«Б᧘ᥙɜ᧐ᥴᴛь — удᥙʙᥙᴛᥱ᧘ьнᥲя ʙᥱщь: ᥴᴛ᧐ᥙᴛ ϶ᴛ᧐ʍу ᥴ᧘учᥙᴛьᥴя, ᥙ ʍᥱжду ᧘юдьʍᥙ ʙ᧐ɜнᥙκᥲᥱᴛ ᴦ᧘уδ᧐κᥲя ᥙ ᥰρ᧐чнᥲя ᥴʙяɜь»
@цᥙᴛᥲᴛᥲ Хᥲʙьᥱρᥲ Мᥲρᥙᥲᥴᥲ ᥙɜ κнᥙᴦᥙ
«В чᥲᥴ δᥙᴛʙы ɜᥲʙᴛρᥲ ʙᥴᥰ᧐ʍнᥙ ᧐δ᧐ ʍнᥱ…»
«***»
⋆༺ ☪︎ ༻⋆
«***»
Тишина, повисшая после его слов, была иной. Не той, что приносит покой, а той, что предшествует буре. Свет кулонов мерно пульсировал, озаряя лица, дыхание смешивалось в теплом, влажном воздухе пещеры, а вода, казалось, замерла в ожидании.
Би Хань не знал, что его толкнуло в этот миг. Не разум, слишком долго правивший каждым его движением. Не инстинкт воина, привыкшего атаковать первым. Что-то более древнее и куда более сильное — сама жизнь, прорывающаяся сквозь слои льда, которыми он себя окружил.
Его рука, всё ещё лежавшая у её шеи, скользнула на затылок, пальцы запутались в мокрых светлых волосах. Он резко, без предупреждения, притянул её к себе. Их губы встретились.
Это был не нежный, робкий поцелуй первого раза. Это был поцелуй голода, накопленного за месяцы разлуки и невысказанных слов. Поцелуй человека, который всю жизнь отрицал право на слабость и впервые позволил себе желать. Губы Арии были мягкими и горячими, её дыхание обжигало, и он ловил его, углубляя поцелуй, пока мир за пределами их тел не исчез окончательно.
Его руки скользнули по её спине, подхватили под бёдра и одним плавным, властным движением усадили на себя. Вода всплеснула, принимая их новое положение. Теперь она была выше, её грудь прижималась к его груди, её бёдра обхватывали его бёдра, и он чувствовал её всю — каждое движение, каждый вздох, каждое биение сердца, отдающееся в его собственной груди.
Ария отвечала с той же яростной, освобождённой страстью. Все сомнения, терзавшие её всего несколько минут назад, сгорели в этом поцелуе, как утренний туман под лучами солнца. Её руки обвились вокруг его шеи, пальцы запутались в его мокрых, тёмных волосах, притягивая его ближе, требуя больше, ещё больше. Их языки сплелись в медленном, тягучем танце — не схватке, но и не уступке. Исследовании, утверждении, обещании.
Её бёдра сами нашли нужный ритм, прижимаясь к нему, и она почувствовала его ответ — твёрдый, жаркий, неопровержимый. Его дыхание сбилось, мышцы напряглись под водой. Он не знал этого, не понимал правил игры, в которую она его звала, но тело само подсказывало путь.
Одна её рука всё ещё была в его волосах, а другая медленно скользнула вниз. По шее, где билась жилка, часто и сильно. По груди, где под кожей перекатывались стальные мышцы, напряжённые как струна. Задержалась на животе — он втянул его под её прикосновением, и это было так непохоже на непробиваемого Грандмастера, что у неё перехватило дыхание.
А затем её пальцы коснулись его там, где он был сейчас наиболее уязвимым.
Би Хань издал глухой, сдавленный звук — не то стон, не то рык, и его голова откинулась назад, обнажая напряжённую шею. Его рука метнулась к её запястью — то ли чтобы остановить, то ли чтобы направить, то ли просто ухватиться за единственное спасение в этом тонущем мире новых ощущений. Но Ария перехватила его ладонь другой рукой — той, что только что была в его волосах. Переплела их пальцы и медленно, с бесконечной нежностью, поднесла к своим губам.
Она поцеловала внутреннюю сторону его запястья, туда, где кожа тоньше всего и где бьётся его пульс, такой же сбивчивый, как и её собственный.
— Не бойся быть уязвимым передо мной, — прошептала она, не разрывая поцелуя, и её слова тёплым ветром прошлись по его коже.
