Часть 19, в которой шторм и штиль

      Джон захлопнул дверцу буфета и, кинув неприязненный взгляд на нетронутый стакан, словно тот был виновником всех его бед, устало прислонился поясницей к столешнице, попутно ослабляя узел галстука. На темно-сером шелке пестрели мелкие крапинки влаги: умывшись ледяной водой — торопливо, в несвойственном ему полуисступленном порыве, — он и не подумал воспользоваться полотенцем.       Идея выпить казалась стоящей ровно до того момента, пока он не вспомнил, что давно разучился пьянеть — слишком давно для человека, в чьем кухонном шкафчике с непонятной ему самому целью до сих пор зачем-то хранилась бутылка приличного шотландского виски. Вероятно, то была простая привычка: отец Джона, уроженец Шотландии, весьма гордился северным происхождением, но еще больше — унаследованным от северных же предков гостеприимством, а потому всегда держал в буфете бутылочку-другую отменного виски и всякий раз извлекал ее оттуда, стоило гостю — званому или нежданному — очутиться под крышей небольшого простенького дома в Ист-Энде. Вот только дом Джона, в отличие от родительского, не видел гостей с тех самых пор, как в нем обосновался его нынешний хозяин.       Впрочем...       Если бы в этот момент Джон был способен усмехнуться, он непременно сделал бы это.       Потому что за десяток с лишним лет одну гостью этим стенам все же довелось повидать.       Джон отчетливо — слишком отчетливо — помнил, как она, перепуганная до смерти, упорно продолжая храбриться и язвить, переступила порог его квартиры одной ветреной сентябрьской ночью. Помнил, как практически насильно сомкнул озябшие женские пальцы на чашке наспех заваренного чая. Как она, съежившись на краешке дивана в его гостиной, смотрела на него исподлобья — со смесью страха и надежды.       Она прибежала к нему, пребывая в полной уверенности, что он, если узнает, кто она такая, тут же сопроводит ее в Скотленд-Ярд. И вовсе не за тем, чтобы помочь вызволить из-за решетки ее братьев.       Джон стиснул пальцы на краю столешницы. От острого деревянного ребра на ладонях наверняка останутся следы.       Он должен был стать для нее надеждой.       Должен был стать человеком, к которому она всегда, не таясь, могла бы прибежать за помощью.       Но не так.       Не так.       Не через десять лет. Не потому, что иного выбора у нее не осталось. Не боясь, что ходит по лезвию ножа. Не думая, что он спит и видит, как отправит ее за решетку за — он сильнее сжал пальцы — убийство матери.       И все же — она прибежала.       Совсем взрослая, отчаянная. Храбрая.       Способная танцевать в объятиях пламени, смеясь в лицо собственной несостоявшейся гибели.       В очередной раз довериться тому, кого — горло сдавило болезненным спазмом — она боялась.       И не проронить ни единой слезы на глазах у братьев. На глазах у него.       Джон помнил ее потухший пустой взгляд, в котором, как ни пытался, так и не смог разглядеть ни тени сомнения. Она не хотела верить в его слова. Но верила.       Ему не хотелось в этом признаваться — ибо это означало бы признание собственного малодушия, — но он был благодарен ей за это. Потому что сомневался, что сможет вслух произнести то, что обжигало горло, не находя выхода.       Ты ведь не думаешь, что значишь для меня так мало, что я способен намеренно солгать, зная, что эта ложь причинит тебе столько боли?       Он старался не думать о том, как она плачет там, наверху, пока они с Джаспером и Хорасом в гнетущей тишине ночного двора несли свою негласную вахту, а притихшие псы жались к ногам хозяев, едва слышно шурша хвостами по смешанной с остатками листьев бетонной крошке осыпающегося крыльца. Глядя на белесую во мраке встопорщенную шерстку, Джон вспомнил, что при нем девчонка ни разу не назвала рыжего пса по имени, как вспомнил и детский голос — «Бадди! Бадди!» — что несся впереди хозяйки, которая безуспешно пыталась ухватить мелькавший в пучине пышных подолов терьхавый рыжеватый хвост.       Все это время она боялась выдать себя.       Она боялась его.       И он ушел, не прощаясь, с рассветом, сунув в руку Джаспера вырванный из маленькой записной книжки листок с номером своего телефона, в надежде, что парень в случае чего — в случае чего, не знал и сам Джон — найдет пару минут на то, чтобы добежать до красной будки за углом.       Шагнув из знакомого пролома в стене на светлеющий в утренних сумерках тротуар, он проверил бумажник во внутреннем кармане пиджака. Нарушив под утро тягостное молчание, Джаспер, совсем не весело посмеиваясь и ни к кому, казалось, не обращаясь, пустился в пространные рассуждения о тяготах бытия и, сам того, похоже, не заметив, вскользь упомянул, как всеми правдами и неправдами сестра на свою голову выпросила в магазинчике на Карнаби свое красное платье.       Бесцельно пробродив по улицам больше часа — мысль о том, чтобы вернуться в тишину пустой квартиры, казалась тошнотворной, несмотря на то и дело занимавшийся ледяной дождь, — Джон дождался открытия и, едва за стеклянной витриной вспыхнул свет, толкнул дверь магазина.       Хозяин бутика, светловолосый молодой человек весьма экстравагантной, но отнюдь не лишенной обаяния наружности, ничуть не удивился, когда утренний посетитель упомянул пресловутое платье и рыжеволосую девушку по имени Эстелла. Умело пересчитывая полученные от посетителя банкноты, парень то и дело бросал на него любопытный, со странной искрой озорства в голубых радужках, взгляд из-под мягкой золотистой челки. Вежливо делая вид, что не замечает такого внимания к собственной персоне, Джон раздумывал над тем, как чуждо, будто искусственно, прозвучало названное им имя, даром что из тысячи других, что девушке довелось носить за свою жизнь, настоящим было оно — данное ей Кэтрин Миллер.       Накануне он, сам не успев того осознать, назвал ее совсем иначе.       