так, будто проиграл Жизни самый важный бой.        Привыкший к доблестным — и обязательно оставляющим коросты алеющих шрамов, как вечные напоминания о хвалёном хладнокровии — победам, Каз от неожиданного проигрыша умолкал и цепенел в первородном ужасе и непринятии, как падальщик над внезапно шевельнувшимся некогда разорванным телом, а после и вовсе стервенел от гнетущего бессилия, не ведая, что делать со своей дикой натурой и как совладать с нею.        Инеж не удивлялась. Она, которая в последнее время всегда была с ним, — уже не как верная тень, коей она привыкла быть — лучилась простым людским счастьем и могла позволить себе прикосновение к другим, то самое, чего не мог позволить себе он, и Казу, до синяков где-то внутри и фантомной боли, хотелось отгрызть от этого хоть кусочек.        В любой книге по психологии раздел борьбы с фобиями вещал, что индивиду надо посмотреть на свой страх издалека, но поначалу даже визуально воспринимать вид на соприкасающуюся друг к другу кожу ему было мерзко. Месяцы спустя, когда она начала обращать внимание на Каза, а не только на людей, которых она могла беспрепятственно обнять или которые просто по-дружески похлопают её по плечу, Инеж заметила, что былое чувство брезгливости испарилось, гипертрофировалось в раздражение.        Ей было всего почти восемнадцать на тот момент, но она догадалась очень быстро: любой человек в этом мире мог прикоснуться к ней, сделать то, что ему самому не было доступно (ей даже хотелось сказать, что это зависть, но язык как-то не поворачивался использовать это слово по отношению к нему).        — Всё хорошо, Каз. Прошло всего несколько недель, — уверила Инеж в попытке утешить, но, забывшись, чуть ли не взяла Каза за ладонь. Лишь вспомнив причину, по которой они лежали так, безучастно лицезрея потолок, она шелохнулась и мигом отдёрнула руку.        Каз промычал что-то несуразное, чего она разобрать не смогла.        Несколько недель — это не мало. Несколько недель — это до чёртиков много, особенно когда речь заходила о том, чтобы каждые сутки сталкиваться лицом к лицу с главными страхами и терпеть бесконечную череду поражений, сокрушающих с размахом громоподобной увесистой оплеухи.        Несколько недель беспощадно превращались в агонизирующую вечность.        Инеж, точно научившись разделять его боль с ним, чувствовала себя бессильной.        Она могла броситься в бой против четырёх противников сразу, могла скрыться из глаз любого во флёре чернильной тени, но не в её силах сломать стены, которые Каз сам возвёл, лишь бы отгородить себя от социума.        Тем не менее, как бы выверенно ни были эти стены созданы, мир со всеми его ветхими устоями не гарантировал, что повесивший на себя клеймо отщепенца в один день не пойдёт на поводу человеческих потребностей. Каз, который славился в Бочке как наиболее нелюдимая персона, как по иронии судьбы стал рабом нужды в ком-то рядом. Под «в ком-то», так вышло, подразумевалась она, а Инеж не могла бросить его с оковами, которые он сам на себя нацепил.        Однажды она заявила о намерении надеть его перчатку для сеанса. Он невозмутимо кивнул ей и пытался выглядеть максимально спокойным, но от Инеж не укрылся зачарованный блеск в глазах Каза, когда его же перчатка обтянула ей длань. После этого он ещё долго разглядывал чёрное тряпьё, как нечто не поддающееся объяснениям, и погрузил в него подрагивающие пальцы в одночасье с замершим дыханием, будто не веря, что внутри была именно её рука.        — Ты же понимаешь, — несмотря на попытку звучать бесстрастно, Инеж слышала в голосе Каза раздосадованность (и не понимала: он разучился скрывать эмоции или же она научилась так легко угадывать то, что он столь старательно прятал от неё?), — что на это могут уйти годы?        — Значит, мы посвятим этому годы, — бегло и самоуверенно, будто иначе быть не могло, ответила Инеж.        Она знала, какой смысл скрывали его слова. Это никакое не напоминание, а предупреждение, что она потратит на него больше предполагаемого времени, посвятит жизнь иллюзии, которая, возможно, никогда не примет очертания реальности, и сделает себе хуже.        Инеж не смела винить его. Кому, как не ей знать и понимать кошмары Каза? Кому, как не человеку, который год назад пугливо жмурился и сжимался в комочек в ванной отеля, потому что прикосновение мужчины, хоть и робкое, насилу ощутимое, напоминало о по-стервятничьи блуждающих по только сформировавшемуся телу пальцах?        Но все мечтания, яркокрылые и любовно возложенные святыми в само сердце, умирали мучительно, истошно верещали и своими беспрестанными воплями протыкали её внутренности и кости острейшими кинжалами. Инеж не маленькая девочка, знала уже, как устроена жизнь и какие палки она вставляла в прорези дебелых колёс, но даже осознание факта не спасало от того, что неудачи её заталкивали на самое дно, будто на шее завязали петлю, а тяжелый валун тянул вниз.        — Инеж.        Она повернула голову так, что щека прижалась к нагретому солнечным светом полу. Каз смотрел то на неё, то на стену, но куда больше вопросов вызывала его тянувшаяся вверх рука.        — Подними свою, — только и сказал он.        — Зачем? — коротко поинтересовалась Инеж.        — Просто подними.        Она более не стала ничего спрашивать, понимая, что так просто чёткого ответа от него не получит. Доверяя ему ситуацию, Инеж медленно подняла руку, согнув ладонь так же, как-то сделал и Каз.        И тогда же, как по подсказке интуиции, она повернула голову, и ответ на вопрос пришел сам: на стене, в вычерченном кругу рыже-золотистого света, застыли тени свободно держащихся друг за друга рук.        Того, что пока что для них было недостижимым.        Каз дёрнул ладонью. Тень, отбрасываемая от его пальцев, галантно обхватила маленькую руку напротив, и если секунду назад в Инеж билось всё безостановочно, то теперь её сердце замерло. Это было прекрасно и ужасно одновременно, и она доселе и близко не догадывалась, что два совсем разных эпитета могли так умело описать одну и ту же ситуацию.        Инеж подвинула свою руку ближе, так, что отныне они держались друг за друга крепче, чем когда-либо ещё.        Она бесшумно выдохнула, стараясь взять всё возможное от этого момента, но её пальцы неожиданно задрожали.        Инеж казалось, что она чувствовала робкие прикосновения Каза.        — Выглядит хорошо, — на коротком вздохе произнёс он.       Она молча кивнула, не в силах отвести зачарованного до немоты взгляда с затерявшейся на другом конце тернистой тропы мечты.        Мечты, воплотившейся в образе теней.        В тщедушной тишине слышно, как бежало в никуда время. Инеж, повзрослевшая физически и морально, увязла по макушку в том состоянии, когда она не чувствовала себя живой.        Может, она находилась в алкогольном бреду. Может, пала в летаргию и пыталась ощутить, как ставшую бременем плоть укладывали в гроб и сыпали землёй. Может, и вовсе вышла в астрал, схватила сонный паралич, но вместо страшных монстров сознанием перемещалась в крохотный островок, в котором кроме неё и Каза никому не было места, а демон всё выжидал за углом, когда можно будет выйти на свет.        Горло сухое, язык как наждак, а точка, на которой она сфокусировалась взглядом в пустоте, кажется, вот-вот взорвётся снопами кислотно-красного и поглотит собой всю округу.        — Через час ты уходишь, — вдруг услышала Инеж деланно-сухой голос Каза.        