Глава LI. «Пробуждение и осознание»

       Несколько месяцев спустя.        Возвращение в реалию напоминало сродни столкновение с землёй.        Сперва всё ей незнакомо, чуждо, как будто она тут впервые, потерянная в густой страшной сельве маленькая девочка. Привычные чувства поначалу бесконечно далеки от неё, где-то на расстоянии бессмысленных огоньков звёзд, но настигали её так, что голова раскалывалась, а лобная доля буквально просилась наружу.        Инеж казалось, что падение в омут вдребезги разбитых воспоминаний длился веками, но в то же время — парадокс — будто миновало одно незримое мгновение с той поры, как из шкафа господина Мередита с невыносимо-громким стуком пала на пол трость.        Трость Каза Бреккера — то вне всяких сомнений.        Она попыталась встать с того места, на которое минутами ранее свалилась, но собственное тело почему-то то и дело роптало, тонкие руки тряслись, а движения были слишком резкими и неясными, как будто сознание потрясло алкогольным опьянением. Голова пульсировала, но прежняя непрекращающаяся боль, мучительная, словно стремящаяся сомкнуть клыки на её разуме и порвать на куски, постепенно утихала.        Вместо этого чувствовалось нечто иное.        Другой вид бушевавшей боли.        В другом месте.        Внутри, в самом сердце, что пронзало метафоричным лезвием калённого кинжала всякий раз, как Инеж пыталась сделать вдох, потому что, видят все её святые, видит сам Гезен, которого она всё равно ни разу не звала своим Богом, слёзы сейчас снова найдут выход наружу.        Многотысячные пробелы и несостыковки в утерянных воспоминаниях преобразовались в одну общую картину, слились в один ужасающий рассказ.        В осознание.        Страшное и выбивающее воздух из лёгких.        С каждой последующей секундой в ней всё торопливее и неумолчно клокотало.        Когда осознание то врезалось с новой силой, заставило поверить, что то не бред, что всё это — часть её утраченных воспоминаний, Инеж резким движением зажала раскрывшийся от ужаса рот руками, зажмурилась, крепко-крепко, что в кромешном мраке хаотично запестрили цветастые кляксы.        И тогда ещё совсем тихие рыдания прорезали громкую тишину.        — Каз… — слетело с неё; тремор ломаного голоса не сразу позволил Инеж произнести что-то, лишь лихорадочно лепетать нечто несуразное.        Каз мёртв.        Каз мёртв.        Эта истина, смрадная и ненавистная, вбивалась в неё кровавыми гвоздями и фиксировалась намертво.        Это произошло несколько месяцев назад, — от его трупа наверняка уже не осталось ничего, кроме обглоданного временем скелета — но ощущение его испачканной своей же кровью кожи под её тонкими дрожащими пальцами всё ещё реалистично до застилающего Кеттердам оглушительного крика. Вид на его окровавленное лицо, то, как он двигал занывшей челюстью, пытался что-то сказать, позвать её, но вместо этого закрыл глаза и почил у неё на руках — всё будто бы произошло вчера.        «Вернись».        «Ты обещал».        «Ты обещал, что всегда придёшь за мной».        Инеж, потерянная во всех новонайденных правдах и наскоро расколотой лжи, скукожилась, обняв себя за плечи и громко, задыхаясь практически, всхлипнув, когда твердокаменная плотина познала первую трещину.        Винить Каза в том, что она абсолютно одна, вопреки всем его обещаниям всегда возвращаться к ней, бессмысленно и абсурдно не столько из-за того, что он уже полгода как мёртв. Она ведь тоже когда-то обещала. Обещала, что будет заботиться о нём, и если уж обещала то не Казу, который от заботы её упрямо отмахивался, уверяя, что справится и без чьей-либо помощи, то хотя бы себе. Она обещала себе в ночь перед убийством, когда целовала, обнимала его, ничего не понимающего, за плечи, держала так, будто чувствовала в глубине души, — но упёрто не желала верить — что его скоро отнимут у неё, и клялась себе немо, что защитит Каза любой ценой. Если не от погибели от рук властей, то хотя бы от себя.        Клятвы и обещания её ничего не значили.        Он погиб из-за неё. Из-за её глупости. Из-за бесконечной череды её ошибок.        Ему разорвали часть лица. Ему оторвали кусок уха. Ему отрубили руку.        