Не Эммой, как привык, пусть и с самого начала знал, что это имя ей не принадлежит.       Не Эстеллой, как следовало бы — как звала ее женщина, ставшая ей матерью, и друзья, ставшие братьями.       Круэлла.       Так назвалась она, явившись на черно-белый бал в алых, как ее платье, всполохах пламени.       Так он назвал ее.       Джон вдруг поймал себя на мысли, что странное имя, грубоватое, холодное, отдающее колючим ветром Северного моря, похожее на эхо далекой грозы, имя, которое никак не могло ей идти, тем не менее, удивительно ей шло — шло так же, как шли высокие армейские ботинки на толстой подошве, что гулко стучали по плитке рабочих цехов, как шли тяжелые цепи, которые она частенько цепляла к обхватывающему тонкую талию явно мужскому ремню, как шел броский макияж на молодом открытом лице с красивыми, правильными чертами. Как шли черно-белые волосы и настороженный, внимательный взгляд из-под маски холодной отчужденности, отчего-то порой напоминавшей ему его собственную.       К тому времени, как он, молча кивнув в ответ на вежливое прощание хозяина, вышел из магазина под тихий перезвон китайских колокольчиков, дождь в очередной раз утих, и на этот раз — Джон, прикрыв глаза ладонью на манер козырька, взглянул в светлеющее небо, — похоже, окончательно. С трудом подавив практически непреодолимое желание вернуться прежним маршрутом в знакомый двор — узнать, в порядке ли она? разумеется, не в порядке! — он направился в сторону дома, выбрав, осознанно или нет, куда более длинный путь. Путь, что не пролегал мимо слишком о многом напоминавших ему ворот Риджентс-парка.       А в понедельник утром он снова увидел ее.       Точнее... Эмму Мартин.       Джон ожидал чего угодно и, учитывая обстоятельства, полагал, что был к чему угодно готов. Тщательно продумав все, что скажет в ответ на вопросы Баронессы — в том, что они будут, как и в том, какими они будут, мужчина не сомневался, — он знал, что не дрогнет под пристальным взглядом ее ледяных серо-голубых глаз.       Впрочем, дрогнуть под взглядом единственного человека, действительно способного вывести его из равновесия, он тоже никак не планировал.       Просто потому, что не планировал под ним оказаться — во всяком случае, не в это время и не в этом месте, — безответственно, нелепо позабыв о том, что от дочери Барона, под каким бы именем она ни пряталась, можно было ожидать чего угодно. Буквально — чего угодно.       А потому, напоровшись ранним утром на практически бесстрастный взгляд огромных травянисто-зеленых глаз, привычно прикрытых стеклами очков, и ощутив пронесшуюся вдоль позвоночника ледяную волну, досадовать он мог только на самого себя.       — Доброе утро, Джон, — как ни в чем не бывало, уронила она, торопливо просеменив мимо на своих каблучках и слегка задев его локоть краем тяжелого рулона темно-зеленого бархата, который, крепко удерживая обеими руками, тащила к своему рабочему столу. — Прошу прощения, — слегка обернувшись на ходу, она мазнула взглядом по его фигуре, больше, впрочем, не встречаясь с ним глазами.       Он стиснул челюсти, лишь спустя мгновение осознав, что ему, вероятно, следовало ответить девчонке что-то дежурно-вежливое. Повести себя как обычно. Так, как повела она.       Несмотря на то, что его оплошность вряд ли хоть кто-то заметил — если сновавшие во всех направлениях обитатели модного дома и отмечали порой присутствие в зале его высокой мрачной фигуры, то речей от него уж точно никто не ждал, — Джон мысленно встряхнулся и, привычно задвинув подальше все, что могло помешать ему делать свою работу, твердым размеренным шагом направился к знакомой лестнице в конце зала. Его уже ждала Баронесса.       Поднимаясь по ступеням вверх, он чувствовал, как щекочет спину чей-то взгляд, пристальный, но в то же время — едва ощутимый, осторожный. И готов был поклясться, что знает, кому он принадлежит.       По-прежнему не доверяет?       Боится?       Джон взялся за резную ручку, с мгновение помедлив на пороге.       Глупая. Зачем ты только пришла сюда?       Беззвучно скрипнув зубами, он толкнул дверь, отрезая себя от нее стеклянной стеной.       И совершенно не догадываясь о том, какая сцена разыгралась в комнатке под крышей накануне вечером.       — Да ты и впрямь рехнулась, Эстелла! — Джаспер пытается вырвать из неожиданно сильных тонких пальцев проклятый рыжий парик. — Она же... Черт возьми, да она же прикончит тебя, если узнает!       Девушка яростно дергает парик на себя, едва не оставляя красноватый клок в кулаке брата, и по инерции чуть не оступается на неровном дощатом полу.       — Не смей. Звать. Меня. Эстеллой, — шипит она, невесть как умудряясь смотреть на него сверху вниз, невзирая на ощутимую разницу в росте. — И не смей указывать мне, что делать!       — Ты что, не понимаешь, что хочешь пойти прямо к ней в... в пасть?! Тебе вообще знакомо понятие опасности?! — плюнув на парик, он впивается пальцами в собственные волосы, словно намереваясь снять с себя скальп. — Мы даже не сможем пойти туда с тобой! Ты хоть представляешь, что она может сделать, если...       — Уймись, Джаспер! — причитания брата уже сидят у нее в печенках. Она и впрямь не понимает, отчего тот так завелся. И, не успев подумать, выкрикивает в его раскрасневшееся лицо: — Он же будет там! Ну чего, скажи, мне бояться?!       — Ну?       Когда Баронесса, не оборачиваясь к нему, наконец подала голос, Джон даже не моргнул. Что дочери удавалось по щелчку пальцев, матери было не под силу: маска спокойной сосредоточенности надежно скрывала от нее его лицо.       — Что вы хотите знать, Баронесса? — он позволил глазам скользнуть по прямой как палка фигуре леди фон Хеллман. Она смотрела в зал, на снующих внизу портных. При этих его словах, впрочем, она все же оторвалась от своего занятия.       — Что я хочу знать? — в следующее мгновение он увидел ее лицо. Изогнутая дугой темная бровь, брезгливо поджатые губы. Он мысленно выдохнул: хорошо. Пусть смотрит на него, а не туда, где мелькает в море белых халатов рыжая макушка. — Хочу знать, Джон, что ты обо всем этом думаешь.       Он заставил себя слегка пожать плечами.       — Простите, Баронесса, но, по-моему, тут не о чем думать. Девчонка, судя по всему, просто захотела привлечь к себе внимание, вот и все.       Темно-вишневые губы скривились сильнее.       — Просто привлечь внимание? — леди фон Хеллман пытливо вглядывалась в его непроницаемое лицо. — Или привлечь мое внимание?       Джон прекрасно знал, к чему она ведет, но не собирался вступать в ее игру раньше времени.       — Не сомневаюсь, что и это тоже, — едва заметно кивнул он. — Вряд ли кому-то, кто хоть сколько-нибудь интересуется модой, не хотелось бы привлечь вашего внимания.       Взгляд льдисто-голубых глаз царапнул лицо.       — Ты знаешь, о чем я, Джон. Ты видел ее волосы, — Баронесса не спрашивала, она утверждала.       Грудную клетку изнутри обожгло холодом, но Джон не повел и бровью.       — Не более, чем совпадение. У молодежи сейчас такой стиль.       Она сощурила на него глаза, пытаясь забраться под маску. И Джон, чувствуя, как сжимается на горле ледяная рука, склонился ближе к ней, заставив губы изогнуться в едва заметной мрачной полуулыбке. Последний акт хорошо отрепетированного спектакля.       — Уверяю вас, — понизив голос и глядя ей прямо в глаза, вкрадчиво произнес он, — то, на что вы намекаете... попросту... невозможно.       От одной мысли о том, будто он действительно мог выполнить данный ему когда-то приказ, действительно мог — страшное слово не получалось произнести даже мысленно — избавиться от... от нее, к горлу вязким комом подкатила тошнота. Но женщина напротив должна была ему поверить. И он, глубже заталкивая клубящуюся в груди практически животную ненависть, продолжал вкрадчиво смотреть в ее ледяные глаза. Ни один мускул не дрогнул на его лице.       Несколько мгновений Баронесса, крепко стиснув руки на груди, молча смотрела на него в ответ.       — Что ж, — он едва удержался от вздоха, когда она, резко потеряв к нему интерес, вновь развернулась к стеклянной стене. Похоже, его ответ ее удовлетворил. — Полагаю, ты прав. Иди.       Стоя в своей кухне в компании негромко тикающих настенных часов и пустого бокала для виски, Джон, как ни силился, не мог вспомнить, как спустился по лестнице, как снова пересек зал, что делал весь день. С кем говорил и что подписывал.       Он помнил только всполохи рыжих волос — не ее волос, — знакомый цокот каблуков по плитке и то, как едва не перестал дышать, около полудня встретив ее в коридоре с проклятым серебряным подносом в руках.       — Эмма?.. — поблизости не было никого, и все же он от души понадеялся, что не выдал себя ни голосом, ни взглядом. Рядом с девчонкой держать щиты поднятыми становилось с каждым разом все сложнее. — Вы...       Она быстро подняла на него глаза — затем лишь, чтобы через мгновение снова уставиться на поднос. Этого мгновения, впрочем, хватило, чтобы она все прочла по его лицу.       — Я в порядке, Джон, — тихо прошелестела она, осторожно обходя его и стараясь ненароком не коснуться. — Не волнуйтесь.       И умчалась прочь, бесшумно перебирая туфельками по темному ковру коридора.       — Прекрати делать вид, что ты в порядке, — пробормотал он вслух, отрывая поясницу от края столешницы. Чистый стакан отправился в раковину. — Потому что ты не в порядке       Избавившись от стакана, он устало потер пересохшие глаза большим и указательным пальцами.       Твоя дочь сведет меня в могилу, Барон.       Уже собравшаяся искривить губы горькая усмешка внезапно замерла, застыла на них цементной коркой.       Потому что тишину пустой квартиры, в которой никогда не бывало гостей, прорезал долгий, точно кто-то прислонился к кнопке плечом, да так и остался стоять, звук дверного звонка.       * * *       Она медленно подняла руку с крепко зажатой в ней бутылкой и посмотрела ту на свет. Лучи одинокого уличного фонаря затейливо подсвечивали оставшуюся треть виски янтарными переливами. Красиво.       Она широко ухмыльнулась — похожая на оскал улыбка блеснула в неверном свете — и, привалившись спиной к беленой каменной стене, щедро отхлебнула из горла, почти не замечая уже успевшего притупиться сладковатого жжения, ползущего вниз по гортани.       По ту сторону стены сонно дышала густая, влажная тишина ночного Риджентс-парка.       Она повернула голову, уткнувшись подбородком в правое плечо. Замерла, прислушалась. Распушившаяся от мелкой измороси черная прядь, вздрагивая на ветру, щекотала губы.       Несмотря на гулявшие в крови градусы, смеяться отчего-то больше не хотелось. Хотелось сползти по шершавой стене вниз, но, быстро глянув под ноги, она отказалась от этой затеи: под толстыми подошвами ботинок глянцевой чернотой поблескивала оставшаяся после недавнего дождя лужа.       Прижимая бутылку к груди, она прислонилась боком к стене, и, прикрыв глаза, коснулась щекой холодной поверхности. Что-то больно заёрзало под ребрами, царапая диафрагму.       Нет, она не сможет пойти к ма... к ней.       Просто не сможет.       Во всяком случае — сейчас.       А ведь поначалу ей казалось, что справляется она, учитывая обстоятельства, не так уж плохо.       Заручившись поддержкой Арти — тот клятвенно заверил, что согласен на все, кроме народных танцев и собственной смерти, что в его понимании было практически равнозначно, — и Аниты, которая без особых уговоров согласилась продолжить освещать дальнейшие действия таинственной героини утренних газет, в обмен получив исключительное право на ее, Аниты, предварительное информирование о месте и времени этих самых действий, Круэлла вернулась домой в довольно приподнятом настроении и застала помятых, но уже вполне способных функционировать братьев за кухонным столом в компании миски хлопьев и нескольких кособоких сэндвичей.       — Привет, — едва не подавившись, пробормотал с набитым ртом Хорас, сидевший к ней лицом, и тут же порозовел под острым взглядом изумрудных глаз: злить сестру дурными манерами, особенно в теперешнем ее... состоянии, совсем не хотелось.       Джаспер только молча кивнул, благоразумно отложив надкушенный сэндвич и жестом приглашая ее присоединиться к завтраку. Нарочито небрежные движения сквозили фальшью: брат, похоже, не представлял, как вести себя с нею после всего, что произошло накануне. К тому же, судя по едва заметному вздоху облегчения, он был рад воочию убедиться, что она, выскользнув из дома на рассвете, хотя бы не сиганула в Темзу с Тауэрского моста или не сотворила другую подобную глупость.       Скользнув взглядом по лицу Джаспера, Круэлла поморщилась так, словно в один присест съела целый лимон без сахара. Она полагала, что, не обнаружив поутру ни ее, ни платья, которое совершенно очевидно — даже для невнимательного Хораса, — требовало внимания, братья должны были встревожиться куда меньше, чем как если бы исчезла она одна. Так, вероятно, и было — во всяком случае, вместо того, чтобы в панике шнырять по набережной, они строгали сэндвичи, — однако мелькнувшее в глазах брата выражение все равно отчего-то ощутимо задело. Приподнятое настроение тут же померкло.        — Доброе утро, — хмыкнула она, игнорируя приглашение к столу. — Приятного.       Братья переглянулись.       — Где ты была? — Джаспер поднялся из-за стола: взгляд сестры, странный, незнакомый, несказанно нервировал. — У этого своего Арти?       Круэлла лениво закинула трость на плечо.       — Не только, — уклончиво ответила она, старательно удерживая на лице выражение спокойной непринужденности. — Скажем так, немного прогулялась. Мне нужно было подумать.       Джаспер вглядывался в ее заострившееся бледное лицо. От сестры веяло непривычным холодом, а видимое ее спокойствие почему-то никак не способствовало его собственному.       — Над чем? — осторожно поинтересовался он. — Эстелла, давай мы все вместе просто сядем и...       — Круэлла, Джас. Круэлла, — Джаспер невольно прикусил язык, даром что она не повысила голос ни на йоту и говорила почти ласково. Пугающе ласково. — Ты спрашиваешь — над чем? Над тем, как отомстить, конечно, — и она пожала плечами так, словно говорила о погоде в апрельский полдень.       Она заметила, как при этих ее словах у брата слегка дернулся глаз.       — Послушай, — на этот раз Джаспер не назвал ее по имени. Вместо этого он, с преувеличенной мягкостью глядя на сестру, точно перед ним стояла какая-нибудь буйнопомешанная, примирительно поднял ладони перед собой. — Послушай, я понимаю, что...       — Понимаешь? — ее голос взлетел на пару октав, а губы исказила кривая улыбка. — Вот и чудно. Потому что ваша помощь мне тоже совершенно не помешает. А теперь, если вы не против, — она неспешно подошла к дверям лифта и с громким стуком уронила трость в стоявшую там же высокую корзинку для зонтов, — я бы все же выпила кофейку. Ночка была... — она обернулась к ним, и в изумрудных глазах полыхнул холодный зеленый отблеск, — утомительная.       Собираясь вымыть руки, она завернула в темный закуток на пути в ванную, и, очутившись в спасительном полумраке, на мгновение замерла, прижимая к груди крепко сжатые кулаки. Руки мелко подрагивали.       — Что это с ней? — донесся до ее ушей глуховатый голос Хораса.       — Это она из-за мамы расстроилась, — тихо ответил Джаспер. И, словно пытаясь убедить самого себя в том, что говорит, не слишком уверенно добавил: — Скоро пройдет.       «Из-за мамы».       «Пройдет».       Зажав рот ладонью — к горлу внезапно подкатила солоновато-горькая тошнота, — Круэлла ввалилась в ванную, захлопнув за собой дверь.       Тем же вечером, после ужина — воздух над столом, казалось, звенел от напряжения, — Джаспер осторожно заглянул в комнатушку сестры. Быстро затолкав в себя тощенький кусок суховатой пиццы, она скрылась за своей шторкой, не проронив ни слова. Она бы ни за что не призналась, что под взглядами братьев — то ли жалостливых (словно она была смертельно больна), то ли напуганных (словно могла в любой момент перегрызть глотки обоим), — желание взвыть накатывало на нее с каждым разом все сильнее. Заслышав шаги брата, она оторвалась от созерцания парика в своих руках, рыжие прядки которого тщательно разбирала по одной, приводя в порядок, и, вопросительно изогнув бровь, подняла лицо на Джаспера.       — Что это? — тот уставился на парик в ее руках, сразу позабыв, зачем пришел.       Она снисходительно поджала губы.       — Хорас-таки умудрился плеснуть своей дрянью от крыс тебе в глаза, пока мы удирали? Промой, полегчает.       — Вот же язва, — брат вяло ухмыльнулся, и внутри у нее что-то болезненно сжалось: вспомнились их прежние идиотские перепалки, неизменно заканчивавшиеся дружным смехом. Джаспер тем временем снова посерьезнел. — Я задал вопрос, Эстелла.       Она дернулась, как от пощечины, и, мгновенно взвившись, спрыгнула с кровати, едва не уронив на пол разложенный на коленях парик. Горло больно стиснуло жгучим спазмом.       Как прежде уже не будет. Той, к кому ты привык, больше не будет.       — Я Круэлла, Джаспер!       Смуглое лицо брата исказилось в странной гримасе, словно это имя причиняло ему физическую боль.       — Да без разницы! — буркнул он и попытался выхватить парик из ее рук. — Я спрашиваю: это что? Не говори мне, что ты собралась...       — Да, Джаспер, собралась! — рявкнула она, дергая парик на себя. — Я пойду завтра на работу, хочешь ты этого или нет!       Глаза у него сверкнули.       — Да ты и впрямь рехнулась, Эстелла!       — Не смей. Звать. Меня. Эстеллой! И не смей указывать мне, что делать!       