Часть 10

Джордж Оруэлл. «1984» Я узнаю эту чёртову книгу. Узнаю по затёртому корешку, по выцветшему форзацу. Точно такая же была в руках у Джорджа на его собраниях, именно из неё он вычитывал свои блядские умозаключения, приправленные гнилой философией. Никогда не интересовался, откуда она, даже название не запоминал. Конченый фанатик, он даже псевдоним взял со своим изощрённым смыслом. Почему это никогда не приходило мне в голову? Знал же. Но не задумывался. А о чём ты вообще задумывался, Бэр? По ходу, мозг в твоём организме — рудимент. Открываю томик на первой попавшейся странице, цепляю взглядом строчки. Буквы расплываются в неясные пятна, отказываются складываться в слова. «Когда любишь кого-то, ты его любишь, и если больше ничего не можешь ему дать, ты всё-таки даёшь ему любовь». Давай, займись самобичеванием. Скажи, что нихрена никого не любишь, скажи, что это бред, и всё, что имеет значение — это то, насколько сухим тебе удастся выйти из воды. Скажи же, ну… Оглядываюсь на спящую сестру. Во сне она вздрагивает, будто пытается что-то сказать. Сжимает кулаки, тянет их к зарёванному лицу. Резко распахивает глаза и смотрит на меня так пронзительно, так, сука, страшно, что хочется спрятаться: такой Ирму я не видел никогда. Словно она не до конца понимает, что проснулась; пытается понять, что всё ещё заставляет её дышать. — Ты. Я же не сказал этого вслух? Да нет же, точно не говорил. — Что? — Осторожно сажусь рядом с ней прямо на пол, предусмотрительно убрав книгу на полку. — Пообещай, что ты не уйдешь, — Ирма поворачивается на спину и пялится в потолок обесцвеченными глазами. Тоже страшно. — Ну, на работу мне ходить придётся. Я понимаю, родственные связи и всё такое… — Дурак. Слабо улыбается в пустоту. Вспоминаю нас в детстве — сколько раз мы оставались вот так, одни, когда всё было гораздо проще и, всё равно, казалось дико неправильным и сложным? Последний — когда у меня проявились пси, и родители готовились сплавить сына в интернат. Никогда не забуду испуганный взгляд матери и омерзение на лице отца — они до последнего надеялись, что пронесёт, и в их семье такого позора не случится. Единственной, кто переживал это особенно остро, была Ирма. Не то чтобы мы были не разлей вода, но тогда я с уверенностью мог сказать, что мы были близки. Насколько это возможно. Наверное, это тоже любовь, да? Потому что даже сейчас я смотрю на тонкий ободок на пальце сестры, так и не успевший стать обручальным, на её синеватые, худые руки, и захлёстывает такой болью, что закусываю изнутри щёку, чтобы не заорать. От бессилия. — Давай я тебе успокоительное вколю, — сдерживаюсь, конечно. Зануду включаю. Так самому легче. Вроде как стеной отгородился. — Не надо. Всё нормально, — Ирма тяжело вздыхает, садится на кровати. — Как маленькие, да? — Угу. Мысли читает, не иначе. Ментальная связь, мать её. — Умом понимаю, что свыкнусь, переживу. Потом, — говорит спокойно, размеренно, будто уже под препаратами. — А пока в голове не укладывается. Может, ей что-то врачи вкололи? Хотя должны были предупредить. С другой стороны, горе каждый переживает по-разному, может, все слёзы выплакала и теперь пустотой в душе звенит, как льдом в бокале. — Он в последнее время странный был. Я уже думала, что… Ай, неважно, — неожиданно продолжает сестра, обхватывает себя за плечи, как если б замёрзла. Мне тоже вдруг становится холодно. Иррационально холодно — в блоке душно. Понимаю, что ей нужно говорить. Не молчать. — Давай, рассказывай. Она сдаётся сразу же, будто давно заготовила фразы, но для другого человека. А приходится — мне. — У нас всё нормально было, как всегда. Только пропадать чаще стал, говорил, то к тебе поехал, то к Догану. Раз то ли телефон у него сел, то ли ещё что, я не дозвонилась. Зато Доган сказал, что с Томой, как и с тобой, уже с полгода не виделся. Чёрт. Чёрт… — Ненароком решила, что другая есть, — морщится, как от боли. — Лучше бы так и было. Я не могу посмотреть на неё. Просто не могу. Сука, я боюсь того, что она скажет дальше. Фатально кажется, что я знаю, о чём речь. — Мы когда вещи перевозили, я сумку свою нашла старую. Ну, помнишь, розовая такая, со смайликами? Мне её Тина подарила. Ещё бы я забыл этот шедевр текстильной промышленности. А Ирме, вроде, нравилось. Или Малую не хотела обидеть, хрен её знает. — Помню. И? — В ней куча листовок лежала, антиправительственного содержания. Я так и не узнала у Томы, что это и откуда. Хотела у тебя спросить, но тут эта