Его палец висел на шее Пекки подобно причудливому украшению, подобно насмешке над пораженным, — насмешке над ней, которая тогда ещё ничего не понимала и смотрела на этот палец скорее с отвращением, чем с ужасом — и Инеж хотелось от всей души возненавидеть того мерзавца, который посмел убить Роллинса: он отнял у неё единственную возможность самой поквитаться с ним, найти и обвить его шею этой подвеской, а затем придушить, смотреть в предсмертной муке закатывающиеся глаза и вопреки всему, чему её с детства учили набожные и не познавшие половины её жизни родители, маниакально упиваться чужими страданиями. Он бы, более не в силах кричать и звать на помощь, уснул под её ножом, а не почил от руки не ведомой ей мстительной твари.        Инеж подняла взор, уткнувшись заплаканными глазами в окно, в высовывающийся из рамы шмат сапфирового плато ночи. Оттуда, словно приветливо подмигивая земным обитателям, заискрилась далёкая и холодная звезда, а ей как ребёнку хотелось верить, что этой звездой был её Каз.        — Что они с тобой сделали… — прошептала она в пустоту.        Горло саднило от рыданий, тело тряслось, а в недрах угольных зрачков поселилась горящая агония. Она, того гляди, вырвется вот-вот на свободу, превратится в настоящий пожар и сожжёт собой весь мир, потому что она благоволила желанию почувствовать агонию не только моральную, а ещё и физическую, во всех её проявлениях и самых бурных красках.        Это чувство ей знакомо только отчасти. Даже когда Клёпку вместе с бандой разнёс взрыв, окрашивая горячие кирпичи в алый, желание обнажить клинки и броситься в бой было не таким разрушительным и мощным.        Инеж представила, что могли сотворить с Казом, пока её, бессознательную и теряющую память, уводили и запирали в темницу, чтобы после решить, какую участь заслуживала правая рука страшнейшего бандита.        Его могли выпотрошить до неузнаваемости, разрезать, чтобы убедиться окончательно, что он мёртв и не проснётся больше никогда, какой бы удачей его ни наделила и без того чересчур милосердная к богопротивному юнцу судьба. Его истерзанный труп могли отнести лучшим столичным мастерам, чтобы те выскребли из него всё и превратили некогда вселяющего в окружение страх человека в веселящее своей нелепостью чучело, повешенное в центре города на всеобщее обозрение. Его могли разорвать на части и, корчась в неподдельном омерзении, кривя душой, кинуть куски грубо обрубленного тела голодно лающим сторожевым псинам, которые всё равно не отличат животного мясца от человечины.        Ему могли отрубить голову, чтобы воткнуть её на заточенные дыбы и поставить в центр города на всеобщее обозрение.        Если бы её не пытались поймать, если бы они были одни в том лесу, предоставленные один другому, живая и навечно заснувший, то Инеж вряд ли смогла бы так просто оставить Каза. Она сама осталась бы там, потерявшись в реальности и обняв его холодный труп в ничтожных попытках отыскать в нём живое тепло. Она бы сидела в поросшей запахом терпкой слюды чащобе, прижав его к себе или держа голову Каза на коленях, и сидела бы так и дальше, пока от неё самой окромя костей ничего не лишилось в том лесу.        И сейчас Инеж до скрежета хотела к нему.        К живому, или нет — то неважно; если надо будет, она снова прижмётся к его мёртвому телу, снова не сможет найти в себе мужество отпустить Каза и уйти, чтобы жить дальше, без него.        Инеж прильнула бы к нему, представляя, что Каз жив, даже если он больше не дышал, даже если на нём застыло не меняющееся измученное выражение избитого лица. Инеж бы представила, что он вот-вот, когда она меньше всего будет того ожидать, вяло поднимет руку и обнимет её в ответ, прижмёт к себе и успокоит, напомнит шёпотом, что всегда придёт за ней, каким бы сломанным он ни был.        Эта застилающая рассудок ложь была бы столь сладка, что отречься от неё невозможно. Она настолько хотела к нему, что нутро сводило от этого чувства, что её распирало, рвало на части.        «Святые, — забилось в ней, и пусть святые эти давно перестали её слышать, давно осквернили клеймом грешницы, раз наказали так жестоко, что забрали у неё Каза, Инеж в этом исполинском мироздании отныне больше не к кому обратиться, кроме них. — Лучше бы я не вспоминала! Лучше бы я продолжала жить в неведении!»        Но миг спустя она чуть было не накрыла себя волной страшнейших проклятий за эту порочную мысль.        