Флешбэк 27.

       Ещё с детства, далёкого-далёкого детства, заполненного запахом листвы равкианских простор и непорочной верой в лучшее, Инеж не любила апрель. Тускло-серый и сеющий, будто ледяную ленту вшивали в неё вместо вен, мороз под кожу, он никакой в сравнении с мартом, который хоть как-то ассоциировался с освобождением из обители зимы (хотя и в ней свои преимущества: можно жаться друг к другу под пледом, мять озябшие ладони и греть их дыханием, своим и чужим, любовно сжимающие пальцы).        Где-то в седое небо втихомолку, точно робея, защебетал скворец, а ветер даже не бил, а, серчая от не известного ей ненастья, царапал затылок, точно бьющийся о монументальный каменистый фундамент наждачный водопад.        Инеж поёжилась, пусть и смотрела она на всё с окна комнаты притаившимся наблюдателем. Вместе с непогодой к ней подкрадывалось давно забытым недругом наведение, лютое и беспощадное, делающее её младенчески беспомощной и такое всесильное, что его ни заглушить, ни устранить, ни придавить крошечным жуком. Оно пробиралось в нутро, намеренно выгрызая себе путь через борозду свежих — а заодно и вскрывая зажившие — шрамов солью и ядом, и паразитировало и без того контуженный тревогами мозг похлеще любой смертельной хвори.        «Снега только не хватает» — уныло подумала скукожившаяся на подоконнике Инеж, лицезрея вальяжно спадающий перед окном засушенный недавним солнцем древесный листик, исчезнувший за границей того, что оставалось в поле её зрения.        Несмотря на то, что в Кеттердаме ей приходилось жить долго и её нередко посылали из одного угла города в другой, она никогда не заходила в Грюнкифе, считая то лишённым надобности. Сейчас, живя в чаще леса больше месяца, Инеж представила сосновые ветки, укрытые гуашево-белой пеленой. Представила, как вместо травы под ногами хрустели бы бесцветные снежные сугробы, а волосы распускало бы из и без того расхлябанной косы прикосновение холодящей метели, срывающей последнюю листву с безбожно оголённых деревьев.        Голосисто каркнувший Мджумбе стремглав устремил всё её внимание на себя. Инеж посмотрела на ворона, удивившись, что тому было вполне комфортно в таких условиях и его совсем не тянуло в дом («ещё лучше, хоть не будет стоять над душой, когда нам хочется побыть наедине» — тут же послышалось в голове недавнее бормотание Каза).        Вспомнив о нём, Инеж вновь почувствовала, как морозило покрасневшие и окоченевшие от апрельской непогоды пальцы, и задумалась о его руках, которые могли бы согреть в неожиданную стужу. Соскользнув с подоконника на пол, она, окрылённая мыслью о долгожданном тепле, неторопливо вышла из комнаты и поплелась к соседней двери.        — Каз? — негромко позвала его Инеж. — Как ты?        Не услышав его ответного скрежетания, она подумала, что Каз, возможно, задремал от скуки, но стоило ей открыть дверь, как обнаружила, что комната пустовала.        «Куда он уже пошёл?» — не так обреченно, как могла бы в подобной ситуации, подумала разглядывающая аккуратно застеленную постель Инеж, поздно задав себе вопрос, как она вообще не услышала за стеной его шагов или, по крайней мере, постукивания трости.        Рыская по дому в его поисках, она неумолчно прозывала Каза всеми известными словами, которые только вспоминались.        Ещё пару часов назад он, уже не в силах скрывать нагрянувшую боль, грузной поступью засеменил в комнату и тяжело лёг на кровать, сетуя на усилившуюся судорогу в ноге.        Инеж помнила, как массирующий колено Каз, не глядя на неё, будто испытывал вину за бездействие, вынудил себя признать то, что сам годами отвергал:        — Дриггенс был прав. Ты — тоже. Надо было прооперировать ногу, когда была возможность.        С неё прерывистыми толчками сорвался на грани обречённости тяжкий вздох. Сколь тонкой оказалась ирония безликой и не познавшей сострадания Судьбы, что Каз признавал это лишь сейчас, когда возможности исправить старый дефект у него не имелось.        — Помнится мне, — протянула Инеж, глядя на то, как ярко контрастировала бледная ладонь Каза на фоне чёрных штанов, скрывающих больное колено, — ты говорил что-то о том, чтобы отрезать ногу.        Превозмогая боль, Каз саркастично усмехнулся.        — Если тебе угодно, чтобы я откинулся на кровати от потери крови, то пожалуйста. У меня в шкафу на такой случай как раз лежит пила.        Инеж тогда передёрнуло, но она таки вынудила себя если не улыбнуться слабо на его незлобивую колкость, то хотя бы шутливо закатить глаза. С учётом того, что Каз на полном серьёзе, будто утеряв веру в себя, однажды указал ей бежать из Керчии в любую землю, если в пылу битвы свора Вегенера не оставит от него ничего, окромя остывшего трупа, его шутка звучала ужаснее некуда.        Несколько минут бесцельных блужданий по дому окончились тем, что вскоре хмуро оглядывающаяся по сторонам Инеж остановилась у случайно замеченного лестничного пролёта на крышу. Сомнений в том, что Каз проковылял вопреки усилившейся хромоте наверх, у неё не оставалось, и потому она неторопко побрела по деревянной лестнице, мысленно сравнив его с неусидчивым ребёнком. Подняв взор, Инеж посмотрела на сизый купол пасмурного неба, и поёжилась, представляя, насколько холодно могло быть снаружи, если в комнате её ладони подавно озябли.        Стоило ей высунуть голову, как дуновение холодного ветра стремглав обдало лицо и развеяло выбившиеся из косы чёрные пряди.        Она мигом приметила тёмную точку в метрах от себя.        Каз сидел спиной к ней, хотя наверняка уже знал, что на крыше он более не один. Рука, поглаживающая больную ногу, моментально дёрнулась и поспешила скрыться в кармане пальто, но было поздно. Инеж не только увидела, что боль от сломанной кости досаждала ему с новой силой, а ещё и услышала, уловила едва ли не безмолвный мучительный стон краем уха, оборвавшийся сразу, как её присутствие перестало быть тайной.        — Знаешь, — становясь на поверхность дубовой крыши, боровшаяся с дрожью в коченеющем теле Инеж неспешно двинулась к нему, — когда у людей болит нога, они меньше всего на свете хотят лезть по лестнице на крышу.        — Дома делать нечего, — как-то безучастно ответил Каз, всё ещё не поворачиваясь к ней и неустанно оглядывая светло-сизое небо, — а такая погода редкость. Солнце не слепит, да и…        Но Каз так и не договорил, сбившись на полуслове: Инеж юркнула к нему, так грациозно и изящно, напоминая яркую полосу молнии на ночном небе, уткнулась всем маленьким тельцем ему в грудь и укуталась в пальто, когда терпеть весенний мороз стало невмоготу и хотелось поскорее согреться. Каз что-то ворчливо пробубнил, чего она разобрать не смогла, — возможно, думала, ругался за её характерную ребёнку непутёвость — и прижал к себе настолько крепко, насколько то было возможно, чтобы она не пожаловалась на треск в дробящихся от хватки костях.        — В Кеттердаме нынче не конец мая, — огрубевшим до хрипоты голосом пожурил её оберегающий от моросящего ветра Каз, но тогда же и смягчился ощутимее, зарылся лицом ей в копну волос и добавил мягче: — дорогая.        Его слова действовали не хуже норовящих согреть прикосновений, не хуже близости, которой Каз старался восполнить всё то, что он по воле своего малодушия не мог поведать ей словами и таил глубоко внутри вырезанной в душе исповедью.        Инеж расслабилась в его руках, убаюканная любовно произнесённым в лесное безмолвие «дорогая».        — Я искала тебя по всему дому, думала, куда ты мог пойти с больной ногой, а потом увидела лестницу, ведущую на крышу, — призналась она, сильнее кутаясь в пальто и не оставляя ни единого миллиметра между собой и Казом. — Стало как-то не до тёплой одежды и погоды.        