Она опустила глаза. Голова Каза лежала у неё на коленях, а сам он упёрся застывшим взором куда-то вверх, будто выискивая микротрещины и другие погрешности в скрупулёзно выстроенной системе.        Инеж мягко улыбнулась ему, пускай он того и не увидел. Пальцы погрузились в его волосы, путались там и принялись любовно перебирать их, касаясь кожи. Дотрагиваясь, кротко и ласково, она растворяла его горечь, пока Каз, уходя от всех бед, терялся в череде бережных касаний.        Удивительно: в двадцать лет ей думалось, что любить его не так сложно, как это казалось в пору безумной — во всех смыслах — юности, когда она пыталась уберечь себя от пагубных чувств.        — Каз, — позвала Инеж его шепотом.        — Мм? — чуть ли не сонливо отозвался он.        Вместо ожидаемого ответа она шаловливо дёрнула его волосы у корней, вспоминала, куда правильнее нажимать, чтобы заставить всегда стойкого и сурового Каза млеть и улетать разумом куда-то далеко.        Пока он в таком состоянии, Инеж могла бы признаться ему в своей афере с Гарваном и получить от него лишь рассеянно-осоловелое «угу».        — Я знаю, что тебе нравится лежать у меня на коленях.        Каз потянулся к её руке, навстречу прикосновениям, пытаясь утолить вновь разгорающийся тактильный голод.        — Не понимаю, с чего ты это взяла, — не бесхитростно пробубнил он.        Инеж с наигранным возмущением ахнула.        — Ах, так? — незлобиво воскликнула она, мигом приподняв ноги и попытавшись отпихнуть от себя Каза.        Тот, ойкнув и почувствовав, что сейчас же свалится с дивана, одной ладонью схватился за упругую спинку, а другой, поначалу слепо шаря пальцами по воздуху, всё-таки сжал подлокотник и спасся от падения.        — Я пошутил, — спешно выпалил Каз, снова уложив макушку на колени Инеж и просунув ей под ноги руку.        «Что и требовалось доказать» — победоносно сказала себе вновь принявшаяся ерошить его волосы Инеж.        Но в следующую секунду указательный палец скользнул вниз, задел его нос, а следом — нырнул в немного выросшую маленькую бородку. Бормоча что-то, Каз, уже который день клятвенно заверявший, что сбреет к гезеновой матери это лохматое недоразумение на своём лице, громко зафырчал и отдёрнул голову.        Инеж на то засмеялась, без издёвки и втихомолку, и вновь ткнула его в нос.        — Тебе бы подошла борода, — озвучила она столь невинное предположение, но Каз нахохлился едва ли не негодующим вороном.        — Потом снова будешь жаловаться, что от моей колючести у тебя все щёки красные.        Инеж, вдосталь взъерошившая его бородку, вынужденно согласилась с ним. Она часто увлечённо твердила, — а то и увещевала ласково — как ей интересно было бы взглянуть на неё отросшей, но всего пара недель, круговерть похожих один на другой дней, и Инеж сипло пищала и брыкалась непослушным чижиком всякий раз, как к щеке прижималась по-ежиному колючая щетина пытавшегося поцеловать её Каза.        — Однажды ты рассказал, что после моего возвращения в Равку в банде появился гриш, — стрельнула в разум первая мысль, ловко схваченная в сумасбродном ворохе самых разных, от спокойных до параноидальных. — Я пыталась его найти.        Это такая же неправда, как и всё то, что она говорила ему до этого.        Лишь очередная попытка заверить, что по ночам она рыскала именно по Кеттердаму.        — Ты ведь даже не знаешь, как его зовут, — жмурясь, Каз приподнялся на локтях и взглянул туда, откуда не рябил назойливый свет.        — Рейнард, — просто ответила Инеж. — А вот фамилию не помню.        — Ах, так я рассказал? — без всякого удивления произнёс Каз. — Видимо, забыл уже.        Пробуждая звук из немоты, Инеж выудила с сомкнутых уст приглушённый смешок и потеребила Каза по плечу.        — Старик, — вполголоса произнесла она, по-особому ласково и любовно, будто то никакое не шутливое прозвище, коим она же его и окрестила. — Мне было достаточно того, что он из Фьерды. К сожалению, я не нашла никого с внешностью фьерданца.        — Он наверняка вернулся домой, — с ощутимой горечью сказал Каз. — Хотя этот фьерданец нам бы сейчас пригодился. Гриш в команде всегда увеличивает шансы на победу.        — Да, — с меньшим энтузиазмом, чем предполагалось, согласилась с Инеж. — Что будет с Керчией, если мы выиграем эту войну?        Каз горько усмехнулся.        — Если… — повторил он, задетый её неуверенностью. — Что дальше будет с этой страной — уже не наша проблема. Но, — в голосе Каза проскользнула хитринка, и Инеж уже догадывалась, что то, что он скажет, скорее всего либо окажется шуткой, либо не понравится ей, — как тебе вариант занять трон после Вегенера? Уверен, люди проголосуют за меня под страхом быть нанизанными на мою трость.        Она знала, что Каз никогда не интересовался политикой и что он скорее бросил бы свою страну подыхать без вождя, чем связал бы себя обязанностью правителя.        — Каз, — на выдохе проронила Инеж его имя, именно так, как она обычно делала, когда они оставались наедине и извечное дежурное «Призрак» просто меркло, — мы уже увидели, что бывает, когда король получает корону нечестным способом и совсем не думает о народе. Керчии нужен тот, кто будет заботиться о ней. Тот, кто поставит страну на ноги.        «И у меня есть один кандидат» — так и осталось не озвученным, потому что Инеж прекрасно понимала, что он этого не оценит.        — Пусть народ сам разбирается с этим, — безоговорочно отрезал Каз. — Кандидаты на керчийский престол всегда одни и те же: торговцы, ремесленники и только вышедшие из Хеллгейта преступники. Всяко лучше, чем очередной советник, который надел корону только ради мести кому-то.        Какими бы верами в лучшую жизнь Инеж себя ни тешила, но приходилось признать, что процветания Керчии не видать ещё долго.        Короля такого, как Николай Ланцов, который любил своё королевство рабской любовью, им никогда уже не отыскать, а она сама ни разу не задумывалась о том, насколько силён в политике господин Мередит и не доведёт ли он страну до большей беды. Инеж знала только то, что сейчас он разбирался с экономикой королевства, — вернее, вёл Керчию к кризису с подачи короля, потому что иного выбора у него не было — и это амплуа не самое подходящее для будущего правителя, но она ни разу не спрашивала, кем был Вегенер до того, как он вышел из Совета.        Она понуро вздохнула от сводящего естество отчаяния. Кто бы мог подумать, что такая запутанная история началась с того, что двенадцать лет назад какому-то нечестивцу взбрело в голову обмануть двух осиротевших братьев, одного доведя до мучительной гибели, а другого заставив посвятить жизнь мести?        Инеж подумала о другой жизни, другой Керчии, другом Кеттердаме. Том, где Каз и Джорди не натыкались ни на какого Якоба Герцуна, а её не воровали работорговцы и не сдавали в жадные ручища Танте Хелен.        Но тогда же её пронзило стрелой понимание, что при таком раскладе их с Казом пути никогда бы не сошлись.        За то, что они сидели так, прикасались друг к другу, любили друг друга, жизнь взяла в качестве платы её невинность и его рассудок. Не укради её из дома, Инеж бы осталась в Равке, полюбила бы доброго сулийского юношу, совсем не похожего на Каза Бреккера, а услышь она краем уха о ком-то, кто именовал себя Грязными Руками и кто бесчинствовал тёмных закоулках продажного королевства, Инеж боялась бы его и никогда, даже в самых тайных мыслях, не подумала, что что-то в нём и его аморальных взглядах её когда-нибудь привлечёт.        — Я хочу, чтобы больше не было таких людей, как Роллинс и Вегенер, — созналась она, как будто таила это в себе долгими годами. — Хочу, чтобы никому больше не приходилось оказаться на нашем месте из-за таких, как они.        — Я не в силах исполнить это желание, — по-бреккеровски спокойно отозвался он. — Керчия — страна продажных и грязных людей. С такими мы сейчас воюем, но таких же в Кеттердаме десятки и тысячи, и от всех них не избавиться.        Инеж знала, что Каз, при всей своей проворности, не сможет это сделать.        Но она знала того, в чьих силах это могло быть.