заварушка с облавой случилась, я испугалась. Хорошо, что нас не тронули тогда, а сейчас сумка наверняка сгорела вместе с… Запинается, вздрагивает. — Вместе с блоком, — заканчиваю за неё. Выдыхает. Будто весь кислород из лёгких выпустили. — Да, — понимает, что едва не произнесла другое. Вместе с Томой. Бледнеем синхронно, как долбанные клоуны в телевизоре. Только глаза у обоих красные. Мать в детстве говорила, что так мы друг на друга похожи, как близнецы. Не знаю, почему я это вообще помню. И зачем — тоже не знаю. — Думаешь, его были? — А чьи ещё? Вряд ли бы Тома согласился держать такое дома по чьей-то просьбе. Если только… — Смотрит пристально, с долбаной надеждой, что ошибается. Ошибается, конечно. Я действительно нихрена не знаю про эти листовки, Тома и меня уберегал от лишней информации. А я, дебил, настолько запутался и заигрался, что упустил самое важное — момент, когда всё окончательно затрещало по швам. — Нет. Я его об этом не просил. — Говорю твёрдо, так, чтобы она хотя бы попыталась мне поверить. — Даже не могу представить, чьи они. Прости, Тома. Я сам себя совестью загрызу, наживую и с мясом. Дай время. Ирма смотрит тяжело, исподлобья — сама уже не знает, где правда. А её нигде нет. — Здесь должно быть «ты чё, долбанулась? Какие, нахрен, листовки?» Передразнивает профессионально, хоть смейся. Если б было от чего. Получается только ухмыльнуться собственным мыслям. — Не тот случай. Я серьёзно. Она легко соскальзывает на пол, оказывается рядом. Больно обхватывает моё лицо ладонями, глядя прямо в глаза. Так, как никогда раньше. Едва ли не с ненавистью, с такой болью и страхом, какого я в ней не видел. Ни в ком не видел. — Я не хочу думать, что Тома погиб из-за каких-то бумажек. Пусть неисправность проводки, с сигаретой уснул, да что угодно. Пообещай мне, что это так. Если нет — ты знаешь. Ты всё знаешь, — шипит, как змея, с трудом выговаривает слова сквозь накатывающие слёзы. Глотает их вместе с окончаниями фраз, давится ими. — Пожалуйста, не обманывай. Я боюсь за тебя, — последнее уже почти не слышу. Ирма упирается лбом в моё плечо и больше не сдерживается — кричит, бьёт меня кулаками, вырывается. Накрывает. Как будто только что осознала окончательно, что произошло. Всё, что я могу — молчать и не пытаться ей помешать, позволить освободиться от всей дряни, что внутри скопилась. А потом всё-таки уколоть ей анксиолитик. И только когда она снова вырубается, пряча голову под одеяло, понимаю — выбора у меня нет. Я не могу подставить её под удар. Кого угодно, только не её. Кого конкретно — даже думать не хочу. Это как выбирать, какую ногу тебе ампутируют — правую или левую. И пока ты прикидываешь, на какой конечности поскачешь от хирурга нахрен, остаёшься без руки. А раз так… не проще ли избавиться от источника всех проблем, от этого самого метафорического придурка со скальпелем? Без сожаления, с остервенелой радостью рву книгу Оруэлла. Напополам, сминая ветхие страницы, с хрустом выдирая листы и сминая их в ладонях. Ненавижу. Но всё равно с мазохистским интересом пялюсь в одну из уцелевших страниц. «Если бы я мог спасти Джулию, пошёл бы я на это? — Спрашивал он себя. И отвечал: — Да, пошёл бы». Увы, это только умствование. Это ум говорил в нём, а не сердце. Здесь вообще невозможно ничего чувствовать, только боль и только ожидание боли. А кроме того, ощущая боль, можно ли желать, ради чего угодно, её усиления? Нет, на этот вопрос он не мог ответить». Вся проблема в том, что я нихера не главный герой дурацкой книжки, но Джордж Оруэлл, сука, пишет для меня сюжет. Не прописанной Джулии, а людям, которые мне дороги. Так значит, вся проблема в нём?.. И почему это раньше не пришло мне в мою дурную голову? Как однажды ляпнул Шаза, нет человека — нет проблем. Чувствую фееричную аллегорию. И ищу кастет, который в руки не брал уже слишком давно… — У тебя такой вид, как будто ты готов убивать, — обычно немногословный, сегодня Айн изменяет своим принципам. Усмехаюсь про себя, нервно отказываясь от предложенной выпивки. Он даже не представляет, насколько близок к правде. На встречу с Шазой я опоздал. Не сказать, что меня это расстраивает — идея просить его узнать, кто же такой Джордж Оруэлл уже не кажется мне привлекательной. В конце концов, Оруэлл не уличный бандит, а сотрудник Корпуса. С такими разборками надо не к Шазе идти. Гораздо важнее сейчас подготовить пути отхода — например, сделать поддельные документы. На всякий случай. А уж здесь торговец