Той ночью она лежала в постели без сна, комкая в руках одеяло и время от времени до боли в скулах закусывая уголок ситцевого пододеяльника.       Впервые на ее памяти они с Джаспером поссорились по-настоящему.       Точнее...       На этот раз с ним ссорилась не та, чьим именем он упрямо продолжал ее называть.       Вот только он никак не мог — или не хотел — этого понять.       «Это она из-за мамы расстроилась».       «Скоро пройдет».       Она зажмурилась до рези в глазах.       Он не понимает. Они не понимают.       Она почувствовала, что у нее мерзнут ноги, и подтянула колени поближе к груди. Теплее не стало.       Она должна пойти туда. Она не может не пойти.       В памяти всплыло взбешенное лицо Джаспера.       «Тебе вообще знакомо понятие опасности?!»       Опасность! При чем здесь, к черту, опасность! Да и какая опасность ей может грозить, если...       Она зарылась лицом в подушку, безуспешно пытаясь сглотнуть перекрывший горло жгучий ком.       ... если рядом будет он?       Горячая капля прочертила путь по щеке, мазнула по губам, оставив на языке горький привкус, и исчезла в складках скомканной в пальцах наволочки.       Ей вдруг представилось, что и он смотрит на нее так — со смесью жалости и страха.       Совсем не так, как смотрел на Эмму Мартин — обычную, такую же скучную, такую же нормальную, как Эстелла Миллер. Не приговоренную с рождения собственной матерью, не изломанную, точно кукла, не жаждущую мести до дрожи в кончиках пальцев...       О черт.       Закусив изнутри щеку — от боли перед глазами заплясали разноцветные вспышки, — она съежилась в клубок и резко дернула край одеяла на себя, укрываясь с головой.       А на следующее утро он и впрямь был там.       Такой же, как всегда. Разве что тени под глазами чуть глубже. Да бледные губы сжаты сильнее обычного.       Он купил мне то платье, почему-то вспомнила она, крепче стискивая в руках рулон изумрудного бархата, и тут же почувствовала, как обрывается что-то внутри: ощутив на себе чей-то взгляд, он поднял голову и посмотрел прямо на нее.       Девушка мысленно надавала себе пощечин, не позволяя маске будничной непринужденности соскользнуть с вмиг задубевшего лица.       — Доброе утро, Джон, — она торопливо протиснулась мимо, проклиная окружавшую их толпу: зрительный контакт разорвался прежде, чем она успела прочесть в его глазах хоть что-нибудь. Кроме того, край проклятого рулона, должно быть, ощутимо прошелся по его локтю. — Прошу прощения, — слегка обернувшись, она, впрочем, не решилась вновь взглянуть ему в лицо.       Он промолчал.       А минуту спустя, быстрым шагом взлетев по знакомой лестнице в конце зала, скрылся в кабинете Баронессы.       Она взглядом проводила его высокую фигуру, прекрасно понимая, о чем пойдет разговор за стеклянными стенами. Пальцы сжались в кулаки, сминая бархат. Она видела, как он замер на мгновение, прежде чем нажать на ручку двери. Рваный выдох опалил ее пересохшие губы.       Не волнуйся. Я знаю, что ты меня не выдашь.       Вновь увидев его в зале несколько минут спустя, она едва не прослушала, что шептала ей подошедшая поболтать Маккензи. Он не смотрел на нее, и она, улучив момент, скользнула взглядом по его лицу. На нем, тщательно скрываемая привычным бесстрастным выражением, проступала, словно едва заметная рябь на воде, уже виденная ею однажды холодная, пугающе спокойная ненависть.       — Что ты сказала? — разлепив непослушные губы, выдохнула она, вновь переводя взгляд на возбужденно шепчущую Прайс.       Та в ответ одними глазами указала в сторону выхода из зала, где, стремительным шагом миновав стройный ряд рабочих столов, скрылся Джон.       — Говорю: они и впрямь все на взводе, — взволнованный шепот Маккензи тонул в привычном гомоне голосов. — Это все из-за этой... — она воровато оглянулась, — Круэллы. Ты же видела газеты? Сказать тебе честно, — ее голос понизился до едва слышного шелеста, — по-моему, она жуть как хороша.       В блестящих сапфировых глазах светилось неподдельное восхищение. Пожалуй, Маккензи Прайс, как и Арти с Анитой, тоже заслуживает того, чтобы знать правду. Но это потом...       — По-моему — тоже, — она заставила себя заговорщически подмигнуть.       Маккензи, сдерживая смешок, подняла вверх два больших пальца и, довольная общей с подругой тайной, растворилась в толпе портных. Ее собеседница без сил опустилась на стул.       Время тянулось мучительно медленно. Она прекрасно понимала, что ей следует наконец чем-нибудь заняться — чем-нибудь стоящим. В конце концов, она вернулась сюда не за тем, чтобы просиживать штаны подобно Эмме Мартин. Но она никак не могла себя заставить даже взглянуть наверх — туда, где за стеклянной стеной была она. Та, что — от этих мыслей ее всякий раз начинало подташнивать, — дала ей жизнь. Та, что без раздумий велела ее отнять. Велела ему. Тому, кого она…       Когда над головой раздалось привычное «Мартин, обед!», она едва не свалилась со стула.       Соберись... Круэлла.       Она почти не удивилась, наткнувшись на него в пустом коридоре. Он назвал ее Эммой — как всегда называл в этих давящих со всех сторон стенах. Она знала, что вокруг никого нет, но знала также, что ей, как и ему, следовало вести себя как обычно, невзирая на то, что как обычно уже не будет.       Едва взглянув в его глаза, она тут же вновь уставилась на серебряный поднос в своих руках, чувствуя, как подпрыгнуло и едва не застряло в горле пустившееся вскачь проклятое сердце.       Потому что на этот раз ничтожной доли секунды хватило на то, чтобы она успела увидеть в этих глазах все, что ей нужно было знать.       В них был страх. Но страх не перед ней.       В них был страх за нее.       И обещание защитить.       И безмолвное: «Ты в порядке?»       — Я в порядке, Джон, — пробормотала она, понимая, что, если сию секунду не унесет отсюда ноги, то попросту отшвырнет от себя треклятый поднос и позорно разревется у него на груди, цепляясь пальцами за лацканы черного пиджака. — Не волнуйтесь.       Он не стал ее останавливать, а она, входя в ненавистный кабинет дававшимся ей с трудом нарочито непринужденным шагом, продолжала цепляться за отпечатавшийся в сознании взгляд ореховых глаз, точно за якорь.       Он же здесь. Чего мне бояться?       В кабинете Баронессы она, с трудом прогнав заливший глаза красноватый туман, едва не столкнулась с незнакомым, почти таким же дерганым, как Джеффри, парнем в не слишком дорогом, но ладно сидящем костюме.       — На этой неделе они не работают, — в его голосе сквозило отчаяние. Похоже, он повторял это уже не в первый раз. — У них там какой-то форс-мажор, то ли потоп, то ли еще чего...       Восседавшая за столом Баронесса, не обратившая на вошедшую Мартин никакого внимания, посмотрела на парня с таким презрением, словно он лично устроил в таинственном месте упомянутый им форс-мажор.       Стараясь не смотреть на Баронессу — произносить слова «свою мать» даже мысленно было физически больно, — девушка на всякий случай навострила уши. Измученный разум, почуяв долгожданное стоящее занятие, мгновенно включился в работу, беря верх над чувствами. Дышать стало легче.       — Я принес буклеты, — парень тем временем осторожно приблизился к столу, попутно извлекая из внутреннего кармана пиджака несколько ярких брошюрок. — Неподалеку отсюда есть два хороших салона. Третий — в районе вокзала Паддингтон. Еще один...       — Хватит, — брезгливо отрезала Баронесса. — Какой тут самый дорогой?       Опустив буклеты на стол, парень тут же отступил назад.       — Тот, что сверху, — теперь голос звучал почти жалобно.       Надолго его не хватит, решила девушка, впиваясь взглядом в яркие листы. На женщину она по-прежнему не смотрела.       — Хорошо, — едва удостоив вниманием верхнюю брошюрку, Баронесса презрительно отпихнула от себя пальцем всю стопку. — Сделай так, чтобы завтра утром у них было свободное время. Как — меня не интересует. И пусть только попробуют не отмыть с них эту дрянь.       Парень кивнул на прощание с таким обреченным видом, будто подставлял шею под гильотину, а не под взор начальницы — впрочем, разница невелика, с отвращением подумала продолжавшая молчать девушка, — и поспешно покинул кабинет.       Поднявшись из-за стола, Баронесса нервным движением сдернула с носа очки и швырнула их на столешницу поверх рассыпавшихся буклетов.       — Наконец-то, — голос ее был таким же отрывистым, как и движения. — Поставь здесь.       Не поднимая головы, девушка послушно опустила поднос на край столешницы и услужливо, едва удержавшись, чтобы не скривиться, подняла серебряную крышку. Привычно уцепив с блюда два кружочка огурца, Баронесса направилась прямиком к своей обитой гобеленом кушетке.       — Не трогай меня, — бросила она на ходу. — Мне надо отдохнуть.       Девушка исподлобья посмотрела в ее удаляющуюся прямую спину. Потом опустила взгляд на собственные руки. Те мелко дрожали.       Черт.       Она прикрыла глаза и медленно вздохнула, с усилием воскрешая в памяти полузабытое ощущение мужских пальцев на своем запястье. При мысли о том, что он где-то здесь, рядом, поплывший было пол вновь обрел некое подобие равновесия, перестав качаться под ногами, будто корабельная палуба.       Почувствовав, как замедляется сбившееся с ритма сердце, она открыла глаза и медленно повернула голову. Баронесса мирно дремала, сложив наманикюренные пальцы в замок на животе.       Не трогать тебя? О, не сомневайся, я трону. Но не сейчас. Не так сразу. Такого удовольствия я тебе не доставлю.       Она неслышно развернулась к столу. Цветные брошюрки ярко пестрели на лакированном дереве. Пальцем подтянув верхнюю поближе к себе, она прищурила глаза, запоминая название и адрес. Искусанные губы с наполовину съеденной помадой медленно растянулись в холодной улыбке.       Сначала я заставлю тебя хорошенько понервничать.       Вечером братья, возвратясь с променада и едва успев сгрузить на Джасперов диван авоськи с продуктами, первым делом увидели посвежевшую после душа сестру, вальяжно восседающую на стуле полубоком к столу и вдохновенно орудующую карандашом по бумаге.       — Вы очень вовремя, — не поднимая глаз от эскиза, она быстро сунула за ухо карандаш и извлекла из кармана брюк небольшой клочок бумаги. — Хорас славно потрудился: похоже, при контакте с псиной его бурда от крыс дала потрясающе стойкий эффект.       Настороженно переглянувшись, братья подошли ближе. Мигун и Бадди при упоминании псины благоразумно решили не вмешиваться и тихонько проскользнули к своим мискам за холодильником.       Когда в поле зрения оказались две пары заляпанных уличной грязью ботинок, девушка наконец подняла голову. На ее губах медленно расцвела не тронувшая глаза кривая улыбка.       — Вот здесь, — Круэлла опустила ладонь на столешницу, и в следующую секунду взорам Джаспера и Хораса явился клочок бумаги с начерканным на нем адресом, — завтра утром вы будете ждать прибытия на процедуры драгоценных питомцев моей матушки.       При последних словах ее глаза полыхнули жутковатой ледяной зеленью, и Хорас невольно прикусил язык, тут же замычав от боли. Джаспер, поджав губы, подтянул листок к себе поближе.       — Ты хочешь, чтобы?.. — и он вопросительно посмотрел в заострившееся, по-прежнему пугающе незнакомое лицо сестры.       — Да, Джаспер, — Круэлла откинулась на спинку стула и нарочито лениво потянулась, разминая затекшую спину. Эскиз остался лежать у нее на коленях. — Я хочу, чтобы завтрашним вечером она, вернувшись с работы, недосчиталась трех своих любимцев. Но дождитесь, чтобы их привели в порядок. Вонючих псов в доме я не потерплю.       Где-то вдалеке жалобно заскулил Бадди. Она не обратила на него никакого внимания.        — Ты хочешь украсть ее собак? — Джаспер скептически изогнул бровь.       — Я хочу украсть у нее все, — резко вскочив на ноги, будто и не было в теле недавней показной ленцы, она едва не двинула лбом ему в подбородок. — Надо же с чего-то начать, верно? — и мрачная улыбка вновь тронула ее губы. — И потом... — не отрывая глаз от оторопевшего лица брата, она бросила на стол свой рисунок, — из них выйдут прелестные шубки.       Машинально проследив взглядом за рукой сестры, Джаспер резко отшатнулся: в глазах зарябили украшавшие эскиз пальто характерные пятнышки.       — Из собак?!       Он не успел заметить, как лицо девушки на мгновение исказила болезненная гримаса. Ей показалось, будто она его ударила. По-настоящему.       — Да шучу я, — огрызнулась она, едва сдержав порыв обхватить себя руками за плечи. Мелькнувший в карих глазах брата испуг обжег ее, точно пощечина. — Хочу заставить ее побегать, вот и все.       Хорас, боясь сделать лишнее движение, бесшумно опустился на свободный стул. Джаспер, прижав ладони к лицу, устало замычал.       — Послушай, ты же знаешь: мы всегда на твоей стороне, — отняв руки от глаз, он с удивлением обнаружил, что сестра, вся напрягшись, как перед прыжком, отступила от него на полшага, волчонком глядя из-под черно-белой челки. Моргнув, он осторожно продолжил: — Если ты правда этого хочешь — пожалуйста. Если тебе станет легче... Но эти твои шутки, то, как ты теперь смотришь...       Она резко дернулась в сторону и тут же взвыла от боли: в бедро больно впился угол стоявшего тут же рабочего стола.       — Что, боишься меня? — сухой горячий шепот обжег губы. С приглушенным стоном потирая ушибленное место, Круэлла не сводила с Джаспера ледяных зеленых глаз. — Хватит ходить вокруг да около. Просто скажи. Скажи, что я тебя пугаю.       Хорас, поняв, что брат сморозил лишнего, съежился на своем стуле, переводя обреченный взгляд с брата на сестру и обратно.       Джаспер, запоздало осознав, что сказал, торопливо пошел на попятную.       — Брось, что за бред, Эстелла?..       — Джас!.. — внезапно, кажется, даже для самого себя, гаркнул Хорас, но было уже поздно.       — Прекрати. Звать. Меня. Эстеллой!       Зачем-то схватив подвернувшуюся под руку сумку, она в три прыжка пересекла комнатку, сдернула с вешалки пальто и, сунув ноги в ботинки, влетела в открытые двери лифта.       — Не надо, Джас, ты сделаешь только хуже, — донесся до нее приглушенный голос Хораса, но и тот в следующее мгновение потонул в металлическом скрежете.       Она не помнила, куда шла, глотая холодный влажный воздух подступающей ноябрьской ночи. Ветер трепал двухцветные волосы, и взлохмаченные пряди то и дело попадали ей в рот. Яростно отплевываясь, смаргивая подступающие к глазам предательские слезы, она ускорила шаг, чувствуя, как частое дыхание ледяными иглами пронзает грудь.       Наконец, поняв, что совершенно выбилась из сил, она на полном ходу плюхнулась на встретившуюся на пути не слишком чистую уличную скамейку и, утерев рукавом глаза, машинально запустила руку в сумку. Во внутреннем кармашке по-прежнему лежала пачка банкнот, которую она пару дней — целую вечность — назад пыталась всучить Арти в залог за платье.       Ее вдруг разобрал болезненный, хриплый смех. Она все смеялась и смеялась, смутно догадываясь, что еще немного — и внезапная истерика накроет ее с головой. В горле резко запершило, и она, глотая последние отголоски смеха, продолжавшие звучать сквозь душивший ее кашель, уронила голову на подтянутые к груди колени.       Просидев в тишине незнакомого двора с несколько минут — под распахнутые полы пальто настойчиво полз мерзлый вечерний воздух, — она заставила себя вновь поднять голову и тупо уставилась на по-прежнему зажатые в пальцах фунты.       Что ж...       В залоге больше нет необходимости.       Криво усмехнувшись пришедшей в голову мысли, она быстро отсчитала несколько купюр, сунула оставшиеся обратно в кармашек сумки и, поднявшись со скамейки, решительно зашагала в темноту, попутно натягивая на голову глубокий капюшон пальто.       К тому моменту, как заметно заплетающиеся ноги в ставших необычайно тяжелыми ботинках принесли ее к воротам Риджентс-парка — издали завидев знакомые беленые колонны, она для верности протерла слезящиеся глаза, поудобнее перехватив опустевшую на две трети бутылку, — время успело приблизиться к одиннадцати, а улицы — почти опустеть. Желтый, подрагивающий на ветру свет фонаря просачивался сквозь толстые прутья ворот и уползал в глубину парка, постепенно растворяясь в густой, практически осязаемой темноте.       Она не смогла заставить себя последовать за светом и пойти туда.       Пойти к ней.       И стояла теперь, прижимаясь плечом к шершавой стене, не имея представления о том, какого черта она здесь делает.       Ты тоже… меня боялась?       В глазах вдруг защипало, и она, громко выругавшись, принялась яростно тереть их рукавом пальто. Колючая шерстяная ткань царапала веки. Проклятые слезы все подступали, грозя, судя по тому, как горячо стало в носу, политься чуть ли не отовсюду.       — Твою мать...       Громко втянув носом воздух, она несколько раз от души стукнулась виском о стену, пытаясь привести себя в чувство. Бурливший в крови алкоголь, призванный принести облегчение, теперь предательски плавил вены, обжигая их изнутри.       Вот если бы...       ... если бы она только могла собраться с силами, вообразить, как вообразила в кабинете Баронессы, что ее руку — она подняла подрагивающую ладонь перед собой, разглядывая ту в неверном желтом свете, — держит другая рука.       Совершенно конкретная рука.       Его рука.       На мгновение она перестала дышать.       Мысль, внезапно пронзившая измученный, утопающий в вязком тумане мозг, была совершенно абсурдной.       Нелепой, сумасшедшей, безрассудной.       