Инеж жила бы дальше, ненавидя его всей душой, прозывая деспотом и самой ужасающей напастью в своей жизни. Крича всем и каждому, разрывая горло в желании раскрыть лживую правду, что она никогда не полюбила бы кого-то вроде Каза Бреккера, что такой как он не умел любить. Она бы продолжала молиться святым, просить их, чтобы он правда был мёртв и чтобы он погиб самой страшной смертью, которая только могла быть, которая не оставила бы ему и шанса выбраться живым после боя.        Инеж и дальше жила бы преспокойно, не осознавая, что в тот день по её вине погиб тот, кто любил её намного больше, чем она могла бы себе представить.        Вина — такое название, довольно-таки неказистое и причудливое, для целого вороха ощущений, спектра чувств, которые затмевали собой разум и горе. Вина — засевшее внутри неё крайне пресловутое и злосчастное существо, водящее остриём ножа по рассеченному завитками шрамов телу с одним очевидным намерением. Вопрос заключался в том, какой нож крутился в ручищах этой твари, чтобы знать, как долго потом придётся скрываться в углу и зализывать раны (если уж не к тому дню, когда в как солома ломких волосах засеребрится росчерк последней седины, когда она улыбнётся кольцами-морщинами, решив, что готова уйти из этого мира к нему).        Инеж думала, что от горя сходила с ума.        Она бы устремилась на кухню, перевернула её, а потом и весь чёртов особняк, чтобы найти свои старые таблетки, заглотать целиком несколько за раз и вызвать галлюцинации, те самые, от которых она бежала, чтобы он побыл с ней даже в образе ничего не выражающего фантома.        Инеж могла поступить похуже. Она, одетая в траур как в сулийский шёлк, могла повторить давнюю аферу с самоубийством, уже не страшась, что кто-то разнузданно прервёт её, бессловесно прося не совершать глупостей: вскрыть вены, утопиться в ванной или в пенистых волнах ошалевшего от шторма моря, спрыгнуть с крыши церкви Святого Бартера и дождаться, когда боль исчезнет, сжалится над ней и отступит, а перед ней возляжет искрящаяся драгоценной золотой пыльцой стезя на небеса, на которых ей больше не будет страшно ничего.        Это единственная возможность воссоединиться с Казом и, рассекая расстояние, — уже навсегда, уже не боясь, что то снова разделит их — побежать к нему, не опасаясь никаких преград, кинуться ему на шею и ощутить, как он поднимет её над пухом бело-курчавого облака. Он любовно прошепчет её имя, а она, плача, рыдая от счастья, от того, что наконец-то была рядом с ним, возьмёт такое живое и целое лицо Каза в ладони и прильнёт губами к его лбу.        Но сознание вдруг помутнело. Поле зрения укрыло пеленой серой хмари, и там, в метре от неё, такой настоящий, но намеренно удерживающий между ними дистанцию, стоял Каз. Спиной к ней, оборачиваясь через плечо и глядя ей в глаза оскорблённо, холодно, презирающе.        Это был взгляд человека, которого предали.        Взгляд человека, которого предал кто-то поистине близкий, а не кто-то едва знакомый.        — Ты подвела меня, — прошепчет он равнодушно, застыв в тумане тихо плачущего сожаления, и уйдёт, в последний раз посмотрев на неё и безжалостно бросив в накрывающей пространство темноте, той, из которой ей не отыскать выход без него.        Нет, Инеж не могла уйти из жизни. Не сейчас, по крайней мере.        Она не могла позволить себе такую вопиющую слабину.        Будучи беспризорным ребёнком, Каз уже выгравировал поперёк рёбер незримый для чужих очей трактат, сделку с дьяволом, самой совестью, которую у него всё равно отобрали, как плату, которую выпрашивали у жителей Бочки.        Он посвятил годы жизни, чтобы отомстить за старшего брата, и ни дня не вздохнул спокойно, пока Пекка Роллинс не склонился перед ним.        Она не имела права сдаваться так быстро. Не имела права умирать, когда люди, отобравшие у неё Каза, заставившие её увидеть его гибель, держать его умирающим в своих дрожащих от скорби руках, всё ещё жили припеваючи и столь оголтело насмехались над его кончиной.        И вдруг в памяти всплыл день, когда после смерти Пекки её привели к Вегенеру. Когда король подолгу смотрел на неё, смотрел с таким холодом, каким смотрят на тяжело провинившихся, но в какой-то момент в льдисто-голубых глазах Вегенера проскользнуло что-то другое.        Жалость.        Чёртова жалость.        Он жалел её, потому что она была близка к Казу. Потому что он любил её. Потому что она любила его в ответ. И он знал об этом.        