Эпилог

В комнате жарко, почти душно. Воздуха не хватает — пытаюсь отдышаться, но возможности нет. Она целуется так, будто это реально последнее, что мы сейчас можем сделать. То с какой-то щемящей нежностью, то до боли сжимая мои плечи. Легко подхватываю её на руки — почти невесомая. Податливо обвивает шею холодными руками, вжимаясь лопатками в стену. Позволяет раздеть себя догола, небрежно отбросить платье в сторону, как ненужную тряпку. Едва царапает ногтями шею, ключицы, вдоль косых мышц и ниже. Ловко справляется с ремнем, бесстыдно стаскивает с меня джинсы. Опускается на колени, разрешая собрать свои волосы в хвост на затылке. Тихо стонет, когда мои пальцы сжимаются сильнее. Всё это уже было. Жрёт изнутри, с изнанки. Поднимает глаза, смотрит снизу вверх. Горячо, дерзко и слишком доверчиво. Глаза… чёрт. Чёрные. Чужие. Понимаю, что не хочу тонуть в них. Точнее, не в них. И долго ты будешь жить в моей голове? Уходи. Руки сами собой расслабляются, тело уже не слушается. Это, сука, противоестественно. Ну какого?.. — Что-то не так? — Она хмурится, закусывает распухшую губу. Блять. Помогаю ей подняться на ноги, виновато отвожу взгляд. Чувствую себя пубертатным девственником. — С тобой — точно всё нормально, — смотреть ей в эти самые глаза не получается: пялюсь куда-то выше, понимая всю абсурдность ситуации и не имея возможности объяснить её. — Ана… Давай, сейчас должно быть «но» и тысяча и одна причина, почему я остановился. — Если ты сейчас скажешь «дело не в тебе, дело во мне…», — закатывает глаза, прикрывает ладонью покрасневшие щёки. — Твою же… Да, дело нихрена не в тебе. В ней. — Извини. — Серьёзно, Стэн? Я стою с твоим членом в руке, а ты говоришь «извини»?! — Ана резко отходит назад, хватает с пола своё платье и надевает его так поспешно, что слышно, как трещат нитки. — Чёрт. Чужое имя, четвёртое по счёту, неприятно звенит в ушах. Ненавижу его, как и все предыдущие. Из плюсов — Стэну Кингсли можно быть мудаком. Хотя бы потому, что скоро он в очередной раз станет каким-нибудь Джоном. Или Дином. После Огюста Леруа Шаза сжалился и теперь достает паспорта с нормальными именами. — Извини, — повторяю твёрже, быстро натягивая джинсы. — Дело реально не в тебе. Ана разводит руками в стороны в неясном жесте: то ли в раздражении, то ли в безмолвном посыле в пешее эротическое путешествие. Резко распахивает двери, но замирает на пороге и всё же оборачивается: — От проблем не убежишь. В следующий раз, прежде чем залезть девушке в трусы, пролечи голову. Потому что остальное у тебя хотя бы работает. Понимаю её злость. Сам бы психовал. Но происходящее настолько нелепо, что хочется рассмеяться. Молча улыбаюсь, когда дверь хлопает с такой силой, что с полки падает пара старых засаленных книг, оставшихся от предыдущего жильца. Реально с башкой проблемы. Слишком много думает. Каждый раз, когда остаюсь наедине с собой, эта самая голова покоя не даёт. Воспоминания подкидывает, дурацкие мысли на тему «а что было бы, если бы». Злость на себя становится перманентным состоянием, с которым приходится мириться. Существовать с ним — уже почти привычка. Вроде как даже живым себя чувствую. Особенно когда в очередной раз приезжает Шаза, суёт в руки новые документы и скупо рассказывает о том, что творится в городе. Далеко, за кучу километров. Там, где действительно кипит жизнь. Меняется власть, разгорается и гаснет огонь блядской революции, которая, как мне казалось, когда-то была нужна. Там, где погибают люди. Там, где они рождаются. Не здесь, на задворках полудохлой цивилизации, состоящей из десятка ветхих домов и полупустой школы на тридцать человек. Не здесь, где друг друга знают по имени, но при этом равнодушно смотрят в незнакомое лицо. Каждый раз, когда приходит время контроля, приходится менять локацию. Одну за одной, но неизменно на затхлую и заброшенную. Стараюсь не заводить знакомств, подрабатываю, кем могу. И ведь каждый раз получается. Только в этот раз что-то пошло не по плану. С самого первого дня, когда Шаза бодро сообщил, что удалось добыть документы «чистого». Тогда казалось, что можно попробовать осесть, срастись со Стэном Кингсли. Вроде как окончательно смириться. И я честно пытался. Клянусь, блять. Устроился фельдшером в местную богадельню, гордо именуемую «станцией скорой помощи». Свыкся с мыслью, что ещё долго буду таскаться по старым гипертоникам и сопливым младенцам со всех окрестностей. Возможно, до конца жизни или пока здесь не вымрут последние