Под стать Круэлле.       Она резко оттолкнулась от стены и на мгновение прикрыла глаза, борясь с головокружением и с усилием припоминая путь, по которому однажды уже следовала за ним, изловив его другой страшной ночью у этих самых ворот. А потом, не давая себе времени передумать, неровной, тяжелой поступью зашагала прочь, то и дело срываясь на бег.       Он открыл дверь почти сразу.       Словно ждал ее.       Она попыталась изобразить на лице подобие улыбки. Словно явилась по приглашению на воскресный обед, а не стояла, покачиваясь на нетвердых ногах, на его пороге среди ночи, растрепанная и чумазая, с почти пустой бутылкой виски в руках.       А Джон молча смотрел на нее, и в усталом взгляде непривычно темных глаз плескалось столько всего, что она тут же пожалела, что пришла.       А потом пожалела, что не пришла раньше.       Неуверенно шагнув за порог — он, все так же не говоря ни слова, осторожно придержал ее за локоть, — она прикрыла за собой дверь и, не зная, куда деть руки, одна из которых по-прежнему была занята проклятой бутылкой — какого черта она не выбросила ее где-нибудь по дороге? — посмотрела в его жесткое, исчерченное тенями бледное лицо. Предательский язык словно присох к нёбу, и ей, когда она наконец заговорила, на мгновение почудилось, что во рту вспыхнул и погас едва уловимый металлический привкус.       — Я не в порядке, Джон. Совсем не в порядке.       Он неслышно подошел к ней и аккуратно, едва задев тонкие подрагивающие пальцы — ей показалось, что от ладони, по руке и выше, прошелся разряд тока, — забрал у нее бутылку и не глядя поставил на комод.       — Я знаю.       В пульсирующей от напряжения и алкоголя голове внезапно промелькнула неутешительная мысль о том, что у нее, похоже, входит в привычку напиваться так, чтобы свидетелем бесславных последствий подобной редкой слабости всякий раз оказывался именно он. Ей вдруг снова сделалось смешно, но смех, песком оцарапав обожженное горло, стих в ту же секунду, напоследок обратившись в жалкий полузадушенный всхлип. Она заметила, что руки, найдя себе новое занятие, нервно теребят ремешок перекинутой через плечо сумки.       — Они боятся меня, — она поняла, что он так и не отошел от нее, когда внезапно поймала себя на том, что все это время буравила затуманившимся взглядом ослабленный узел его серо-стального галстука. Тот то и дело норовил раздвоиться, но исчезать из поля зрения, похоже, не собирался. И она, чувствуя, что вот-вот приведет в исполнение задушенный днем порыв разреветься у него на груди, еле слышно повторила: — Они меня боятся, Джон.       В следующее мгновение ей показалось, что ее прожгло насквозь: на плечи, чуть сжимая, непонятно как согревая сквозь шерстяную ткань пальто, легли его ладони. Он не притянул ее ближе и не шагнул ближе сам, не сократил и без того небольшое расстояние до критического, не подозревая, что, вздумай он сделать так, она была бы совсем не против.       — Не говори глупостей, — ей не понадобилось объяснять ему, о каких «них» шла речь. — Они любят тебя.       Она резко мотнула головой, едва не наевшись собственных волос, и тут же чуть не задохнулась, когда его рука осторожно убрала с лица растрепанную, все еще влажную от ноябрьского тумана прядь.       — Они любят Эстеллу.       Джон вдруг тихо, невесело усмехнулся.       — Ты правда думаешь, что есть разница, Круэлла?       Она резко вскинула голову, позабыв о том, что всего несколько мгновений назад не могла найти в себе смелости посмотреть ему в лицо.       — А сам разве не видишь? — в ее сиплый голос отчетливо просочился яд, но на него, кажется, это не произвело ровным счетом никакого впечатления.       Мужские ладони вдруг скользнули ниже, к локтям, заставляя расцепить сплетенные на груди руки, и дальше, к запястьям и изломанным в судороге пальцам. Внезапно позабыв, как дышать, она не мигая смотрела на него. Собравшийся на языке яд растворился во вновь подступивших к горлу слезах. А он, впервые за последние несколько минут оторвав взгляд от ее осунувшегося, перемазанного потекшей тушью лица, со вздохом опустил глаза на ее одеревеневшие озябшие пальцы, которыми она, осознанно или нет, крепко цеплялась за его собственные.       — Я вижу, что ты устала, — выдохнул он за мгновение до того, как, осторожно притянув ее к се6е, обхватить рукой за подрагивающие плечи, позволяя уткнуться лицом в складки белой рубашки.       Замерев от неожиданности на ничтожную долю секунды, она, наплевав на все, вдруг прильнула к нему всем телом, смыкая руки за его спиной – крепко, отчаянно, сплетая пальцы в замок. Рвавшие грудь слезы нашли наконец выход, заструились по и без того перепачканным щекам, и она, бесславно хлюпая носом, успела мельком подумать, что снова нагло портит его рубашку, пока он, не обращая на это никакого внимания, неуверенно, осторожно гладит ее по волосам, едва заметно всколыхивая своим дыханием пряди на ее макушке.       Вот только – неожиданно для самой себя она, расплакавшись пуще прежнего, сильнее стиснула руки у него за спиной, до боли смыкая пальцы правой руки на собственном левом запястье, — на этот раз под его ладонью на ее плечах лежали не рыжие пряди, а черно-белые.       На этот раз он обнимал не Эмму Мартин. И даже не Эстеллу.       В его руках, оглушенная этим осознанием, вздрагивала от беззвучных рыданий Круэлла.       Она тихо плакала, чувствуя, как медленно, словно бы неуверенно — и, вместе с тем, неуклонно, неумолимо, — развязывается в груди мешавший дышать тугой узел. Как постепенно стихает гремящий волнами шторм, уступая место легкому прохладному бризу — первому предвестнику долгожданного штиля.       Она плакала, отчетливо, словно вмиг протрезвев, понимая, что впервые в жизни кто-то обнял… ее.       Кто-то, кого – пора было признаться в этом хотя бы самой себе – она любила.