Глава LII. «На грани сознания»

       …В молчаливом мраке поздней ночи прозвучали обрывающиеся шаги. Они проникли в затишье через своды дубовых стен в одночасье с прерывистыми вдохами-выдохами. За ними — громогласный стук двери, открытой с ноги и потерпевшей не хилое столкновение со стеной.        Однако сейчас это не имело никакого значения.        Оно терялось, превращалось в ничего, пустоту, в громкую тишину.        Инеж дышала, рвано-рвано, будто задыхаясь, и чувствовала себя живой, тако-о-ой живой, какой она не была ни разу за последнее время (а, может, и за всю жизнь). Кровь бурлила вулканической магмой за застеленными на коже реками сизых вен, а голова как по воле судьбы становилась самым чистым местом на всей планете.        И они сами — как в эпицентре мироздания, как будто в ядре Земли.        Подхвативший её под колени Каз притягивал девушку к себе несдержанно и торопливо, и целовал точно так же, как из последних сил, с пылкостью и таким необходимым ей теплом, которое нагрянувшая с трелью взрыва весна пожадничала и не даровала.        Внутри Инеж разгоралось даже не тепло, а воистину открытое пламя.        Каз повалил её на кровать, на неаккуратно смятую простынь и холодившие горящее тело подушки, и сам навис над ней. На мгновение он замер, всматриваясь в неё и убеждаясь, что в тылу не истлевших страхов она не увидит в его действах нечто перверсивное, а после припал разгорячёнными потрескавшимися губами к её шее, выбивая из дрожавших уст тихое и утопающее в прерывистом дыхании оханье.        Над ними, на залитом чернотой потолке, ползало хитросплетение теней, перетекающих один в другой, надтреснуто смеющихся — в который раз — над чувством бессилия.        Они почти все дни вместе, но им всё ещё по-детски капризно не хватало друг друга, как будто они не виделись годами.        Или вечность.        Ещё один поцелуй в покорно подставленное горло, и её пальцы заблудились в волосах Каза, путая их сильнее, чем она уже сделала это. Он усмехнулся коротко, блуждая лениво по светло-умбровой коже губами и вызывая у неё лёгкую дрожь.        — Не самое подходящее время для откровений мы выбрали, — безукоризненно, чуть ли не в шутку подметил Каз.        Не самое подходящее? Что ж.        Инеж ласково провела ладонью по его волосам. Мягкие.        И ей мягко.        И тепло, как будто несмотря на бушующий за окном апрель внутри неё расцветал аметистовой веткой изящной сирени май. Без Каза обычно холодно и пусто, точно выброшенной в январскую лютую вьюгу кошке.        — Потом может быть слишком поздно, — на шумном выдохе вымолвила Инеж в накрывшую их тщедушную тишину, взявшую разум — и её, и его — в свой плен.        Каз замер. Неожиданно, резко, как если бы кто-то заморозил время.        И тогда же он, сжав кулаки до набухающих на руках тонких полос вен, взбухающих червями, горячо выдохнул ей в шею, и в этом выдохе Инеж слышала накатившее на него раздражение. Сильное, дурманящее, ставившее точку на всей их общей идиллии, которой они и без того достигли с трудом.        Каз выпрямился, более не накрывая её собой, не прижимая к матрасу, а после и отполз, усевшись на краю кровати, спиной к ней.        Инеж не удивлялась: он терпеть не мог, когда она поднимала эту тему.        — Кажется, мы это уже обсуждали, — хроническая хрипота придала его голосу больше равнодушия, чем обычно.        Инеж присела, поджав к себе ноги и уложив на них подбородок.        Каз был упрям. Слушать о том, что кого-то из них могли украсть в ходе операции, он не хотел, каким бы громоздким ни был риск провала. Слушать о том, что бой обернётся потерями для обеих сторон — ещё больше.        Однако жить денно и нощно в раковине и не видеть происходящего за ней, как в огромном вакууме, Инеж не могла. Не тогда, когда страхи со дня на день бойко набирались сил, желали обратиться в страшных чудищ, выходящих из-под кровати и тянувшихся к ней своими загребущими звериными лапами.        От них её спасал только Каз. В остальное время, когда его не было рядом, Инеж оставалось только бояться, если уж не выходить на ратную ниву в одиночку, заранее зная, что в этой битве она не выйдет победителем. Поэтому она боялась. До срыва гудящего глубоко в черепушке голоса, до прикушенного языка, до ссадин и перламутровых рубцов на костяшках скрюченных пальцев.        — Я разглядываю все возможные варианты, к которым мы можем дойти, — проговорила она в своё оправдание, которых он не просил. — Каз, послушай, если кого-то из нас схватят…        Но он, пресекая возможность договорить, зло взглянул на неё.        — Перестань так говорить, — резко перебил её вскочивший с кровати Каз. — Если одного из нас украдут, другой придумает план спасения. Каким бы готовым к противостоянию я себя ни считал, я готов доверить тебе свою жизнь.        