точно сможет помочь. Когда Шаза садится на высокий барный стул рядом со мной, Айн быстро теряет к нам интерес, отвлекаясь на других посетителей. Меня это устраивает полностью — настроения вести задушевные беседы с ними обоими нет. Да и время поджимает. К счастью, у Шазы его тоже немного. Он быстро смекает, что к чему, но лишних вопросов не задаёт — хвалится, что ему вполне хватит пары часов. Надеюсь, мне тоже. Договариваемся о месте, где сможем встретиться, когда всё случится. Цена вопроса — нулевая, как бы я ни хотел заплатить. — Ты Ская с того света вытащил. Ещё раз откроешь рот насчёт бабок — прострелю колено, — Шаза не угрожает — предупреждает. Айн и Шаза провожают меня задумчивыми взглядами. И если для первого это нормально, то для второго — удивительно. Чаще он смотрит на мир со смесью обдолбанности и иронии. Задаюсь вопросом, как эти двое вообще друг друга терпят. Но судя по взаимному доверию этой парочки, оно того стоит и спрашивать бесполезно. Уже выхожу на улицу, когда меня догоняет Шаза и требовательно разворачивает к себе. На пару секунд теряюсь, но всё же останавливаюсь — списываю на эффект неожиданности. — А если всё пойдёт по одному месту? — Торговец хмурится, будто сам себе удивляется. Внезапное проявление дружеских чувств. Спасибо, не нужно. Один друг у меня уже был, и ничем хорошим для него наше общение не закончилось. — Оно уже пошло. Так что какая разница? — Отхожу от него на пару шагов, не позволяя сократить дистанцию. — Так дела не делаются. Нельзя мочить людей с наскока. Охренеть, он меня ещё учить будет. Не то чтобы плохой преподаватель, да и совет может дать дельный, но не ему сейчас включать проповедника. — На план времени нет. Я всё, что можно, проебал. И вообще, ты когда за сына мстил, долго думал? Шаза скалится, как озлобленный зверь. По-больному бью, знаю. — И это моя ошибка. Тот чел был просто исполнителем, — отвечает глухо, будто действительно сожалеет. Что мочил с наскока, ага. И только сейчас понимаю, что Шаза и сам в панике. Он не знает, кто под него копает, не знает, откуда ждать подвоха. И не знает, кто ему может помочь. Каким бы уверенным и расслабленным ни казался торговец со стороны, на самом деле он — также по-своему несчастен. Как и все мы, блять. Своего рода грёбаная антиутопия получается, в которой каждый выживает, как может. — Короче, я предупредил, — минута сентиментальных откровений заканчивается так же неожиданно, как и началась. — Давай, заканчивай с этим дерьмом. Если что, ты знаешь, где прикроют твою задницу. И ещё, друг… Шаза суёт мне в руку небольшой пистолет. Я в них нихрена не соображаю, но даже такая небольшая штука выглядит внушительно. — Не засвеченный. Заряжен, восемь патронов. Не промажь. Предохранитель знаешь как снять? Машинально киваю, хотя знаю только теоретически. Хотя нет, вру. Пару раз таскался с Доганом в тир, там что-то похожее было. — Потренируйся. Или стреляй в упор. Кастет – херня. Хлопает меня по плечу и, не слушая возражений, скрывается в толпе у входа в «Реактор». Замечаю его уже у самого входа — он быстро скрывается внутри, не позволяя даже охране с собой заговорить… В логове Оруэлла никого, кроме него, нет. Даже официантки, казалось бы, живущей в этой неопрятной дыре. Петляю между полуразломанными стульями, радуясь отсутствию кого бы то ни было. Удачно. — Рад, что ты одумался, Бэр. Голос Джорджа звучит откуда-то из темноты, как в дурацком ужастике. Хорошо, что удаётся не вздрогнуть — не хочу показывать ему свой страх. Только крепче сжимаю в кармане кулак с надетым на него кастетом. Чувствую себя странно — почему так не хочется использовать ствол Шазы по назначению? Не буду списывать это странное нежелание на неприятие летального оружия. Впервые хочу увидеть, как умирает человек. И знаю, куда надо бить. Я же, мать его, врач. Хватит пары ударов, главное, посильнее. Хотя на пустыре по дороге сюда сделал пару выстрелов по банкам. Один раз даже почти попал. А пока нужно притвориться. Этому я тоже научился, как тот ещё актёр. — Показывай свои схемы или чё там у тебя, — едва оказавшись за закрытыми дверями его кабинета, сразу перехожу к делу. — Чё за «бум»? Оруэлл красноречиво трёт разбитую переносицу, набивая себе цену. Это я тут — собака побитая, а он — хозяин положения. Лишь бы не перепутать. — О, нет, мой друг. Не так быстро. А как же поговорить? — Джордж вкрадчиво обходит меня со спины. Как товар на рынке рассматривает, словно приценивается. Тянет руку в приветствии. На