* * *

       На ультрамариновом плато неба сверкали онемевшие звёзды, а листва окрасившихся в чёрный платанов утеряла прежнюю зелень, когда господин Мередит только вернулся в особняк. Он провёл рукой по неаккуратно приглаженным светло-каштановым волосам и устало вздохнул, менее быстро, чем потребовалось бы, меняя уличную обувь на домашнюю, и лениво поплёлся в уже освещённую незваным гостем гостиную.        И потому совсем не удивился, застав вальяжно усевшуюся на его подоконнике сулийскую гостью, больше заинтересованную в созерцании вида из окна, чем вернувшимся хозяином.        — Что? Нравится мой двор? — без приветствий поинтересовался Гарван, наверняка гордый дорогим фонтаном и кустами искусственных цветов. — Сам дизайн придумывал, когда получил первую зарплату. Не дурно как для того, кто постоянно занят циферками?        Инеж не ответила, даже не посмотрела на него, и рот Гарвана от её холодного молчания тут же сжался в тонкую линию.        — Я понимаю, что прилично опоздал, но это не повод так в наглую игнорировать хозяина дома, в который ты пробираешься, как в свой, — чопорно укорил он её.        — Прошу прощения, господин Мередит, — в самом фальшивом раскаянии ответила всё ещё смотревшая в окно Инеж.        И это извинение Гарвана явно не удовлетворило:        — Повернись ко мне лицом, Призрак. Твоя спина — последнее, с кем я хочу вести диалог. Ну? Вот так вот. Что с лицом? Это на тебя моё опоздание так дурно повлияло? Ну прости, керчийская пунктуальность — это стереотип, тебя в него верить не просили.        Инеж прикрыла глаза и неслышно выдохнула. Иногда Мередит, некогда заставлявший сердце заледенеть от его невозмутимости, как прежде бывало только с Казом, раздражал её своей пустой и непрофессиональной болтовнёй больше любых других бахвалившихся советников. Естественно, недовольства от его позднего прихода у неё накопилось вдосталь, потому что Гарван своим опозданием отобрал целых полтора часа от их драгоценного времени, но слишком много чести для него одного, чтобы её настолько вогнало в печаль его долгое отсутствие.        — Роллинс всё ещё не может отступить от версии, что Грязные Руки жив? — с не присущей ей взрослой строгостью спросила Инеж.        — Так тебя Пекка Роллинс беспокоит?        — Господин Мередит, — не без неприязни прошипела она.        Гарван закатил глаза.        — Поутих, — но, выждав, добавил безразлично: — Немного. Чувствую, скоро он снова запоёт по-старому. Тебе разве это меняет погоды?        Ей? Нисколько.        Для Каза — вполне, пусть он того и не осознавал.        — Вы знаете, с чего у Роллинса и Каза начались тёрки? — с нажимом вопросила Инеж, будто одними лишь словами старательно загоняя советника в угол. — Знаете, с чего всё это началось?        — По заверению Вегенера, то не нашего ума дела, — ответил Мередит так, как если бы говорил о чём-то неважном, что и его не особо интересовало, — но Роллинс рассказал нам в красках, как Бреккер едва ли не закопал его сына заживо.        — Едва ли… — омрачено повторила Инеж, всё ещё помнившая, что то было обыкновенным блефом, в который она сама с лёгкостью поверила. — А вы слышали, как до этого он обманывал людей? Как придумывал себе фальшивые личности и подбирал работников, которых потом бросал в самое тяжелое время?        