— Власть не всегда в руках у того, кто силён. Чаще всего выигрывает тот, кто умеет правильно использовать момент собственной слабости, обернув его потом себе на пользу.
Он не понял до конца её слов — слишком много ощущений нахлынуло на него одновременно, чтобы разум мог удержать мысль. Но он понял её. Понял суть, не уловив смысла.
Она не требовала от него контроля. Она предлагала ему отпустить его.
Ария отпустила его руку и снова принялась за своё — медленно, изучающе, словно открывала карту неведомой земли. Её губы нашли его грудь, коснулись соска, сначала невесомо, а затем — более смело, обхватив его, обведя круговым движением языка.
Мир взорвался вспышками белого света.
Импульсы удовольствия, острые как молнии, пронзили его тело снизу доверху, ударили прямо в мозг, лишая способности связно мыслить. Собственное тело казалось ему сейчас горячее воды источника — раскалённым, текучим, неуправляемым. Он слышал своё дыхание — прерывистое, хриплое — и не мог понять, почему не может взять его под контроль. Почему не хочет.
В его сознании, где всё всегда было упорядочено, разложено по полочкам, подчинено строгой иерархии целей и средств, сейчас царил хаос. Но это был не тот хаос, которого он боялся. Это был хаос рождения — мучительный, оглушающий, но сулящий что-то новое, то, чего он не знал раньше.
Он старался осознать охватившие его ощущения, разложить их на составляющие, понять — но не мог. Не потому, что не хватало знаний. А потому, что чувства оказались сильнее анализа. И тогда, в этом бессилии разума перед натиском тела, он вдруг понял смысл словосочетания, которое доводилось слышать в обрывках чужих разговоров.
Сладкая пытка.
Вот оно. Это состояние, когда хочется, чтобы это прекратилось — потому что слишком много, слишком ярко, слишком неконтролируемо. И одновременно — чтобы это никогда, никогда не заканчивалось. Потому что это было жизнью. Настоящей, первозданной, той, которую он, сам того не зная, заглушал годами холода и дисциплины.
Его раздирало изнутри. Он не знал, что выбрать. И не мог выбрать.
Но мучиться этим выбором ему пришлось недолго.
Тело, изголодавшееся по ласке — возможно, за всю жизнь, — требовало разрядки. Оно копило напряжение месяцев, а может, и лет. Оно устало от постоянного контроля, от железной дисциплины, от бесконечного «надо» и «должен». И теперь, когда плотину прорвало, когда Ария, эта непостижимая сирена, своими губами и пальцами плавила его защитные слои один за другим, — тело сдалось.
Сдалось с какой-то первобытной, животной благодарностью.
Мощная волна удовольствия накрыла его с головой, вышибая остатки мыслей, оставляя лишь чистое, ослепительное ощущение. Би Хань прикрыл глаза, нахмурился, словно пытаясь удержать внутри этот взрыв, и инстинктивно прижал её к себе — крепко, почти до боли, будто боясь, что она исчезнет, растворится в пару, оставив его одного с этим новым, пугающим и желанным миром.
Несколько долгих мгновений они оставались в этой позе. Он дышал ей в шею, чувствуя солоноватый привкус её кожи, иногда касаясь губами мокрых прядей её волос, пахнущих морем и глубиной. Его большие руки обхватывали её спину, прижимая так крепко, что, казалось, он пытался сделать их одним целым.
Она не шевелилась. Только её пальцы медленно перебирали его волосы на затылке, успокаивая, возвращая из того ослепительного пространства, куда она его увлекла.
Вода вокруг них плескалась тихо, остывая, но внутри Би Ханя, там, где прежде царил вечный холод, теперь горел огонь. Не разрушительный, не пожирающий. А тёплый, живой, такой, какой он, возможно, должен был чувствовать всегда.
Кулоны на их шеях мерцали в такт их дыханию — синхронно, ровно, спокойно. И в этом мерцании, в этом тихом свидетельстве того, что произошло, было больше магии, чем в любом заклинании.
Она не спрашивала, хорошо ли ему. Она просто была рядом, и этого было достаточно, чтобы он понял: он сделал правильный выбор. Не только сегодня. Но и тогда, в её библиотеке, когда впервые позволил себе поверить, что за пределами долга и силы есть что-то ещё.
И сейчас, прижимая её к себе в тёплой воде источника, слушая, как бьётся её сердце в унисон с его, он знал: что бы ни ждало их впереди — битвы, потери, новые испытания, — этот миг останется с ним навсегда. Как та самая точка опоры, о которой говорила Ария. Как тихая гавань, в которую можно вернуться, даже когда весь мир обрушивается на плечи.