его запястье снова нарисовано клеймо. — О чём? О том, что ты в прошлый раз забыл себе «пси» намалевать? — Смеюсь ему в лицо, беззастенчиво вцепившись в протянутую ладонь. — А я, как идиот, думаю, какого хрена ты истинное к себе отношение не чувствуешь? Если теряется, то только на пару секунд. Брезгливо отряхивает руки, прячет их в карманы. И не собирается оправдываться. Ах да, в массе своей люди слабы и трусливы… что там дальше? Да эта пухлая тварь нас как детсадовцев развела, а строит из себя великого управленца. Хотя, стоит признать, получается у него отменно. И разводить, и строить. — У тебя на лице всё написано, даже эмпатиком быть не надо. Знаешь, как интересно наблюдать за людьми, когда они изображают согласие, а на самом деле тебя ненавидят? — Оруэлл шумно втягивает носом воздух и так же шумно выдыхает. — А ведь вы ненавидите. Каждый. И плевать вам на сопротивление и светлое будущее. Устраивается в кресле, не предлагая мне сесть. Так и стою, глядя на него сверху вниз — мнимое ощущение превосходства. — Тогда на кой чёрт оно тебе вообще всё надо? Ради чего? Я действительно хочу понять. И оттянуть время. — Неважно, какие у меня цели. Важно, что приду я к ним любыми способами. Потому что те, кто стоят за мной, не простят ошибки. Слишком много пафоса. До тошноты. — Ты хотел сказать, стоят над тобой? То есть ты тоже — марионетка, да, Джордж? И без того смуглое лицо моего оппонента темнеет, покрывается красными пятнами. Да, мужик, у тебя явно проблемы с сосудами и нервами. Того гляди, откинешься. Было бы неплохо. — Ну окей, цели, способы — это всё понятно. По какому принципу ты отбирал идиотов в свою «армию», тоже. Косякнул, встрял, дядя Джордж помог — расплачиваемся, — продолжаю, не обращая внимания на его дрожащие от злости руки. — Но в меня-то ты чего вцепился? И в неё? Он знает, о ком речь. И если до упоминания Лу его морда больше напоминала перекормленный пестицидами помидор, то теперь можно поговорить о её благородной бледности. Оруэлл резко поднимается на ноги, притягивает меня к себе за распахнутые полы куртки. В подобной ситуации такому наглецу стоило бы разбить лицо собственным лбом, но сейчас побеждает любопытство — а что дальше? — Считай это личным интересом, Бэр, который совпал с поставленной мне задачей. Приятное с полезным, знаешь ли. Ты под раздачу попал. Не прицепился бы тогда к ней в «Реакторе»… Слишком многозначительная пауза. Дышит мне в лицо обеденным коньяком и вечерним кофе. Отвратительное сочетание. Хочется добить. Для начала — морально. — Что, не дала? Смотрю прямо в узкие, сощуренные в бесконтрольной злобе, глаза. И с гордостью — за Рид — понимаю, что угадал. Да твою же мать, Джордж, это слишком банально. И мелочно даже для тебя. — Серьёзно?! Ты мстишь девчонке за то, что она тебе отказала? — Сдержаться не получается — из горла вырывается смех. Почти истерический. Возьми себя в руки, друг. Мы тут делом заниматься пришли, людей мочить с наскока, а не доводить «начальство» до инфаркта. — Я ненавижу выскочек. Ненавижу, когда какая-то мелкая шваль разевает на меня свою грязную пасть, — Оруэлл почти трясётся в бессильной ярости, настолько сильной, что даже опускает руки. — Хотя у неё, как видишь, были перспективы получше… Сука. Чеку срывает окончательно. Вместе с инстинктом самосохранения. Не уверен, что это именно тот «бум», которого жаждет Оруэлл, но остановиться уже не могу. — Значит, ещё и послала туда, куда в приличном обществе не посылают. Ну хоть яйца не отбила, а? Красотка, Лу. Я в тебе не сомневался. Отхожу подальше, надеясь продышаться и вытравить из лёгких липкий аромат его одеколона. И заодно из инстинкта самосохранения: эффект-то достигнут. Оруэлл реально в бешенстве. Но вместо того, чтобы брызгать ядом и орать, он неожиданно спокойно, хоть и явно с трудом сдерживаясь, кладёт передо мной знакомую папку. — Если об этом узнает хоть одна живая душа — ты труп. Если предашь меня хоть словом, хоть, мать твою, взглядом — ты труп, — говорит тихо и чересчур будничным тоном. Будто пластинки в дисководе переставили — и забористый экшн сменился тягучим хоррором. Одна беда — мне ни черта не страшно. Джордж неприятно улыбается, будто вспомнил о чём-то мерзком, но для самого себя — удивительно приятном. Падла. — А впрочем, о чём это я. Ознакомься. Поверх папки ложится ещё одна, потоньше. Сквозь прозрачную обложку вижу фото, от которых внутри всё переворачивается. В прямом смысле. Кастет на пальцах становится холоднее, хотя