Она проследила за тем, как Гарван замер, как на ничего не выражающем лице проступило любопытство.        Сняв рабочий костюм и оставшись в одной рубашке, он, выдохнув, заключил:        — Нет, Призрак, не слышал. Посвяти же меня ты.        Инеж невесело улыбнулась уголком рта.        — Во что мне вас посвятить? — без всякой злости поинтересовалась она. — В то, как Казу было девять, когда его и его старшего брата приютил Пекка Роллинс, представившийся порядочным работодателем и подкупивший женщину с ребёнком, чтобы те притворились его женой и дочерью? В то, как он потом выкинул братьев на улицу и сбежал без следа, оставив их без денег и крова?        Серьёзный взор Гарвана опустился с неё на пол, и сам он, будто о чём-то глубоко задумавшись, слабо качнул головой.        — Что случилось со старшим братом? — невозмутимо спросил он.        — Эпидемия чумы, — коротко объяснила Инеж. — Старший заразился и скончался. А Каз выжил. Присоединился к Отбросам. Отомстил за то, как с ним обошлись.        Господин Мередит долго смотрел на неё, разглядывал, ища в ней что-то, но не находя. Инеж к своему же несчастью подумала, что сейчас он, такой строгий и безмятежный, резко контрастировал с тем человеком, который укрощал её нервы назойливыми репликами. Подумала, что он снова напоминал ей Каза.        Вдруг к ней прокралась ненавистная мысль, что Мередит совсем как ворон, привыкший выклевывать из чужого рассудка последние крохи: голос вкрадчиво-низок, а бледно-розовые губы кривились в ухмылке, властной и гаденькой, свойственной каждому второму, кто горделиво именовал себя керчийцем (Инеж помнила, что у Каза такая тоже была, разве что своими керчийскими корнями он не гордился равносильно так же, как и не стыдился их).        Во всём, что Гарван говорил, она слышала обман, как наспех натянутая вместо одежды чужая шкура, но в прорехах мелькала правда.        — Ты же понимаешь, — он всё тянул, растягивал гласные, и это ожидание немало тяготило, — что не попадись им Пекка, их обманул бы другой такой же проныра?        — Роллинс пытался оправдать себя точно таким же аргументом, — не скрывшая неприязни Инеж нахмурила тонкие брови. — Обманул бы другой — мстили бы ему, но вместо другого попался именно Пекка Роллинс, которого король считает святым.        — Видимо, так же, как и ты Бреккера.        — Я не считаю Каза таковым, — без осуждения опровергла Инеж слова советника, — и никогда не буду. Но он был ребёнком. Как и я.        Мередит не ответил, не то раздумывая подолгу над услышанным, не то просто игнорируя её, не находя в их диалоге ничего занимательного.        Любой другой на её месте гневно забил бы ножкой по полу и прозвал соратника хамом, коих свет ещё не видал, но Инеж знала людскую натуру, — пусть не так, как повидавшие отвратную жизнь канальные крысы из Бочки, но ей и того достаточно — потому не злилась и не обижалась, чтобы хоть как-то не уподобиться наивной девице, что пошла на поводу завравшейся интуиции.        — А что же насчёт тебя, Призрак? — неожиданно выдал Гарван.        — Меня? — переспросила она насилу удивлённо.        — Вегенер отобрал твой корабль, сказав что-то о правах работорговцев, которых у нас, в общем-то, издавна принято сажать в тюрьму. Могу ли я считать, что Кеттердам и с тобой обошелся жестоко?        Инеж скукожилась, скованно отвернувшись, обняла себя за колени и прижала ноги к груди, благодаря невысокому росту легко умещаясь на подоконнике Гарвана.        — Мне было четырнадцать, когда меня отобрали у родителей, — сжимаясь, она смотрела куда-то вдаль, на фонтан, звёзды, живую изгородь, но только не на советника, и как бы Инеж ни пыталась звучать спокойно, в голосе проскальзывала обида на судьбу. — Я вырвалась спустя несколько месяцев, столкнувшись с Казом и попросив его принять меня в свою банду, а дальше… дальше и сами, наверное, догадываетесь. Ну, как вам эта история, господин Мередит? Как вам правда, которую вы узнали? Два самых страшных человека Кеттердама, но одного подло подставили в детстве и заставили в одиночку скитаться по чужому городу, а другую украли из родного дома.        — Довольно-таки примечательно. Добавил бы немного экспрессии и подробностей, но тебе, видимо, их открывать не сильно хочется.        Гарван выкладывал на стол всю скомканную в рабочей сумке макулатуру, будто ни о чём важном они и не говорили.        Инеж оглянула его, почти всегда спокойного, легкого и, наверняка разумеется, беспощадного.        Она зафиксировала в подкорках сознания достоверным фактом, как имена своих кинжалов: перед ней — хранитель Керчии.        Правитель Керчии.        Кошмар Керчии, если та не возьмётся за себя под его железной рукой.        — Я хочу, чтобы больше никого не настигла та же участь, что меня или Каза, — выпалила Инеж твёрдо и не терпя возражений. — Чтобы ни одну девочку больше не украли из дома и ни один мальчик не был выброшен на улицу из-за чьей-то лжи.        — И ты хочешь, — ленно и как-то рассеянно протянул Гарван, и Инеж даже задело, что её заявление он рассматривал как между делом, — чтобы я взялся за это?        — Вам, как будущему королю, будет это подвластно, — честно ответила она.        Зацокав осуждающе, Мередит покачал головой.        — Восстание поднять, — не глядя на неё, запричитал советник, — Бреккера из розысков убрать, тебе корабль и весь бизнес вернуть. Не многовато ли ты от меня хочешь за парочку в спешке подкинутых планов, Призрак? Я, к примеру, хочу виллу на шуханском острове. Исполнишь?        — Это не просто моя хотелка, — преспокойно оповестила спрыгнувшая с подоконника Инеж. — Это пойдёт на благо Керчии. Вы хотите, чтобы ваша страна избавилась от грязи, в которую её окунули предыдущие короли, но не добьетесь этого, если такие как Пекка и Вегенер будут продолжать обманывать людей и оставаться безнаказанными.        — Тебе не стоит волноваться, — заверил её резко посуровевший Гарван. — Когда я сяду на престол, моим указом будет высшая мера наказания за торговлю людьми.        — Ох, слава свя…        — Все преступные группировки в Кеттердаме будут отловлены, — перебил собеседницу советник, и всё в Инеж в тот час же похолодело от такой резкой правды. — Грошовые Львы, Чёрные Пики, Портовые Лезвия — вся эта грязь будет устранена, как и всякий, кто попадает в Хеллгейт на срок дольше, чем десять лет.        — Господин Мередит, — позвала его Инеж, пытавшаяся взять себя в руки, но тремор голоса всё равно знатно подводил её, — что именно вы имеете в виду под «устранить»?        Гарван исказился в недоброй ухмылке.        — Уничтожены, убиты, — точнее выразился он, словно смакуя эти чудовищные слова, словно его распирало от ликования. — Как это случилось и с Отбросами, Призрак.        «НЕТ!»        Инеж понеслась в его сторону практически неотвратимо и расторопно, как выпрыгнувшая из мрачной засады и обращённая в бегство хищная рысь. Прочерк лезвия наспех высунутого из кобуры кинжала искрился тёмно-платиновым в потоке золотистого света люстры, и она, не мешкая, не думая умерить силы и утомить себя хоть каплей гуманности, бросилась на Гарвана в откровенно фальшивой браваде, пускай и понимала, знала, к своему же сожалению, что убить его всё равно не сможет.        