— Спасибо, — прошептал он в её волосы, и это было самое трудное и самое важное слово, которое он произнёс за последние годы.
Она не ответила. Только улыбнулась — он почувствовал это движение её губ у своей шеи — и ещё крепче обвила его руками. И в этом молчании было всё.
— Вообще-то это ещё не конец, — её голос прозвучал мягко, но в нём чувствовалась та самая насмешливая нотка, которую он успел узнать и… полюбить? — Но если ты решишь пока на этом остановиться, я пойму. Мы просто оденемся и уйдём.
Би Хань моргнул, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в нечто связное. Только что его тело пережило нечто такое, что он не мог описать иначе как землетрясение. И теперь она предлагала ему выбор? Словно у него были силы выбирать что-либо, кроме неё.
Взгляд упал на каменный пол пещеры, где грудой лежала его одежда.
— У тебя нет одежды, — произнёс он, и это прозвучало глупо даже для него самого.
Ария улыбнулась. Медленно, лукаво, с тем самым выражением, которое заставляло его внутренности сжиматься в тугой узел. Она приподняла одну бровь — жест, полный обещания и вызова.
— Ты не ответил.
Вместо слов он выбрал иное. Его пальцы, всё ещё тяжёлые от пережитого, запустились в её мокрые волосы, перебирая пряди, чувствуя, как они скользят меж пальцев — прохладные, шелковистые, живые. Ему нравилось это ощущение. Нравилось больше, чем он мог признать.
Ария, почувствовав его ответ, словно получила разрешение отпустить что-то, что сдерживала до сих пор. Медленно, с грацией хищницы, она поднялась на ноги, и вода заструилась по её телу, открывая его взгляду целиком. Она не отводила глаз. Не стыдилась. В её взгляде была власть — но не та, что подавляет, а та, что приглашает.
Её ладонь легла на его пресс, скользнула выше, по груди, по шее, и он чувствовал каждый миллиметр этого пути как ожог. Она коснулась его подбородка, чуть приподняла голову, заставляя смотреть прямо на неё. Затем её большой палец прошёлся по его губам — медленно, дразняще. Она наклонилась, провела своим носом по его носу, дыша ему в губы, и в этом жесте было столько интимности, что у него перехватило дыхание.
А затем она развернулась.
Би Хань смотрел, как она идёт к противоположному краю источника, как вода расступается перед её бёдрами, как её спина, освещённая мерцанием камней, кажется почти светящейся. Она опустилась на край, неспешно, с той уверенной грацией, которая сводила его с ума.
Она зачерпнула воду ладонями, позволила каплям упасть на свою грудь, наблюдая за ними сквозь полуприкрытые ресницы. Затем поднесла руки к губам и сделала несколько жадных глотков, словно утоляя давнюю жажду. Пара капель скатилась по уголкам её губ, и она стёрла их одним плавным движением, глядя на него из-за плеча.
В её взгляде читалось удовольствие. Не только от воды. От его реакции. От того, как его дыхание сбилось, как пальцы сжались в кулаки, как последние крупицы его знаменитого самообладания таяли вместе с каплями, стекающими по её коже.
Он не помнил, как поднялся. Просто в какой-то миг понял, что стоит, что вода доходит ему до бёдер, а расстояние между ними сокращается. Два шага. Один. Его руки сомкнулись вокруг неё прежде, чем он успел подумать, и он набросился на её губы с голодом, которого не знал за собой никогда.
Она была оазисом. И он, сам того не зная, всю жизнь брёл по пустыне.
Его поцелуй был неуклюжим в своей жадности — он целовал её так, словно боялся, что она исчезнет, растворится в пару, оставив его одного с этим новым, пугающим желанием. Её руки обвили его шею, её пальцы запутались в его волосах, и она отвечала — с той же страстью, с той же жадностью, с тем же пониманием, что это мгновение стоит всех потраченных лет ожидания.
Она притянула его ближе, и их тела соприкоснулись — мокрые, горячие, живые. Он чувствовал каждый изгиб, каждый вздох, который она делала в его губы. Вода вокруг них ходила ходуном, и этот плеск, их дыхание, стук его сердца — всё слилось в единый, оглушающий ритм.
Би Хань, который всегда знал, что делать, всегда имел план, всегда контролировал ситуацию, сейчас был ведомым. И это было не унизительно. Это было освобождающе.