должен быть уже горячим. Незаметно снимаю его, не в силах отправить Оруэлла к его же прабабушке и, собственно, нахрен. Листаю файлы — дело Томы. Жуткие изображения его обгоревшего тела, выжженного блока. Того, что моя сестра когда-то могла назвать своей жизнью. — Всё-таки ты. Два-один, сука. И да, ты побеждаешь. Пока что. Пальцы судорожно сжимаются в кулак, но бушующая внутри злость не позволяет двинуться с места — разум умоляет держать себя в руках. Пока что. — Маленький сюрприз, — Джордж доволен эффектом. — А знаешь, что самое главное, друг мой? Он не даёт даже предположить. Впрочем, я и не собирался. Стараясь отвлечься, пытаюсь сфокусироваться хоть на чём-нибудь, кроме желания раскроить ему череп прямо сейчас. — В ходе осмотра сгоревшего помещения, найдены любопытные вещи, например, сумка с революционными манифестами. Или флэшки, с помощью которых во всём городе меняли голограммы. Или транспортные схемы, по которым перевозили оружие для повстанцев. Это повезло ещё, что самодельная взрывчатка не сработала… — Сука! Созерцание обстановки вокруг больше не помогает. Джордж трусливо дёргается в сторону двери, но, словно одумавшись, сбрасывает последний козырь: — Любое неповиновение — и твоей сестре конец. Поверь, я сумею доказать её причастность. Сожгут вместе с Томой, только заживо. Поэтому подожми хвост, изучай документы и будь готов делать то, что я скажу. Понял, шавка? Воздуха не хватает. Это не ненависть. Не страх. Это нечто большее, не имеющее границ. Никогда не думал, что желание убить выглядит так — как чёрная дыра со скользкими стенами, умом понимаешь, что нельзя, выбраться хочешь, но с каждым словом, с каждым, блять, звуком только оступаешься и скатываешься на липкое дно. В трясину. Холодный металл гладко касается кожи. Как если бы не впервые по такому серьёзному поводу. Ненавижу. От носков лакированных туфель до зализанной гелем макушки. Между нами — меньше метра, пара шагов. Джордж отступает, но сразу же меняет траекторию: крепко хватает мою руку, не давая ей опуститься обратно в карман. — И железяку свою можешь выкинуть. Я предусмотрел всё, поверь на слово. Не советую проверять, если не хочешь вместе с сестрой загреметь на виселицу. Как водой холодной окатывает. С головы до ног. Вот теперь — страх. Недоверие. Непринятие. — Ты уж определись, жечь будешь или вешать, — пытаюсь всплыть, оттолкнуться от дна, на которое упал. И нихрена не получается. Оруэлл добивает каждым словом: — Три минуты на решение. Ты со мной? Или рискнёшь? Спокойно складывает руки на груди, выпрямляет спину. Смотрит в упор, не отводя взгляда ни на дюйм. Он думает, что победил. Нет, сука, он это знает. А я не могу понять, что ещё, кроме всей только что происходящей вокруг дичи, царапает где-то в подкорке. Как Оруэлл узнал про то, зачем я сюда пришёл на самом деле? Об этом знал только Шаза. Только он знал про кастет. — Две минуты, Бэр, — Оруэлл говорит с издёвкой, с восторгом наблюдая, как я беспомощно оглядываюсь по сторонам. Действительно, беспомощно. Не могу поверить, что говорю это, но сейчас больше всего хочется вновь стать маленьким, блять, пацаном. Чтобы единственной проблемой было что угодно, от потраченных до последней монеты карманных денег до взбучки от родителей за разбитую вазу. Всё, что угодно, кроме необходимости выбирать между близкими. Всё, что угодно, кроме необходимости самого себя предать. Всё, что угодно, сука. Прости, Лу. Я выбрал. Но, прежде чем дать ответ, неожиданно складываю другой пазл. Не свой даже, чужой. Понимаю, что мысли об этом — идиотская попытка отвлечься от главного, дать себе фору. Решить или решиться. Только Шаза знал про кастет. Шаза знал, кто такая Лу Рид и откуда она. Шаза видел нас вместе. И ещё кое-кто. Твою же… почему ни он, ни я не подумали об этом человеке раньше? Неужели оба слепые, как младенцы? Айн. Неприметный, молчаливый. Близкий. Знающий всю подноготную не только «Реактора», но и его посетителей. И не только. О том, что Скай и Марин оказались ночью одни, без защиты, он тоже знал. Шаза сам упоминал, что разговаривал с бывшей при нём. Как и со мной сегодня. Всё, блять, сходится. Почему это внезапное озарение сейчас кажется мне таким важным? Своих проблем хватает, а я хочу только одного — предупредить того, кого другом-то назвать могу с натяжкой. — Думаешь? Хорошо. Полезно, конечно, — Оруэлл успокаивается. Понимает, что крыть мне нечем. Снова хватается за свои папки, деловито раскладывает на столе листы с начерченными