Инеж дрогнула. Порой она думала, что Каз доверял ей слишком много, что она незаслуженно получала это доверие (если уж его сердце доверившаяся врагу Инеж так легко выбрасывала, топтала до того, что с каждым днём там появлялись новые трещины, которых он, словно ослепший, не замечал, то разве могла она уберечь его жизнь?).       Они не знали, к чему быть готовыми. Чего опасаться, к чему относиться как к нечто житейскому и не требующему внимания. Высока вероятность, что она двинется в само сердце поднятого Гарваном восстания и сляжет там, наткнувшись на сумасшедшего, который проколет ей лёгкие вилой и потащит, чтобы получить за разыскиваемую преступницу желанные сто тысяч крюге. Каз о том, возможно, и не узнает, а если и узнает, то будет слишком поздно.        Она сползла с кровати, неторопко двинувшись к нему.        — Я тоже доверяю тебе свою жизнь, — уверила его Инеж вкрадчиво. — Ты же знаешь это и сам. Но мы ещё не поняли, к чему стоит быть готовыми. Их больше, Каз. Намного больше. Что, если это неравенство в количестве обернётся поражением для нас?        Ей хотелось тянуть время. Сделать так, чтобы Гарван придумал план раньше Каза и реализовал его тоже раньше.        Но Инеж не лгала: она доверяла ему свою жизнь.        Она знала, что Каз убережёт её любой ценой.        В отличие от неё: она-то за последние недели не единожды ставила его жизнь под опасность.        — Меня часто воровали.        Инеж сказала это так, будто разум не участвовал в том. Будто не думая.        И впрямь: пальцев на руках и ногах не хватило, чтобы сосчитать, сколько раз её брали в плен, сколько раз Каза шантажировали, что если он не пойдёт на уступки, то ему отправят её разорванной на куски самым изысканным дилижансом.        Вегенеру ничего не мешало пойти по стопам их старых врагов, когда они пустятся во дворец. Советников, как и Грошовых Львов, вполне достаточно, чтобы окружить её, застать врасплох, а затем потребовать взамен на её свободу его жизнь. Инеж сомневалась, что Каз откажется, и знала, что позже будет проклинать всех за то, что Гезен отобрал у него былой эгоизм, который не позволял ставить никого выше, чем себя.        — Что будешь делать, если меня украдут?        Это был долго изводивший её вопрос. Инеж считала, что давно должна была получить на него ответ, иначе неопределённость сведёт её с ума.        Она всмотрелась пристальнее, ища в нём не находящий слов ответ, когда остановиться, чтобы не перейти грань дозволенного.        — Как биться против тех, — спросила Инеж, — кого так много?        Она пригляделась: опущенный взор Каза пуст. Он сам — пустой сосуд, тряпичная кукла. Его не заполнишь, но Инеж надеялась, что его можно было оживить.        В его взгляде ничего, и она порадовалась, что спросила его только о краже и не задела вопрос о том, что бой мог окончиться чьей-то смертью (впрочем, в таком случае Инеж всегда ставила на себя).        Выждав немного, он вновь вздохнул, глубоко и малость опечалено.        После посмотрел на неё, приблизился, сокращая расстояние между ними.        Она видела: в его глазах загорелась малахольным огоньком жизнь.        В тот миг застилающей напряжённую атмосферу идиллии, когда Инеж разглядела в павших на неё чёрных глазах своё отражение, его рука аккуратно легла ей на затылок, приблизила её к себе, да так, что они соприкасались лбами. В молчаливо господствующей над Кеттердамом ночи она не слышала ничего, окромя равномерного дыхания Каза и его слов, напоминающих ей очередные ненавистные обещания, и вместе с тем — этакий парадокс — напоминающих их личное «всегда»:        — Я приду за тобой. В любом случае, чего бы мне это ни стоило. Я приду, даже если мне оторвут ноги и руки — тогда я буду ползти, чтобы сделать так же, как я делал всегда: пробить путь к тебе через трупы людей, которые посмели встать между нами

* * *

       Сознание вернулось в реалию рывком, как по старой привычке — словно слой плотной ткани резво сдернули с искрящейся лампы.        На слабом полувыдохе обессиленная Инеж приоткрыла залитые вселенской тяжестью веки. Угольные ресницы, венчавшие веки, неторопко затрепетали только пробудившейся бабочкой, пока она пыталась убрать резь в глазах и разглядеть происходящее.        Окружение расплывалось.        Как в сюрреализме. Как в одной громоздкой мешанине.        По холодной постели лениво, словно нехотя, плясал тускло-золотистый свет от стоявшего рядом с кроватью ночника.        В голове — сплошной бардак, хаос, поглотивший её в саму пучину.        Почти сразу она вспомнила, что произошло до того, как сознание отключилось и отправило её лавировать в долгое небытие.        Тогда же и без того избитое горем сердце сжалось до боли настолько сильной, что ей хотелось согнуться пополам и заглушить крик в подушке. Хотелось взвыть до разрыва аорты, хотелось кричать на всех и вся, всем своим испещрённым шрамами естеством ненавидеть в одночасье исполинский и сиротливый мир за то, что он не давал ей никаких шансов быть счастливой.        