Он, вздохнув, уложил ей на макушку подбородок. Вместо ответа — бесконечная чекань его беспокойного сердца, заглушавшего далёкий щебет пробудившихся ранних пташек. Устраиваясь удобнее в его руках, которыми ему бы переламывать хребты и вскрывать черепа, а не греть озябшую и искавшую в нём тепла девчушку, Инеж посмотрела на сокрытую за галаверой высоченных сосен даль, как если бы старалась что-то высмотреть в бесцветном поднебесье.        В этом покое хотелось застрять, не зная ни скручивающей до боли жажды мести, ни людского зла, ни горчайшей обиды на мир за брошенный на её долю непомерный афронт.        Но он по неведомой воле истлел, как огонь на кончике фитиля:        — Где-то через неделю можно будет прийти к реализации плана.        Каз заявил это так неожиданно, что Инеж передёрнуло, а от осознания того, что он только что сказал, ей снова стало холодные, и никакие руки, никакие слова не могли вернуть отобранное тепло.        Она вспомнила: Гарван вчера тоже вынес вердикт, что скоро можно будет прийти к исполнению их замыслов.        Инеж окатило ледяной водой с ног до головы. По спине прокатилась волна душащего озноба.        Если и Каз, и Мередит придут в действие в одно и то же время, это, возможно, обернётся катастрофой.        Для кого именно — не поймёшь.        «А на чьей стороне будешь биться ты?» — издевательски, будто гадючьим языком шевеля в разверстой пасти, вопросил чей-то голос в голове.        Глупый вопрос. Абсурдный до того, что его и прокручивать в сознании стыдно. Инеж устыдилась бы искать на него ответ, потому что он очевиден наряду с тем, что по ночам на небе мерцали звёздные мириады, в то время как по ярким летним утрам глаза чудовищно слепило солнце.        Разве она могла биться против Каза?        Инеж всегда, ещё с того дня, как он впервые выволок её из дверей Зверинца, положил ей в руки кинжал и научил стоять за себя в бою и плену, знала, что нет. Тогда, будучи юным и неумелым солдатом, она не смела противостоять Казу, — даже если очень хотелось и казалось, что возможности лучше у неё не появится — потому что знала, что он, закалённый жестокостью Бочки, в разы сильнее какой-то украденной из чужих земель девушки, которую сам же и обучил не валиться с ног, когда враг кидался с ударом. Знала, что ему не составит труда рассечь её на кроваво-влажные обугленные шматы взмахом трости.        Но теперь сила утеряла значение. Этот аргумент Инеж похоронила вместе с любой мыслью, что попробует хоть раз проявить такую вольность, которая выставит их с Казом по разные стороны баррикад и сделает не союзниками в войне, а противниками, хоть и преследующими одинаковую идею.        Теперь в вокабуляре ютилось осуждающее «предательство».        Но не предаёт ли она Каза уже сейчас, идя против его указа не лезть к Мередиту, какими бы серьёзными ни были его намерения относительно этой призрачной революции?        «Это другое» — старательно уверяла себя Инеж.        Вот только насколько другое?        — Ты уверен? — осторожно поинтересовалась она.        — Да, — без тени сомнений ответил Каз. — Они… они все задержались на этом свете. Пекка Роллинс, Вегенер, их прихвостни… их много, Инеж. Я понимаю, почему тебя так настораживает то, что я решаю уже сейчас двинуться в атаку.        Нет, не понимал.        Удобно, наверное, находиться в незнании, не догадываться, что человек, которому в этот миг он доверял целый мир, которого он прижимал себе, чтобы поделиться своим теплом, через несколько часов умчится в весеннюю мглу к их врагу.        Немудрено, что жизнь решила поставить былому сомнительному спокойствию ожидаемый конец: нетронутый невзгодами и распрями дом глубоко в лесу, защита от внешнего мира, который хотел их гибели — что могло быть лучше, чем превратить эту иллюзорную идиллию в песчаную пыль?        Инеж забыла как дышать на пару мучительно долгих секунд.        