на них схемами. Внимательно оглядывает каждый, делает пометки. Принимает моё согласие за свершившийся факт. — Сделаешь дело — будешь свободен. И сестра твоя тоже, — предусмотрительно прячет в ящик дело Томы, не забывая о том, что нельзя давить на человека слишком сильно — сломается. — Обещаю. Только он не учёл одного — я уже сломан. На кусочки. — Мы подпишем соглашение. Смеюсь ему в лицо, прямо в удивлённые сощуренные глаза. — Серьёзно, Джордж? Какое? Я обязуюсь подорвать здание Инквизиции и свалить в закат? Оруэлл хищно ухмыляется, радуясь своей безоговорочной победе. — Нет, конечно. В документах Томы не будет ни единого упоминания о его… деятельности. Похоронишь друга с почестями. — Кого ещё похороню? Это ведь обязательное условие, верно? Мне нужно это услышать. Не потому, что я псих. Просто чтобы решиться окончательно. — По моим расчётам, в момент взрыва Приор должен погибнуть вместе со своей охраной, секретарём и иными приближёнными. Это не обсуждается. Иные сопутствующие жертвы… ну что ж. Будет очень жаль. — Не в том месте, не в то время? Тварь, едва ли не в ладоши хлопает. — Именно. Зришь в корень. Медленно киваю, разглядывая план здания. Оруэллу нравится моя вдумчивость, он лишь подпихивает мне очередной синтетический лист, на котором в разных местах краснеют несколько крестиков. — Хорошо. Достаю из кармана своё уже ненужное… оружие. Кастет с громким лязгом падает на стол прямо перед торжествующим Джорджем. Я своё решение принял. Да, мне больно, но сильнее — не хочу. — Правильный выбор, Бэр. Ни одна потаскуха не стоит… Закрой рот. Просто заткнись. И да, я наконец-то могу сказать это вслух. Оруэлл непонимающе смотрит на дуло, уставленное ему прямо в лоб. Не верит, что курок спущу. Но пошевелиться не может. — Ты охренел?! Убери пушку! А ты не ожидал, да? Впервые вижу, как он дрожит. Как безвольно трясётся его подбородок. Всё происходит за секунды, но они кажутся мне бесконечными. — Убери, сука! — Резко вскакивает, пытаясь выбить пистолет из моей руки. — А то что? Одна за одной, с громким грохотом. Бурые липкие пятна расползаются по его животу. Оруэлл даже закричать не успевает. Контрольный в голову. Правильно Шаза сказал, стреляй в упор. Иначе бы просто не смог. Тело с глухим стуком валится прямо на стол, заливая кровью бумажки с крестиками. А я ничего не чувствую. Совершенно. Ни торжества, ни облегчения. Ни-че-го. Только руки дрожат, и тошнит до рвоты. Я убил человека. Одно, сука, движение пальцем — и под ногами валяется труп. И от этого стало так охуенно, что самому страшно. Кандалы сменились камнем на шее. Так себе бартер, но это лучше, чем жить по указке Оруэлла. Иными словами — вообще не жить. Почти слышу, как скрипит мифическая верёвка с петлёй. Думал, никогда не смогу этого сделать. Оказывается, мне просто не было, из-за чего. И ради кого. Всё, на что хватает сил — забрать из ящика нужную мне папку и наспех вытереть всё, чего я касался. Ухожу, не оглядываясь. Там не на что смотреть. У меня есть только пара часов до того момента, когда я и сам перестану существовать… Молюсь, чтобы она была дома. Не знаю кому, но молюсь. Пожалуйста, Лу. Не знаю, везение это или компенсация за всё, что происходило в последнее время, но в ответ на громкий стук в дверь почти сразу же слышу её шаги. Молча смотрит в глазок. Открывает с секундной заминкой. Нараспашку, так, что дверь об стену хлопает. Кажется крохотной на фоне серых стен. Растрёпанная, уставшая. Возможно, сонная, но всеми силами пытается показать обратное и изобразить радость от моего появления. Чёрт, не изобразить. Она действительно рада. — Привет. Даже говорить ничего не хочу. Подхватываю Рид на руки, затягиваю в блок, громко закрывая за нами двери. — Ты чего, Йонас? Что-то случилось? Сущий пустяк, Лу. Я тут немного освободился от некоторых обязательств… Пахнет сигаретами и своим цветочным мылом. Целует, как всегда, не думая. Кусает губы, позволяет прижать себя к стене, цепляется в плечи. Выдыхает. Шумно. Этот звук отрезвляет, возвращает в реальность. — Расскажешь? — Гладит по спине, зарывается пальцами в волосы. Не отпускает. — Я убил Оруэлла. Застывает. Деревенеет в моих руках, но не отстраняется ни на дюйм. Испуганным взглядом и дёрнувшимся плечом подтверждает мои догадки. — Ты всё знала изначально? И книгу оставила тоже ты? Специально? — Да. Вот так просто — да. А что ещё нужно? Самое сложное всегда говорят простыми словами. Каждый из нас играл по своим правилам в одну общую