Говорил, что судьба давала ей шанс исправиться и жить не осквернённой порочным нравом Грязных Рук.        «Он был монстром» — произнёс он тогда уверенно и непоколебимо, как будто иной истины быть не могло.        Пальцы Инеж дёрнулись.        Глаза жмурились, слёзы жгли щёки.        «Значит, он был моим монстром! — прозвучало в голове, как всё сметающий взрыв, как удар молнии на дымчатом небосводе. — Монстром, чудовищем, дьяволом — называйте, как хотите, он был моим!»        Инеж поднялась на ноги. Те пошатнулись, первое время не удерживая её, но вопреки тому она побежала и прыгнула во тьму длинных коридоров. За коридорами — к лестнице, ведущей на первый этаж.        На кухню.        К Гарвану.        К человеку, который солгал ей, который предал её.        Который убил Каза.        Который стоял перед ней в середине апреля, схватив его отрубленную руку как трофей.        На последней ступени Инеж остановилась резко, замерла, стараясь разглядеть обстановку и установить, насколько резонно с её стороны будет действовать в таком шатком положении дел. Угол не позволял ей ничего увидеть, только окидывающий пол янтарный свет от люстры, но она слышала нервное бормотание за стеной, что-то, чего она не могла разобрать не то из-за расстояния, не то из-за шума в ушах.        Вспомнила, как будто разум ударило током: Гарван не один.        С ним был мистер ещё и Кензи, с которым срочно нужно было посовещаться без лишних глаз.        «Ещё лучше» — подумала пробирающаяся сквозь завесу мрака Инеж.        Прикончит двоих за один раз точно так же, как Мередит собирался поступить с ней и Казом.        Она осторожно выглянула из угла, присмотревшись и мигом отыскав Гарвана, столь удобно для её атаки стоявшего к противнику спиной. Совсем одного. Такого, думала, убить легче, чем предполагалось. Настолько легче, что становилось скучно и накатывало режущее разочарование.        Стоявший неподалёку Гарван торопливо отхлебнул что-то из гранённого стакана и враз прокашлялся тихо. Инеж насторожилась в тот час же, словно дикий зверь, чья добыча непредвиденно почуяла опасность и могла запросто разглядеть в зарослях своего охотника: она не могла, просто имела права позволить, чтобы он, как в издёвку, помер поперхнувшись, не успев ощутить остроту её кинжала — которого, впрочем, у неё с собой не было — на своей спине, на своём теле.        Она медленно выбралась из тенистого укрытия, благодаря всех на свете за то, что природа преподнесла ей столь ценный дар вышагивать по земле беззвучно. Свет слепил чудовищно, пусть и был не очень ярким, почти тусклым, и Инеж, чувствуя болезненную резь в глазах, прищурилась, сверля взором спину советника.        Шаг.        Второй.        На третьем Инеж подумала о том, что на кухню мог неожиданно ворваться Орвэлл и всё оборвать. На четвёртом, однако, о Кензи она уже не думала: Гарван незатейливо, явно не ожидая застать её за собой, повернулся, и на лице его выступило что-то лишь отдаленно напоминающее удивление.        Он взглянул на неё с прищуром, прежде чем позвать:        — Призрак?        Застигнутую врасплох Инеж почти передёрнуло от того, как он звал её.        От того, что она слышала его ненавистный голос.        — Всё хорошо? — буднично, ещё ничего толком не осознавая, вопросил господин Мередит, отложив в сторону стакан. — Мы договаривались, что у нас с Орвэллом важное совещание. Надеюсь, ты по серьёзному делу?        Она стояла перед ним несколько секунд.        Одна.        Две.        Полминуты.        Тут же, не смея мешкать, Инеж дёргаными движениями потянулась к столовым приборам и демонстративно выудила нож, и Гарван, мало что понимающий из этой ситуации, нахмурился недоуменно.        — Тебе… порезать фрукты? — неуверенно спросил он.        Ей бы засмеяться на эту шутку, но Инеж не смешно, о, ей совсем не смешно.        Она бросилась к нему, грациозно взмахнув в воздухе кухонным ножом так же, как сделала бы с невесть куда подевавшимся кинжалом. Движения её столь резки, что тело болело, конечности ныли, и подавить сей болезненный импульс несложно, однако лёгкая тряска хоть и незаметно, но всё же потряхивала её, делали некогда мастерски натренированные действа более неумелыми.        За Клёпку.        За всю её банду.        За Каза.        