Что он забирал у неё всё то немногое, что оставалось.        Оставлял со сплошным ничем.        «Я приду за тобой, Инеж».        «Я приду, даже если мне оторвут ноги и руки».        Инеж стиснула зубы.        «Где же ты?»        И впрямь. Где же? Почему не пришёл за ней? Почему ни разу не учёл того, что даже ему не подвластно обмануть дьявола и восстать из мёртвых, чтобы вырвать её из паскудных рук скупых смутьянов?        — Каз… — едва слышно, как из последних жизненных сил, прошептала Инеж в немое никуда, зная, что её всё равно никто не услышит, как никто и не откликнется на этот зов.        Она знала: в том смысла не было. Он всё равно не придёт, как бы ей ни приходилось звать его, напоминать, что он обещал ей, что он клялся, что любит её. Она могла шептать молитвой, она могла кричать, могла сотрясти оглохшее небо его именем, а результат один и тот же: Каз не придёт.        Но Инеж это необходимо.        Она чувствовала, что ей надо было снова произнести это имя, уцепиться за него намертво, чтобы отныне и навеки именно Каз стал её призраком. В последние недели она то и дело извергала его имя с непреклонным презрением, как и принято было вслух говорить о грешнике, и нестерпимо давно не звала его так, как привыкла, как делала это всегда: тихомолком, ласково, любяще, будто всё треклятое мироздание сужалось до них двоих, будто ничего другого больше не существовало.        Будто он и был её миром, человеком, который мог подарить ей кусочек неба.        — Да?        Инеж моментально подняла взгляд. Рядом, склонившись к ней, на кровати сидел озарённый лунными пелесинами и исходящим от ночника жёлтым ореолом Гарван. Она уловила, как в окутавшем пространство стазисе он внимательно, будто не зная, чего можно ожидать, смотрел на неё, как его вдохи-выдохи заполняли гробовое безмолвие комнаты.        Мередит протяжно моргнул. Золотистые глаза, в темени ночи казавшиеся бледно-каштановыми, скрылись за толщей век, но она видела воочию: мгновением ранее в них сплетались неверие и страх. Секунда. Настолько непроглядная, что она почудилась незримой. И он вновь, не торопясь, раскрыл их, взглянул на неё с неумело скрытым равнодушием, будто случайно вспомнив, что она пыталась сделать до того, как бессознательно пала ему в руки.        — Ты… потеряла сознание, Призрак, — только и произнёс после недолгого молчания Мередит, смято и неуверенно, отчего-то дёргаными движениями поправляя ворот смолисто-чёрной рубашки, как если бы ему стало душно в накалившейся обстановке. — Возможно, переутомление, или же ещё один побочный эффект от новых таблеток. Я обсужу это с врачом, когда будет время.        Инеж подслеповато взирала на него, такого невозмутимого и хладнокровного перед той, кто ещё сегодня пыталась напасть на него с ножом.        И что-то вдруг ёкнуло в груди, а после, замерев ненадолго, будто боясь чего-то, съёжилось.        Когда молчание между ними донельзя затянулось, а они всё смотрели друг на друга, точно выискивали что-то, — вернее, смотрела она, будто ответ на все вопросы лежал на поверхности, стоило лишь потянуться — наперекор больно скручивающему ощущению за рёбрами она приподняла руку. Слабо, точно действуя после предсмертного боя, когда почти все силы покинули избитое тело.        Рука Инеж потянулась вперёд. К нему.        Гарвану оставалось только недоверчиво наблюдать за происходящим.        В необъяснимом порыве, странном таком, словно ей приходилось действовать в полном бреду, Инеж мягко, на грани боязливости, уложила ладонь ему на щеку. В следующую секунду под подушечками мелко дёргающихся перстов она почувствовала дрожь от неожиданного прикосновения. Услышала, как участилось дыхание Мередита, когда она аккуратно погладила кожу подрагивающим большим пальцем.        Инеж готова была поклясться: её глаза блестели.        — Каз?        Это имя повисло в воздухе, отразилось эхом от сводов комнаты.        А за ним — снова тишина. Громкая и оглушающая.        Быть может, это и впрямь ужасное воздействие прописанных врачом таблеток. Быть может, она обезумела от горя и тоски, раз уж после обретённых воспоминаний о распластавшемся на сырой земле Казе, о его залитом кровью бледном лице и словах, которые он не успел произнести перед смертью, ей приходилось видеть любимого человека в его убийце.        Но Мередит не сводил с неё взгляд.        Не сводил долго, будто не мог, будто время снова замерло, будто он физически не мог этого сделать.        И вдруг медленно, практически с опаской, он прижался к её ладони как к чему-то родному и до сводящей с ума боли знакомому.        И следующее, что он произнёс, так тихо, чтобы это слышала она и только она, окончательно выбило почву из-под её ног:        — Да, Инеж, я слушаю тебя.