Она вела его, и он следовал, открывая в себе нечто новое — способность доверять не стратегии, не расчёту, а телу, инстинкту, ей. Когда её губы оторвались от его губ и скользнули ниже, по подбородку, по шее, он запрокинул голову, позволяя ей делать всё, что она захочет. Позволяя себе быть уязвимым. Позволяя себе чувствовать.
Поцелуй длился вечность. Или лишь мгновение — он не мог сказать. Время утратило значение, растворилось в воде, в её дыхании, в том, как её пальцы перебирали волосы у него на затылке. Но внутри него росло иное чувство — требовательное, нетерпеливое. Желание не просто отдаваться, но и брать. Действовать. Быть тем, кто ведёт. Он привык быть первым во всём — в бою, в стратегии, в принятии решений. И сейчас, когда его тело наконец начало понимать, чего хочет, когда инстинкты обрели голос громче разума, он решил, что пора перехватить инициативу.
Его руки, до того лежавшие на её спине, сжались крепче. Он оторвал губы от её губ, намереваясь развернуть её, прижать к краю источника, чтобы оказаться сверху, чтобы взять контроль. Но гладкое, покрытое тонким слоем водорослей дно предало его.
Нога скользнула, и в следующий миг равновесие, которым он всегда гордился, рухнуло вместе с ним. Он рванулся назад, пытаясь удержаться, и в отчаянном, инстинктивном движении схватил её за плечи, чтобы не упасть в одиночестве.
Они рухнули вместе.
Вода взметнулась фонтаном, плеск ударил по ушам, и прежде чем он успел сориентироваться, его спина встретилась с каменным дном — не больно, вода смягчила удар, но не настолько, чтобы сохранить достоинство. Ария навалилась на него сверху, и в этот же миг его нос столкнулся с её лбом.
Боль вспыхнула в переносице, острая, глупая.
— Ай, — вырвалось у него скорее от неожиданности, чем от боли. Он зажмурился, прижимая руку к лицу. — Твою…
Он не договорил. Потому что услышал её.
Сначала это был всхлип, приглушённый, сдавленный. Затем — короткий выдох, похожий на клокот. А потом она не выдержала. Смех вырвался из неё наружу — звонкий, искренний, совершенно непохожий на ту сдержанную, мудрую властительницу, которую он знал. Она уткнулась лбом в его плечо, её плечи тряслись, пальцы вцепились в его руки, чтобы не соскользнуть обратно в воду, и она смеялась. Смеялась так, что вода вокруг них ходила ходуном.
— Ты… ты… — выдохнула она между приступами смеха.
— Перестань, — буркнул Би Хань, чувствуя, как кровь приливает не только к тем местам, которые её интересовали минуту назад, но и к щекам. Хорошо, что в полумраке пещеры этого не видно.
— Да. Это всё камни и водоросли. Они скользкие. — она подняла голову, и её глаза, влажные от смеха, сияли. На лбу, прямо над переносицей, уже проступало лёгкое покраснение — тоже след их столкновения.
— Я сказал, перестань, — повторил он, но в его голосе не было прежней стали. Обида была наигранной, и она это знала. Он чувствовал, как уголки его собственных губ предательски подрагивают, и это злило его ещё больше. — Ничего смешного. Я просто…
— Просто поскользнулся, пытаясь доказать, кто здесь главный, — закончила за него Ария, и в её голосе всё ещё звенели остатки смеха. Она провела пальцами по его щеке, стирая капли, а заодно, возможно, и тень его фальшивой обиды. — Иди сюда.
Она наклонилась и поцеловала его в кончик носа, туда, где боль всё ещё отдавалась тупой пульсацией.
— Не дуйся, Грандмастер, — прошептала она, и её губы скользнули к уголку его рта. — Даже ледяные воины имеют право на неловкость.
Он хотел возразить, сказать что-то колкое, вернуть себе хоть каплю утраченного достоинства, но её следующий поцелуй стёр все слова. Мягкий, глубокий, полный той нежности, которая была сильнее любой страсти.
— Позволь мне, — выдохнула она ему в губы, и это был не вопрос. Это было обещание.
Он кивнул. Не потому, что сдался. А потому, что понял: иногда инициатива — это не борьба. Иногда это доверие. А доверять ей он учился — медленно, трудно, но неуклонно.
Она снова повела. И он снова позволил.