игру. И ни у одного не хватило смелости признаться раньше. — Почему, Лу? Зачем? Не обвиняю. Просто не имею на это права. В конце концов, оба виноваты. — Тот же вопрос. Но я виноват больше. Прорывает. Рассказываю ей всё, до последнего. От самого первого дня знакомства с Оруэллом и до этого самого момента. Быстро, сбивчиво, боясь передумать. А, главное, боясь, что она отвернётся. Лу этого не делает. Смотрит на меня своими ледяными глазищами и только крепче держит мои запястья. Захлёбывается каждым моим словом, но стоически пытается дышать глубже. — Всё? — Шёпотом, как будто может спугнуть. — Да. — Хорошо, — слишком тихо, едва слышу. — Откровенность в ответ будет? — А нужна? — Да. Говорит мало, почти ничего. Не потому, что не хочет — не может. Всё было подстроено специально. «Реактор», Шаза, наша встреча. Где спалился Оруэлл — не рассказывает, как на меня вышли — тоже. Да оно и не важно. Зачем мне знать? Хватит с меня. В некотором роде это справедливо. — Его давно подозревали. Следили, но явных доказательств не было. А когда на тебя вышли, — запинается, но не замолкает. — Я сама вызвалась. Зачем, Лу? Почему именно ты? — Ты могла просто прийти ко мне. — Не могла. И после — не могла. А теперь я без тебя не могу, Лу. — А теперь без тебя не смогу. Синхронно. Мысленно и вслух. Тянет за руку вниз. Садится на пол, уперевшись спиной в стену. Повторяю её движение. Зеркально. Рядом, касаясь друг друга, но охренеть как далеко. — Что бы там ни было, я тебя не обманывала. И не предавала. И ты меня — тоже. Я знаю. Она не пытается себя убедить, скорее, действительно верит, что так оно и есть. Так оно и было. Всегда. Даже когда ты убежала тогда, давным-давно, Лу. Обнимаю её за плечи, как в юности. Как будто я когда-то действительно был её другом и смогу им быть в будущем. Мы оба вывернуты наизнанку. Всеми, сука, чувствами наружу. Оголёнными нервами, несказанными словами. — Его звали Ганс Гюлер. Ты разминулся с нашими буквально на несколько минут. Они должны были взять его. Повезло. Ага, несказанно, Лу. Они наверняка будут счастливы, вместо живого Оруэлла найдя только его хладный труп. — Это… всё. Понимаешь? Тебя повесят. Констатирует факт, безжалостно и безапелляционно. Дрожащим голосом, крепко сжимая пальцы. — Каждый делал только то, что он должен, да? — И ведь я на самом деле понимаю, что так и есть. — И каждый из нас сделает это ещё раз. Ты права, Лу. Я, например, исчезну, а ты продолжишь жить дальше, как будто меня в твоей жизни не было. — Я до последнего верила, что всё не так… закончится. Она смотрит без слёз. Спокойно, почти нежно. Да блять, с такой любовью и принятием, как будто это не я должен ползать у неё в ногах и просить прощения за всё, что сделал. С ней. С нами. Вижу, как на выдохе опускаются её плечи — резко, безвольно. Некстати вспоминаю, как целовал эти плечи, когда всё ещё было хорошо. Нет, не так. Когда всё ещё было. Знаю, что за мной она не пойдёт. Да и не хочу этого. Неважно, успею скрыться или нет — просто не имею права просить её оставить всё ради меня. Налаженная жизнь ради одного беглеца, которому не хватило смелости хоть раз честно сказать, что он к ней чувствует — а не дохера ли чести? Звуки, до этого приглушённые и замершие, внезапно возвращаются. Шорох одежды, тихий всхлип — и горячие, дрожащие руки Лу на моей шее. Притягивает к себе, крепко и порывисто, так, что сил на капитуляцию нет никаких. — Скажи что-нибудь, чтобы я могла тебя ненавидеть, — произносит едва ли не умоляюще, кусает рваным поцелуем губы. Ты сама понимаешь, о чём просишь, Лу? Хотя я и сам прекрасно знаю, что всё верно. Так надо. Нужно было просить об этом первым. — Я тебя не люблю. Да не смотри ты на меня так, Лу. Знаешь же, что вру, как сука. За этот твой взгляд готов поверить в Единого и продать ему душу. Повторяю: — Я тебя не люблю. Щурится, как кошка. Касается ладонью моей груди. Сердце в ней бьётся, как бешеное, и Лу это чувствует. Так же, как я чётко слышу её короткие выдохи, обжигающие кожу, как уголёк сигареты. Точками. — Я тебя больше. Наши голоса звучат одновременно, перебивая друг друга и в то же время сливаясь в одну фразу на двоих. Я тебя больше, Лу. — Уходи, — а сама цепляется в мои ладони, больно впиваясь ногтями в кожу. — Исчезни. Так, чтоб я тебя никогда не нашла. Мягко высвобождаюсь из её рук, последний раз касаюсь губами её виска. Смахиваю маленькую, единственную слезинку с бледной, до синевы, щеки. Закрывает глаза, сжимает кулаки. Стоит мёртвым