Гарван не дрогнул, но явно не ожидал подобного хода с её стороны. Он проворно увернулся от последовавшего удара, и Инеж, не сумевшая совладать с собой, не сумев вовремя сориентироваться, врезалась в стол едва ли не до хруста ребра.       «Да что со мной?!»        И как только она вспомнила о выданных врачом новых таблетках для восстановления памяти, о вполне вероятном недомогании в списке побочных эффектов, успевший взять ситуацию под свой контроль Мередит прижал её к столу, пресекая любую возможность двинуться. Инеж зашипела от негодования и унижения, но вспомнила почему-то, что несколько месяцев назад Кресвелл сделал с ней то же самое, разве что в разы грубее, в то время как Гарван действовал осторожно, будто боялся навредить ей.        — Давай-ка сделаем так, Призрак… — раздался над ухом угрожающий голос раздраженно выдохнувшего советника, прорезавшего тишину сразу, как она оказалась дезориентирована, — ты сейчас же выпускаешь нож и мы дружно ссылаемся на то, что у тебя помутнение рассудка от таблеток.        «НЕТ!»        Так жалко оказаться прижатой им и взятой в импровизированную ловушку — это её нелепый просчёт, навеянный совокупностью обстоятельств таких же ошибочных, как и ситуация, в которую ей довелось попасть.        Резкий оборот. Взмах ножом.        Отточенная до совершенства реакция Гарвана спасла ему жизнь: он отдёрнулся за секунду до того, как лезвие полоснуло бы его по незащищённому горлу и окропило кровью кухонный кафель, но это же и сыграло с ним в злую шутку, когда он случайно отпустил её и дал возможность высвободиться раньше, чем противник успел бы спохватиться.        Советник отскочил, встав рядом со столовыми приборами, но отчего-то не спеша вооружиться ножом и оборониться.        Стоявшая напротив него Инеж сжала рукоять ножа до взбухших на запястье голубых змеек вен. За спонтанной аффектацией, пусть и не померкшей ещё, она не сразу поняла, что её настигла до этого ни разу не тревожившая организм одышка, а руки и ноги будто бы залило свинцом. Что-то похожее — лишь похожее, отдалённо и неясно — ей приходилось испытывать дважды, когда её травили таллием, но сейчас это был не яд.        Восседавший по ту сторону Гарван, всё ещё не вооружившийся, смотрел на неё исподлобья.        Золотистые глаза осуждающе сверкали за неопрятно взъерошенными от короткой битвы кедровыми волосами.        — Призрак, — снова позвал он её, хватаясь одной рукой за столешницу и не сводя с неё строго буравившего взгляда. — Я не шучу.       «Он не догадывается, что я всё вспомнила».        Инеж услышала поодаль от них шаги, и пару секунд спустя, высунувшись из-за стены, кухню малость испуганно оглянул внезапно объявившийся мистер Кензи, и она удивилась, как он не услышал гвалт их драки.        — Почему так шумно? — смято спросил он, беспомощно бегая глазами по округе.        Мередит выпрямился, скованно и будто бы ожидая, что она снова предпримет попытку накинуться на него.        — Да вот, Орвэлл, — хмыкнул в ответ ему Гарван без всякой издёвки. — Призрака что-то побудило порезать меня ножиком для резки фруктов.        Это был шанс, который получали раз на тысячу лет. Инеж могла атаковать, пока соперник был занят бессмысленным диалогом. Могла впиться ножом ему в брюхо, прокрутить рукоять, не щадя его ни секунды, чтобы лезвие рвало мясо на куски, а кровь хлестала, фонтанировала долгим тягучим потоком, заливая блестящим гренадином пол кухни.        Но она стояла на месте, не в силах двинуться.        Поле зрения медленно укрывало беспросветной чёрной вуалью.        Ей чертовски плохо, и если ничего не предпримет, ноги подкосят и не удержат её.        — Эмм… Гарван, — осторожно обратился второй советник к коллеге. — Кажется, ей не очень хорошо.        — Она просто притворяется, чтобы напасть на меня.        — Да нет, она и правда плохо себя чувствует.        — Я же сказал, Призрак не… — но Гарван, посмотрев на неё внимательнее, замолк.        Голова его по-птичьи пала набок, и сам он, задумавшись, выдал:        — Хотя…        Его задумчивое «хотя» утонуло в немоте.        Нож с лязгом выпал из её ослабевших пальцев.       Инеж чувствовала, что ноги больше не держали её, как и погрузившееся во мрак сознание. Перед тем, как отключиться и упасть в обморок, она увидела в размытых красках бледного янтаря, как Гарван, сорвавшись, понёсся к ней, и ощутила напоследок, как он подхватил её на руки.