Её руки двигались по его телу медленно, изучающе, с терпением скульптора, который знает, что спешка испортит шедевр. Она касалась каждого шрама, каждой впадины, каждого места, где мышцы напрягались под её пальцами, и везде оставляла после себя тепло. Её губы повторяли путь ладоней, спускаясь по шее, по груди, по животу, и каждый поцелуй был как подпись — «это моё, и это — моё, и это тоже».
Би Хань слышал собственное дыхание — прерывистое, сбивчивое. Его руки, потерявшие всякую решимость командовать, лежали на её бёдрах, скользя по мокрой коже, и он не знал, то ли притянуть её ближе, то ли оттолкнуть, потому что внутри снова нарастало то самое напряжение, которое обещало разорвать его на части.
— Ария, — выдохнул он, и его голос прозвучал как мольба, хотя он никогда ни о чём не молил.
— Я здесь, — ответила она, поднимаясь. — Я с тобой.
Она села на него сверху, её бёдра сомкнулись вокруг его талии, и в этот миг оба замерли. Их взгляды встретились. В её глазах, всё ещё влажных от недавнего смеха, теперь горело что-то иное — глубокая, древняя серьёзность.
Она опустилась на него медленно, плавно, как вода, заполняющая русло после долгой засухи. И в тот же миг мир взорвался.
Молния. Не метафора, не поэтическое преувеличение — настоящая, ослепительная вспышка, которая пронзила их обоих одновременно, связала в едином разряде, стёрла границы между «я» и «ты». Они стали одним целым, двумя голосами, поющими в унисон, двумя пламенами, слившимися в один костёр.
Вода вокруг них вспенилась, закружилась воронкой, отражая свет кулонов, которые вспыхнули так ярко, что пещера на мгновение стала похожа на небесный чертог. И в этом свете, в этом водовороте чувств, он увидел, как она меняется.
Чешуя проступила на её руках — мелкая, переливчатая, как чешуя форели на солнце. Такая же проступила на бёдрах, на животе, на скулах, опоясывая её лицо причудливым узором, который делал её одновременно прекрасной и нечеловеческой. Её волосы, ещё мгновение назад светлые, начали темнеть у корней, наливаясь глубоким рыжим оттенком, который стекал вниз, к кончикам, где всё ещё держался прежний цвет, создавая удивительный, плавный переход — словно закат над океаном. Её глаза — он смотрел в них, не в силах отвести взгляд — стали иными: у зрачков вспыхнула изумрудная зелень, постепенно расходящаяся к краям в спокойную, глубокую голубизну. А на её шее, у самых ключиц, открылись тонкие, изящные линии — жабры, мягко пульсирующие в такт её дыханию.
Она была русалкой. И женщиной. Чем-то промежуточным, прекрасным и пугающим одновременно.
— Не бойся, — прошептала она, и её голос звучал иначе — глубже, с намёком на вибрацию, как дальний прибой.
— Это я. Вся.
Он не испугался. Не мог. Потому что под этой чешуёй, под этими меняющимися глазами, под жабрами, которые раскрывались и закрывались в такт её дыханию, он видел её. Его руки поднялись, коснулись её лица. Пальцы скользнули по прохладной чешуе на скулах, по границе, где кожа встречалась с иным. Она вздрогнула, но не отстранилась.
— Красиво, — сказал он, и это было единственное слово, которое нашлось у него в этот миг. Самое верное.
Она улыбнулась, и в этой улыбке, в этом облегчении, которое разлилось по её лицу, было больше благодарности, чем в любых словах.
Она начала двигаться — медленно, тягуче, как волна, накатывающая на берег. И он двигался вместе с ней, подчиняясь её ритму, её воде, её магии. Но вскоре его собственное тело вспомнило, что такое быть живым, и он перестал сдерживаться. Его руки обхватили её, притягивая ближе, его бёдра начали отвечать на её движения, задавая свой собственный ритм, более настойчивый, более глубокий.
Чешуя на её теле искрилась в такт каждому движению, и свет кулонов, отражаясь в ней, разбрасывал по стенам пещеры тысячи крошечных бликов — словно звёзды, сорвавшиеся с неба и упавшие в этот источник.
Она выгнулась в его руках, запрокинув голову, и рыжие пряди рассыпались по воде, смешиваясь со светлыми. Жабры на её шее трепетали, ловя воздух, и он наклонился, коснулся их губами, чувствуя, как она содрогается от этого прикосновения, как её пальцы впиваются в его плечи, как её дыхание сбивается.
— Би Хань… — выдохнула она, и в её голосе не было ничего, кроме чистого, незамутнённого чувства.