старики и не вырастут дети, которые обязательно захотят уехать из этой дыры. Никаких пси. Стэн Кингсли — чистый. Чудаковатый, скрытный, непонятно откуда взявшийся. А вскоре — почти сросшийся со своей «станцией скорой помощи». Всё шло по этому зыбкому плану, пока случайно не спалился. Просто не смог пройти мимо, когда на пороге кабинета появилась зарёванная мать с мальчишкой на руках, больше похожим на один большой волдырь. Позже, глядя на себя в зеркало, понимал — не зря. У пацана ещё вся жизнь впереди, а мне что… мне только того и надо, типа, конспирация. У подпольщика и убийцы шрама на пол-лица не было. А у Стэна Кингсли — есть. И тот заживёт, уже не так страшно будет. Непутёвой матери, не уследившей за ребёнком, конечно, ничего не сказал. Врал с самыми честными глазами, что «это результат грамотного лечения», а сам рукава пониже натягивал — новая привычка. Такая же, как и часы с широким ремешком на правом запястье. Девушка кивала, как китайский болванчик, благодарила и снова кивала. Пока этот мелкий пройдоха не ляпнул, что доктор его руками лечил. Так и завязалась эта странная… дружба, что ли. Со временем привык, что парнишка, Кит, под ногами вечно крутится. Даже привязался к нему по-своему. И к матери его тоже привык. Или Ана — ко мне. Сделала вид, что поверила в чудодейственную силу синтетической дешёвой мази и не замечает следов ожога на моем лице. Такого же, какой у её сына должен был быть. Она мне кое-кого напоминала. Прямая, открытая, за словом в карман не лезет. Да что там, в карман — её даже местная шантропа побаивалась, мол, рука у неё тяжёлая. Не знаю, что там у неё с руками, а вот это вот всё, что случилось — точнее, не случилось, — явно было лишним. Знал же, что не смогу. Проверить, блять, захотел. Через себя переступить, забыться, да хрен его знает что. А теперь стою посреди комнаты и улыбаюсь закрытой двери. Клинический идиот. Повторяю это, пока пытаюсь смыть с себя запах её парфюма. Слишком сладкий, приторный. От горячей воды кажется, что скоро расплавлюсь. Хочется содрать с себя кожу жёсткой мочалкой, сгореть заживо, лишь бы хоть ненадолго вытравить из головы лишнее. Нет, не лишнее. Прошлое. Не проходит, сука, и дня, чтобы я о нём не думал. Это похоже на агонию, у которой есть голос, запах, смех. И имя у неё тоже есть. Лу. Я слишком хорошо помню её тёплые, чуть грубоватые ладони. Иногда мне кажется, что стоит отвернуться, и они лягут мне на плечи. Только существуют эти ладони теперь только в моей памяти. Возможно, обнимают кого-то по ночам. Уходи из моей головы, Лу. Пожалуйста. А она нихрена не уходит. Как будто за руку держит. Душит, не отпускает. Я не знаю, как назвать это чувство. Любовью, привязанностью, виной, болезнью? Но оно не позволяет нормально жить. Если это вообще можно назвать жизнью, конечно. И это не жалость к самому себе, скорее, просто констатация факта. Без тебя не жить, а существовать, Лу. Я бы очень хотел сказать тебе это по-настоящему… — Уезжаешь? Звонкий мальчишеский голос едва слышен из-за тарахтения старого пикапа, на котором притащился Шаза. Сам торговец с любопытством смотрит на егозливого пацана, лениво надувая пузырь жвачки. — Будешь? — Протягивает ему пачку жевательной резинки и, когда тот её недоверчиво принимает, отказывается забрать оставшееся. — Это вообще чё? Парнишка не даёт ответить, возмущённо перебивает: — Я не «чё». Меня, вообще-то, Кит зовут, — детский палец с обгрызенным ногтем тычет в мою сторону. — А это мой друг. А вот ты кто? Спасибо, Кит, разрулил ситуацию. Годный из тебя мужик вырастет, отвечаю. Щёлкаю его по носу и, присев на корточки, серьёзно говорю: — А это мой друг. Значит, и твой. Понятно? Кит важно кивает в ответ и протягивает Шазе ладонь, испачканную песком и чем-то ярко-зелёным. Знакомство состоялось. И, как бы ни было жаль, попрощаться придётся сразу. Закидываю в кузов единственную сумку и подхватываю мальчишку на руки, не забывая пощекотать. Знаю, он это любит. Отгоняю мысль, что Кит стал мне кем-то вроде племянника, которого у меня никогда не будет. Впрочем, если вспомнить последнюю встречу с его матерью, лучше не вдаваться в этот вопрос. С удивлением замечаю, что Кит уже увлечённо забалтывает Шазу. Тот явно удивлён, но разговор поддерживает с охотой. Даже не матерится и старается выглядеть, как нормальный взрослый. Прям заметно, что старается. — Когда вернёшься? — Кит цепляется за руки, требуя, чтобы его покружили. Засранец мелкий. Скучать буду. — Не знаю, Кит. Снова