изваянием, ждёт. Нельзя заставлять женщину ждать. Ухожу, не оборачиваясь. Мысленно переступаю через тело Оруэлла. Неосторожно — красные отпечатки подошвы тянутся следом — так же, не по-настоящему. Дверь скрипит, размазывая все ощущения, как сбитое тело по асфальту. Не оборачиваясь, решаюсь на последнюю просьбу, оставляя папку с делом Томы прямо на полу. — Помоги Ирме. Пожалуйста. — Без тебя знаю. С ней всё решим, — глухо, тихо. Это даже не шёпот. Это не её голос, чужой. Собрался — вали. Не тяни время. Его слишком мало. — Йонас! Вздрагиваю от контрастно громкого оклика и всё же останавливаюсь. Осторожно обнимает со спины, не позволяя обернуться, и что-то кладёт в карман куртки. — Не возвращай. В её горячей ладони — ключи. От мотоцикла. Сжимаю их нашими сплетёнными пальцами, но она сразу же отходит назад и больше не говорит ни слова. Правильно, Лу. Не надо. — Спасибо. Спасибо, Лу. Обещаю, ты меня не найдёшь… Шаза скептически ухмыляется, когда я неловко спрыгиваю с байка. Спасибо, хоть не комментирует. Молча отгоняет его в один из гаражных боксов. Он ещё не знает, что его лучший друг, тот, кому он доверял как себе — конченая тварь. Прости, Айн, эта тайна не умрёт вместе со мной. Мы на самом отшибе Термитника. Сюда даже полиция не суётся, не то что нормальные люди. Идеальное место, чтобы затеряться. Только ржавая тачка, крысы и два дурака, которые смотрят друг на друга и не знают, что сказать. Шаза отмирает первым. Хлопает меня по плечу, упирается своим лбом в мой и внимательно смотрит прямо в глаза, дышит в лицо запахом виски и вишнёвого табака. — Всё? — Да. — Никого не ждём? — Нет. Чёрные пьяные зрачки прячутся за стёклами очков. Трёт переносицу, морщится, как от головной боли. — Ты за рулём, Бэр. Из меня сейчас водитель хуже, чем из тебя, — распахивает скрипучую дверь того, что с трудом можно назвать автомобилем и оскаливается в приглашающей улыбке. — Не премиум-класс, зато бодрая, как… Даже боюсь представить, как что. Зная этого идиота, сейчас будет аналогия с его же гениталиями. Долбаный шутник. — Завали уже, и поехали, — запуская двигатель, замечаю пакет на пассажирском сиденье. — Не наркота хоть? Шаза оскорблённо взмахивает руками и деловито оглядывается по сторонам. — Не, подарок от фирмы. Можешь открыть. Внутри — документы. С недоверием смотрю на собственное ламинированное фото, покрытое водными знаками. — Огюст Леруа? — Нервный смешок даже на сарказм не похож. — Серьёзно? Блять, ну и имечко. — Ну простите, месье, — ржёт, явно довольный моей реакцией. — Брать будете? — Придурок. Спасибо, — кладу новый паспорт в карман, стараясь не думать, что вместе с этим куском пластика получаю не только новое имя, но и чужую жизнь. Не мою. Моя осталась где-то там, рядом с сестрой, которая даже не будет знать: сдох я или нет. В могиле лучшего друга, куда я сам его свёл и не попрощался. В операционной, где сейчас наверняка кого-нибудь шьют. За запотевшими окнами одного из блоков Термитника, прокуренного и пахнущего цветочным мылом. Его запах щекочет в носу, щиплет глаза. Блять. Сам виноват, всё проебал. Каждый получает по заслугам, и быть Огюстом, сука, Леруа — не самая худшая концовка, к которой можно прийти. Закатное марево сменяется ночью. Рассвет. Заправки с неприветливыми кассирами. Километр за километром. Иногда кажется, что полоса чернеющих голых деревьев на горизонте — это Периметр. Нихера подобного, но почти. Рукам на руле холодно. Тошнит. Шаза дремлет рядом, изредка поправляя очки, сползающие на самый кончик его длинного носа. Кутается в плащ, трясёт лакированной чёлкой. И вдруг говорит так чётко, будто трезв и действительно всё понимает: — Я за ней присмотрю. Но тебе нихрена говорить не буду. Понимает. От и до. Торможу слишком резко, уговаривая себя, что просто не сразу заметил указатель. «Ле Гранж — направо, десять километров. Моя остановка». Крохотная деревушка, несколько улиц. Благодаря Шазе знаю, что здесь даже школы нет. Сигареты привозят только по воскресеньям. Из органов власти и правопорядка — древний и единственный полицай, что-то вроде участкового, подрабатывающий сторожем в котельной и очень любящий выпить и поболтать. Но при этом никогда не раскрывающий рта там, где не надо. Идеальное место, подходящее под определение «чтобы я тебя никогда не нашла». А там — посмотрим, что дальше. Что бы ни было — всё моё. Впервые с полным смирением осознаю, что Йонас Бэр умер. По собственной воле, окончательно и бесповоротно. И он это заслужил.