Господина Мередита чуть не погубила запоздалая реакция, но всё же он, напряжённо ссутулившийся и перекошенный гневом за её крамольное действие, грубо схватил Инеж одной рукой за плечо, а другой, стараясь спасти себя от острой пики Елизаветы, за запястье. Она подумала, что ему достаточно сделать одно движение, чтобы раздробить ей плечевой диафиз, а от лучевой кости оставить одно только горькое напоминание.        — Ты, верно, слышала, как натренированы советники, — рывком выпрямившись, но так и не отпустив её, остервенело предостерёг Гарван, хотя неравномерное дыхание его и выплескивалось из лёгких прерывистыми шелестящими толчками.        — Я не подписывалась на такое, — прошипела Инеж, хотя её уже грубо усаживали на ближайший стул, не беспокоясь, что она предпримет вторую попытку замахнуться оружием. — Я хотела, чтобы вы заняли престол, устранили Вегенера с Роллинсом! Я хотела отомстить за свою банду, сделать так, чтобы их смерть не была напрасной! Я не хотела помогать вам устраивать геноцид в Кеттердаме!        — Ну-ну, — недобро усмехнулся он с натянуто-ангельской доброжелательностью. — Геноцид — слишком утрированное и мало подходящее словечко. Назови это как-то иначе. Очищением, к примеру. Очищением королевства от гнета таких, как Пекка Роллинс и его марионетки, которая правит Керчией.        — Мы можем назвать это хоть режимом борьбы пацифистов, — неестественно застывая от напряжения и злости, Инеж замахнулась кинжалом и под недовольный взгляд Мередита воткнула в стол, — но сути это не меняет.        — Ты прибежала ко мне, — напомнил Гарван с умело прикрытым торжеством, будто филигранно подобранными словами он сёк наотмашь и обращал людей в мрамор. — Ко мне, а не решила действовать в одиночку. Твои условия я знаю: вернуть тебе всё, что Вегенер отобрал у Бреккера, и обезопасить для тебя Кеттердам. Что я буду делать во время правления тебя уже не касается.        — Вы хотите начать диктатуру в Керчии, господин Мередит. Какой народ пойдёт за таким королём?        — Обездоленный, обокраденный и лишённый любой надежды на светлое будущее, — горячо выпалил он, не смея усомниться в своих убеждениях. — Настоящий король не должен рассуждать так, как Вегенер, а тем более так, как это делаешь ты, Призрак. Иначе предателем будет каждый второй, а убитых мятежников на повозках — в разы больше, чем когда я натравлю людей на власть. Народу надо сперва научиться принимать железную руку, а потом уже благодеяние, иначе станешь скоро вторым Ланцовым, которого его же Равка годами принимала за шута и идиота.        — Король Ланцов любит свою страну, — упрекнула его Инеж.        — А я — нет? — разъярился Гарван. — Не люби я Керчию, давно бы сдал тебя королю и получил свою награду, а не сидел здесь, придумывая план восстания с тобой.        — Вы не позаботитесь о людях, — рассерчала она пуще прежнего. — Вы поднимете экономику страны, понизите уровень криминала, но сделаете это самым жестоким способом. Керчийцы не примут короля, который будет относиться к ним хуже, чем со стаей собак.        — Примут, — чуть не сплюнул он, как никогда строптивый и уверенный в своей правоте. — У них не будет выбора.        — А если найдётся тот, кто, как и вы, задумается провернуть ещё одну революцию и устранить вас точно так же, как мы пытаемся сейчас сделать с Вегенером?        Кулак Гарвана замахнулся и со всей дури ударил о стол, и Инеж заметила, как по бесцветным склерам советника зазмеились тонкой сетью кроваво-багровые капилляры.        — Значит, они подохнут! Все до единого! Умрут так же, как и Вегенер! Как и Пекка Роллинс! Как все его чёртовы Грошовые Львы! — он тяжело вдохнул и выдохнул, и дыхание его превратилось в стелющийся по гостиной надсадно хрипящий рык одичавшей твари. — А теперь, Призрак, прояви свою нашумевшую сулийскую милость: закрой эту тему и подкинь ещё несколько идей для мятежа, а то боюсь, план всё ещё немного сыроват.