В необузданной веренице ощущений и мыслей мгновением больше она просто потеряла бы сознание.        Существование превращалось в не воспринимаемый разумом тяжкий галлюцинаторный процесс. В сплошное безумие.        В нём Инеж хотела остаться минутой ранее. Из него она сейчас алкала бежать сломя голову.        Бежать, как по насмешке чьей-то, некуда.        Она зашевелилась слабо, как почти-труп, нашедший под обтянутой костями тонкой шкурой последние жизненные силы.        Видят святые, пора пересилить себя, дабы отойти от оцепенения и предпринять хоть какие-то действия, пока её не примут за глыбу охлаждённого камня. Нарушить тишину, в конце-то концов, но вопреки всему бурный поток раздумий вынуждал всё внутри задыхаться от непонятного чувства, что на кону поставлено больше, чем она могла себе позволить.        И вдруг Каз аккуратно взял её за ладонь, обездвижено покоившуюся у него на плече, и смял несильно, согревая её, придавая замёрзшей коже более здоровый оттенок.        Этот заботливый жест не вырвал Инеж из пучины гнетущих размышлений, но сейчас, глядя на него, а не куда-то в пустоту, она выглядела немного живее.        — Пошли внутрь, — донёсся до неё шепотливый хрип Каза, заглушавшего обессиленный порыв ветра. — Тебе не захочется, чтобы я стал твоей нянькой на случай, если ты простудишься.

* * *

      Скоро свинцовый небосвод заволокли грузные тучи, и Инеж взирала на недовольные позывы природы в ожидании заливающего лесную почву проливного дождя, под которым будет тяжелее ринуться к выходу из лесной чащобы и слиться с городской суетой.       Того, как ни странно, не произошло. Напротив, безбрежный Грюнкифе озарило слабым просветом рыжего солнца, высовывающегося из прорезей рваных облаков, и окружение будто бы залило искрящимся сплавом золота. Стало тепло, как в предвестии молчаливо крадущегося к Кеттердаму солнечного мая.        На душе сие тепло разверзалось в тон погоде, точно внутри расцветал после лютой зимней стужи первый подснежник.        Инеж, смотря сначала на играющие в низкой зелени лучи небесного золота, а после на Каза, утешившего её новостью, что боли в ноге отступили, желала искренне надеяться, что это знак свыше и в доселе затуманенном будущем не найдётся места гнусавой тьме (на краткое мгновение она позволила себе подумать и поверить в мысль, что если они одолеют противников в этой схватке, если оба выйдут из надвигающейся войны живыми, то Каз, узнав обо всём, найдёт в себе силы простить её).        — Тебе не станет хуже? — радетельно спросила Инеж, когда он сказал, что устал без дела валяться на кровати и хотел размять косточки хотя бы простым спуском с лестницы.        — Вряд ли, — незатейливо ответил Каз, для полной демонстрации приподняв больную ногу и тут же опустив её. — А если вдруг станет, я вернусь в постель. Уж доковылять до комнаты без помощи я смогу.        Показушная самостоятельность Каза не придала ей ни грамма уверенности, и Инеж скорее всего не поверила бы ему, приказала бы, уже не снисходя до мольб, вернуться в кровать, и сама осталась бы с ним, улёгшись рядом и укутав их обоих в тёплый плед, представляя себе жизнь без преследования властей. Каз непременно отрежет намеренно бездушным фальцетом, что он в состоянии опекать себя сам и над ним не стоило так щепетильно хлопотать, но, как и обычно, не откажется от её заботы.        Однако сейчас он не давал этому произойти:        — Нам нужна птица на обед, — резко сменил тему Каз. — Жаворонок, скворец, удод — это неважно.        — Птица… — повторила Инеж так, будто он сказал это с издёвкой, а она пыталась защититься ответной колкостью. — Я всегда добывала зайцев. Иногда, не находя их нор, лезла в дупло белок. Что, если я не поймаю птицу?        — Ничего страшного, Инеж. Я приготовлю твоего ворона с яблоком в клюве.        С кухни донеслось злоречивое карканье рассерчавшего Мджумбе.        — Хорошо, — невольно согласилась она, проведя по жилету и щупая под кожей остро наточенные кинжальные грани. — Посмотрю, что удастся добыть. На худой конец, если птица не попадётся, словлю что-то бегающее по земле.        — Ловить того, у кого есть крылья и кто может улететь от тебя, непростая задача. Возьми мой пистолет, — ровным тоном изрёк Каз, — вдруг пригодится.        — Тебе понадобится оружие на случай, если поблизости будет бродить недоброжелатель, — разумно отметила Инеж, уложив свою руку на его тогда, когда он почти вытащил пистолет из внутренней стороны накидки и приготовился передать его ей. — Одной тростью ты не отделаешься, а мне хватит и моих кинжалов.        Этого аргумента оказалось достаточно, чтобы Каз, задумавшись коротко, согласно кивнул, а она, ища хилый отголосок охотничьего азарта в себе, удалилась в глубины Грюнкифе.        Блуждая по малахитовым зарослям, Инеж оглянулась на мелькавший за спиной дом, и так до той поры, пока тот исчез из виду за ворохом хвойных иголок. Она вспомнила: в первые разы охота виделась ей деянием отвратным, будто её заставили напрасно марать руки чьей-то кровью и забирать невинную жизнь. Одно дело было перерезать горло ещё живому человеку и оправдывать себя тем, что убив одного грешника она предотвратит смерть тысячи невинных, но другое — погубить животное, которое могло отнестись к ней лучше, чем большая часть окружавших её людей.        Со своим амплуа Инеж смирилась не сразу, только когда требующие освежеванной животной плоти инстинкты первобытного человека пробудились в ней.        — Дядя скручивал головы козлятам и курам, разве что делал это так, чтобы они умирали не в муках. Я, правда, тогда сразу либо отворачивалась, либо пряталась за папой, чтобы не видеть того, — поведала Инеж после своей четвёртой охоты, с неумело скрытым скептицизмом разглядывая то, как Каз грубо, почти неумело, разделывал только что пойманного ею кролика.        Трава неслышно колыхалась под повелением хилого ветра, а дневные лучи стелились по кронам деревьев тянувшимися с небес медовыми струями.        Инеж посмотрела вверх, крадучись и стараясь слиться с окружающей средой. Ей бы улыбнулась удача, приземлись поодаль не заметивший охотницу филин, которого она повалила бы на землю одним метким броском кинжала, который не только умертвил бы птицу, а ещё и сделал бы это без лишних предсмертных страданий.        «Никого, — досадливо подумала внимательно осматривающая колючие сосновые ветки Инеж, раздумывая над тем, что одну из них, возможно, облюбует хоть какая-то пташка, которую ей удастся с лёгкостью отловить. — Ни дроздов, ни скворцов, ни грачей».        Хотя, может, оно и к лучшему: птицы в этом лесу, если не считать больших сов и изредка пробегавших мимо куропаток, были чересчур крохотными и не годились в качестве пропитания.        И вдруг в метрах от неё раздался звук захрустевшей травы.        Она мгновенно напряглась, поначалу подумав, что то зверь, с которым ей не по зубам поравняться силами даже с пятью кинжалами под рукой, но шаги, донёсшиеся до ушей, не походили ни на волчьи, ни на медвежьи. Инеж подумала совсем скоро, что то кто-то сверху услышал её мольбы и неподалёку от неё беспечно бродила жирнющая куропатка, но она мигом отвергла эту теорию. Птичья ходьба больше напоминала размеренный и тяжело уловимый стук, который заглушал шелест вздыбленных перьев да редкие чириканья, а то, что слышала она, напоминало больше человечьи шаги.        Инеж двинулась вперёд осторожно, в очередной раз благодаря святых за данную природой способность не издавать ни единого шума при ходьбе.        Замерла, напрягшись пуще прежнего: в прорехах высоких кустов и веток мелькнули чьи-то ноги.        Человеческие ноги.        «Туристы. Или простые граждане, пришедшие сюда погулять. Их нет смысла трогать» — но это прозвучало в голове с долей паразитирующей неуверенности, потому что даже если это миряне, зашедшие в лес, то видеть её им не стоило.        