вру. Да какого чёрта приходится врать каждый раз, как только к кому-то привязываюсь? Может, хоть в этот раз сыграть по-честному? Он внимательно смотрит мне прямо в глаза и понимает без слов. Взгляд становится холоднее, по-детски округлое лицо будто становится старше. — Скажи правду. Если бы всё было так просто, Кит. Нам всем иногда не хватает именно этого — вовремя сказать правду. — Не знаю, Кит. Скорее всего, никогда, — снова опускаюсь перед ним, так, чтобы наши лица были на одном уровне. — Но ты же останешься моим другом? Он обиженно поджимает губы, но не отстраняется. Наоборот, залезает ко мне на колени, заставляя сесть прямо на землю и упереться спиной в заднее колесо. — Останусь. Я не в том возрасте, чтобы раскидываться друзьями, — Кит пафосно поднимает палец к небу, явно копируя кого-то из телевизора. Шаза, присаживаясь рядом с нами, весело фыркает: — Слышь, философ малолетний, тебе лет семь-то есть? — Шесть. Ну и что? Стэн всё равно будет моим другом. Его непосредственность обескураживает. В который раз ловлю себя на мысли, что дети — это самые лучшие взрослые. Иногда они говорят и делают то, на что мы никогда не решимся. И в этом их сила — быть самими собой. Любить, дружить, говорить правду и не бояться, что это может плохо кончиться. На прощание Кит обхватывает меня так крепко, насколько хватает сил в его тоненьких ручонках, не обращая внимания, что Шаза нетерпеливо поглядывает на часы. — Ладно, вали уже, — мальчишка шмыгает носом, неловко утыкается им в моё плечо. — Пока, Стэн. И быстро, явно нехотя, сползает с моих колен, мгновенно поднимается на ноги и бежит в сторону своего дома. Не оборачиваясь. Смотрю ему вслед, стараясь не думать о том, что и сам похож на вот такого вот Кита. Неуклюжего, ворчливого, растерянного. Только ростом под два метра и с сигаретой в зубах. Мне тоже хочется убежать. Вот так, попрощавшись со Стэном Кингсли. Вернуться к себе домой, где меня ждут. Одна херня — у меня нет ни дома, ни того, кому бы я был нужен. Есть только Шаза, старый пикап и очередная деревушка, на этот раз поближе к Периметру. Там сейчас, говорят, спокойно. — Ну чё, выдвигаемся? — Отвлекаю Шазу от созерцания циферблата, но он в ответ расслабленно машет рукой. — Успеем. Ты всё забрал? — А чё мне кроме себя забирать? Разве что стетоскоп, но Кит его у меня уже давно стянул. Пусть ему останется. У меня же действительно нихрена нет. Всё своё ношу с собой, сука. Молча докуриваем, пока Шаза прогревает двигатель. Пикап хрипит и дёргается, как инсультник, под аккомпанемент ворчания торговца. Эта картина настолько знакома, что даже ощущения дежавю уже нет. Гул мотора режет сонную тишину на кусочки, пока Шаза вальяжно разваливается на водительском. Привычно отбрасываю ремень безопасности, как всегда пренебрегая им. Не люблю — в груди давит. И так же привычно рассматриваю улицу позади нас в боковое зеркало. Всё как всегда. Кроме крохотной синей точки, быстро движущейся в нашу сторону. Дурацкое волнение спазмом хватает за горло. — Поехали. Шаза не торопится, снова смотрит на часы. Даёт мне время — снова всё как всегда. Пикап резко дёргается вместо того, чтобы ехать вперёд. А я понимаю, что узнаю эту синюю точку — мотоцикл. Волнение перерастает в идиотское чувство надежды. Да ну нахрен. Не может быть. Резко хватаю руль, не замечая недовольства торговца. — Стой. — Блять, ты уж определись! Какое тут определиться, друг мой, тут бы крышей не поехать. Но он уже видит то же, что и я. Как в кино театрально глушит двигатель. — Охренеть. Мотоцикл тормозит рядом с нами, но водитель не спешит снимать шлем. А я всё равно узнаю этого человека из тысячи. Главное сейчас — не проснуться. Боюсь этого настолько сильно, что в дрожь, сука, бросает. — Чё сидишь, Бэр? Вали уже давай. К тебе приехали. Голос Шазы почти не слышу. Как будто звуки отключились. Твою мать, реально сон. Не может быть, чтобы было так. Шлем смешно лохматит светлые волосы. Она улыбается так, что кислород в лёгких заканчивается. Задохнусь нахер. Особенно от мысли, что, если бы не Кит, мы бы уехали немного раньше. Разминулись. Задохнусь нахер. Но я не против. Как будто ты дух или мифическое существо, Лу. Ты не можешь быть здесь. И только одна фраза, которую я ждал всё это блядское время, но никогда не признался бы и самому себе, что действительно её жду. Фраза, которая ставит точку. Что за ней — хрен его знает, но за эту минуту я на самом деле готов отдать всё. — Наконец-то я тебя нашла, Йонас.