Он притянул её к себе ещё крепче, чувствуя, как волна накатывает, поднимается, вот-вот готова накрыть их обоих с головой.
Когда кульминация накрыла их — одновременно, как и обещал удар молнии, — мир замер. Вода вокруг успокоилась, кулоны потускнели до мягкого, ровного свечения, и только их дыхание, слитное, тяжёлое, нарушало тишину пещеры.
Ария лежала на нём, обессиленная, её пальцы бездумно чертили узоры на его груди. Чешуя на её теле медленно бледнела, исчезала, возвращая кожу к человеческому облику. Волосы у корней снова светлели, стирая рыжий рубец, глаза обретали прежнюю голубизну. Только лёгкий, едва заметный перелив на скулах да несколько чешуек на запястьях напоминали о том, что только что произошло.
Они лежали в воде, медленно возвращаясь из того ослепительного пространства, куда унесли их вместе. Дыхание выравнивалось, сердцебиение успокаивалось, вода вокруг переставала волноваться, принимая их в свою тёплую, сонную негу.
Би Хань чувствовал, как её пальцы блуждают по его груди, бездумно, устало, с той лёгкой нежностью, которая появляется только после полной, безоговорочной капитуляции. Он закрыл глаза, позволяя себе просто быть — без напряжения, без контроля, без вечной готовности к удару.
Пальцы сирены скользнули по его правому боку, туда, где под рёбрами должен был быть глубокий, рваный шрам от клинка Сектора. Он помнил эту рану. Помнил, как перевязывал её сам, стиснув зубы, чтобы не закричать, как потом неделями не мог спать на правом боку. Он помнил, как Сайракс, помогая сменить повязку, однажды сказал: «Это останется навсегда».
Но сейчас пальцы Арии скользили по гладкой, ровной коже.
Она замерла. Подняла руку, посмотрела на свои пальцы, словно проверяя, не обманывает ли её осязание. Затем снова коснулась — медленно, с каким-то новым, изучающим вниманием.
— Би Хань… — её голос дрогнул.
Она отстранилась и её взгляд упал на его лицо. В следующее мгновение голубые глаза расширились. В них мелькнуло что-то, что он не мог прочитать — удивление? Изумление? Страх?
— Что такое? — он напрягся, инстинктивно возвращаясь в привычную боевую готовность.
Она не ответила. Вместо этого её руки поднялись к его лицу, пальцы осторожно, почти благоговейно коснулись его щеки, виска, скулы. Там, где ещё вчера залегал глубокий шрам от удара Сайзота — тот самый, что тянулся от брови к уху, — теперь была гладкая, молодая кожа.
— Шрамы, — выдохнула она. — Их нет.
Би Хань нахмурился, не понимая. Он поднял руку, коснулся собственного лица. Пальцы нащупали ровную, ничем не отмеченную кожу там, где десять лет назад осколок льда — его собственный, отбитый в битве — распорол щёку до кости. Он помнил этот шрам. Привык к нему, как привыкают к части себя.
— Это… — он не закончил. Его рука скользнула ниже, к шее, где всегда была заметна тонкая белая полоса — след от верёвки, которой его пытались задушить в одном из первых заданий. Кожа была гладкой.
Он резко сел, едва не столкнувшись с ней лбами, и посмотрел на своё тело. На груди, где сетка старых рубцов пересекалась с недавними, ещё розовыми следами битв, сейчас не было ничего. Ни одного следа.
— Ты помолодел, — выдохнула Ария, и в её голосе слышалось не удивление, а благоговение.
— Лет на семь. Сейчас ты выглядишь… как Куай Лян. Как будто вы одного возраста.
Он поднял на неё взгляд. В её глазах, всё ещё хранящих отблеск их недавнего единения, он видел отражение своего лица. Но не узнавал его.
В этом лице не было следов прожитых лет. Не было морщин, которые вырезали постоянное напряжение и боль. Не было шрамов, которые рассказывали историю каждого падения и каждого подъёма. Это было лицо молодого воина — того, кем он был до того, как стать Грандмастером, до того, как потерять мать, до того, как ледяной дар исчез.
Его руки дрогнули. Он смотрел на свои ладони — широкие, сильные, но без шрамов на костяшках, без мозолей, которые никогда не успевали заживать до конца. Как будто кто-то стёр все доказательства его жизни.
— Как? — спросил он, и его голос прозвучал глухо.
— Как это возможно?
Продолжение следует…