Инстинкт вещал двинуться прочь, чтобы не навлечь беды ни на себя, ни на гостя, но сей инстинкт мгновенно обращался пустым звуком, когда её принялось кропотливо одолевать сомнения. Они подтолкнули Инеж вперёд, чтобы лучше рассмотреть человека, убедить себя, что она в безопасности, но, приблизившись, она моментально дрогнула, и тогда понятие инстинкта и вовсе выцветало иссохшими чернилами на солнце.        Это был советник Вегенера.        «Уходи» — раздалось в ней. Отчего-то безучастно-холодным голосом Каза.        Но Инеж не думала уходить. Оставаясь незамеченной в густой зелени, она просеменила вслед за незваным гостем, дабы не утерять его из виду.        Инеж подумала вдруг, что это мог быть всего лишь господин Мередит, — и будет хуже, если окажется, что он собирался выследить её, будучи уверенным, что она пряталась в Грюнкифе — однако и эта мысль почудилась игрушечной надеждой для ребёнка, чтобы он успокоился и сделался кротким. Если то окажется Гарван, то поводы для беспокойства минимизировались: она просто уйдёт, будто её здесь и не было.        Но это был не Гарван.        Этот был чуть ниже и сильнее.        «Давайте же, — табуном взбудораженных коней пробежало в сознании, и одним этим предложением, так и затерявшимся в немоте леса, Инеж выплеснула презрение как ведро смердящих помоев. — Уйдите отсюда, будто вас тут и не было никогда».        Кинуться в атаку без последовавшей от советника угрозы бесспорно окажется её глупейшим поступком, за который позднее её отругает Каз. Воспоминания о вонзённом в лопатку ядовитом керамбите всё ещё свежи и ясны, а она, раненая и отравленная, вряд ли успеет так быстро добежать до дома, чтобы Каз смог её вылечить и залатать.        Советник застыл.        Будто вторя ему, застыла и Инеж.        «Уходи» — снова, как и минуту назад, разве что она не понимала, была ли то она, невербально велевшая политику уйти, или слабо забившаяся в ней склонность к самосохранению отзывалась и просила не лезть ни в какие дебри.        Погодя немного советник зашевелился. Она увидела, как рука его, как смуглые пальцы одного из палачей Кеттердама (о, и как же от этого сравнения её настроение благоволило желанию заткнуть здравый рассудок к чёрту и оставить на его месте только нечто отдалённо похожее на человека), нырнули в неаккуратно вывернутый карман, и её насторожила теория, что рыскал он в поисках оружия.        Видимо, дойдя до мысли, что ему наскучило топтаться на одном месте, советник побрёл дальше, и Инеж замерла, а следом и вовсе вспылила: тот шёл в сторону их с Казом дома.        Между стволами гулко засвистело, замелькало помесью бронзы и черноты, и мужчина тогда глухо вскрикнул от внезапной боли, когда лезвие орудия рассекло ему бок и окропило его кровью травянистый покров. Не глубоко, он мог бы выжить и доковылять до города, чтобы ему оказали помощь, но достаточно больно, чтобы он скрючился на траве и принялся неистово проклинать напавшего.        — Что вы тут делаете? — сурово спросила сохранявшая между ними дистанцию Инеж.        То, на деле, бессмысленный вопрос: он явно не захочет рассказывать ей, что привело его в лес, а её делом было не столько говорить, сколько по-быстрому убить его, чтобы не навлечь на себя проблем.        — Вы один? — сквозь зубы прошипела Инеж, до дрожи разгневанная тем, что советник так нагло и нахраписто проигнорировал её предыдущее обращение к нему и до сих пор смел таить молчания.        Он наконец-то поднял на неё властный лик, поднял глаза, в которых с гневным бессилием застыла бездна кромешная. Рука его дёргано скользнула во внутренний карман пиджака, а мгновение спустя советник без слов остервенело швырнул в её сторону оружие. Вопреки его надеждам, Инеж ловко отскочила от него, заблестевшего на ярком солнце серебристой дугой. Окроплённый ядом керамбит сначала глухо впился в почву, а после оказался в её хватке.        — Призрак, — слетело с его уст ненавистное шипение.        Он, подумала Инеж, один. Будь рядом кто-то ещё, он бы не шипел, а кричал её имя во весь голос до болезненной хрипотцы, попытался бы окатить им всё пространство, чтобы его услышали, а её, разыскиваемую городом, скрутили что есть силы и поднесли королю.        И тут он без предупреждений неотвратимо кинулся на неё, стоически превозмогая колющую боль в изрезанном боку. Инеж не мешкала, — не смела — впившись его же оружием советнику в живот. Оставшийся в первых неделях среди Отбросов первородный ужас от горчайшего осознания, что ей приходилось лишить кого-то жизни, рассеяло пеплом: теперь она спокойно созерцала, как по белоснежной рубашке разверзалось красное пятно.        Советник тяжело пал перед ней, уязвимый терзающим организм таллием.        Инеж могла бросить его здесь, в круговерти незряче вытаращившихся сосен, чтобы он умирал своей смертью, той, которую ему нарекла жестокая воля Гезена, но она, какой бы яростью ни перекосил её бой, никогда не позволяла своему противнику почить в муках. Керамбит лёг ему на шатающуюся шею, дабы зафиксировать её, чтобы вскоре по незащищённому горлу лихо прошлось лезвие Санкты Алины.        Он свалился ничком, испачкав кровью сначала её кинжал, а теперь и землю.        «Скоро лес превратится в кладбище» — стремглав вспомнилось Инеж высказывание Каза, когда они сидели под звёздным куполом на крыльце, смотря на взрыхленный песок, под которым он спрятал тело им же убитого Айзека Броуди.        Убедившись, что советник мёртв, Инеж осмотрелась по сторонам.        Никого. Они и впрямь были одни.        Вспомнив, что советник этот прервал ей охоту, из-за которой она и вышла из дома, оставив там человека с больной ногой, Инеж в последний раз бросила взор на коченеющего советника и побрела прочь, учуяв зловонный трупный фетор.

* * *

       Скоро, когда Инеж вернулась домой, Каз смотрел на неё так, как будто она отрастила вторую голову, но после долгой минуты тишины он нахмурил брови и заговорил:        — Ты сделала что?        — Поймала куропаток, — на наигранно-раздражённом вздохе повторила Инеж, подняв добычу, будто Каз её не заметил сначала, хоть она и знала, что реакцию его вызвала совершенно другая часть истории.        — Я про советника, — уточнил он, и голос его мигом похолодел.        — Он шёл в сторону дома, — как ни в чём не бывало ответила она. — Мне ведь надо было что-то предпринять, а не просто смотреть на то, как враг оказывается ближе к нам.        — Он не атаковал тебя?        — Пытался, — не скрыла Инеж, — но я отбила атаку и забрала у него оружие.        В подтверждение своих слов она бегло выудила керамбит, на который Каз посмотрел весьма скептично. Удивляться этой резкой смене в мимике Инеж не стоило: он наверняка тоже подумал о том, что если бы её ранили им повторно, удача не улыбнулась бы ей так же, как и в прошлый раз.        — Надо закопать его, — озвучила она мысль, которая закрутилась бы в голове Каза минутами позднее.        Он выдохнул изнурённо на услышанное.        — Я бы предпочёл, чтобы его останки доели дикие животные, пока на труп не наткнулся кто-нибудь ещё, — признался Каз, в который раз уже плетясь за лопатой.        Инеж проследила за тем, как он шёл к кладовой, за тем, как Каз вышагивал, и старалась уловить в его походке хоть какой-то намёк на то, что вывихнутая нога всё ещё ныла, а он, не желая её тревожить, продолжал это скрывать. Когда он скрылся, Инеж посмотрела в окно, на то, как ясная лазурь на поднебесье сменялась пассивно на вечерний янтарь, и почему-то не могла не думать о том, что в приходе советника, кровь которого всё ещё блестела на Санкте Алине сонмой алых капель, был как-то замешан господин Мередит.