Часть 20, в которой пристанище и передышка

      Опершись ладонями об узкий подоконник и с трудом подавив желание прислониться лбом к холодному стеклу, Джон наконец позволил себе устало прикрыть глаза. За окном вновь занялся дождь. Стук первых редких капель о жестяной карниз довольно быстро превратился в монотонный шорох, странно напомнивший ему мерный стрекот швейных машин, ползущий по стенам вверх и стекающий обратно по пологим стеклянным сводам крыши главного цеха.       Слух, мгновенно обострившийся, стоило мужчине закрыть глаза, безошибочно определил момент, когда доносившийся из ванной плеск воды, практически заглушаемый шумом дождя и по-ноябрьски резкими порывами ветра, наконец стих. Тут же оторвавшись от подоконника, Джон мимоходом расстегнул забытый на руке браслет часов и, бросив те на журнальный столик рядом с застеленным на ночь диванчиком, двинулся к выходу из гостиной, попутно гася за собой свет.       Девчонка, завернув воду, не спешила, впрочем, покидать своего убежища, куда Джон, на удивление не встретив ожидаемого сопротивления, отправил ее умываться, предварительно снабдив чистым банным халатом и аккуратно сложенным махровым полотенцем с маленьким вензелем в уголке.       Понимание того, что она не собирается уходить — а он не собирается никуда ее отпускать на ночь глядя, — молчаливым согласием повисло в воздухе между ними, когда она, безуспешно пытаясь сдержать перешедшие в икоту последние всхлипы, неловко отстранилась от вымокшей от ее же слез рубашки на его груди, а он не менее неловко уронил успевшие одеревенеть руки с ее непривычно поникшей узкой спины.       Едва не запутавшись в ремне сумки, девушка торопливо избавилась и от нее, и от длинного пальто с капюшоном, закинув те на вешалку. И коротко, отрывисто кивнула, не подняв растрепанной черно-белой головы, когда Джон вручил ей банные принадлежности, после чего молча скрылась за указанной им дверью. Проводив взглядом ее напрягшуюся спину, он аккуратно поставил к стене сброшенные ею высокие ботинки и, на негнущихся ногах прошествовав в темноту спальни, откуда только что вынес ей халат и полотенце, медленно осел на край кровати, уперев локти в колени и уронив голову на сцепленные в замок пальцы.       В приоткрытое окно, цепляя несомкнутые края тяжелых штор, холодной пеленой вползал ночной ноябрьский воздух, неся с собой запахи прибитой к асфальту пыли и мокрой древесной коры. Запоздало сообразив, что девчонка, скинув ботинки, осталась босой, Джон снова поднялся. Оставляя под дверью ванной комнаты пару теплых тапок, он невольно прислушался. Монотонный шум воды тут же нарисовал в воображении тоскливую картину: вывернув кран на полную, она сидит на холодном бортике ванны, безучастно уставившись в стену. Тряхнув головой, он решительно направился обратно в спальню, откуда вскоре показался вновь, нагруженный узлом собственных постельных принадлежностей, которым предстояло вместе с хозяином провести грядущую ночь на диванчике в гостиной. Класть на довольно узкий неразборный диван вымотанную, едва стоящую на ногах девчонку казалось сущим кощунством.       Застелив кровать свежим, похрустывающим после стирки бельем, Джон с мгновение поразмыслил и пошире открыл окно. Свежий воздух и сон пойдут ей на пользу.       К тому моменту, как стих шум воды в ванной, он успел вскипятить чайник, сменить рубашку на простую черную футболку и, наскоро оборудовав собственное спальное место — воспользоваться которым, впрочем, планировал лишь формально: всякий сон, несмотря на усталость, отшибло напрочь, — в который раз за последние полчаса предаться неутешительным размышлениям о том, что он совершенно не знает, что делать. Отчего-то вспомнились первые уроки стрельбы из пистолета. Под внимательным, острым взглядом Чарльза фон Хеллмана юный Джон мысленно изнывал от осознания собственной неуклюжести, едва понимая, куда следует девать руки, внезапно ставшие чересчур длинными и непослушными, словно вареные макаронины. И вот теперь, два десятилетия спустя, Джон внезапно понял, что до сорока трех лет не знал о неуклюжести практически ничего.       Потому что стрелять из пистолета — равно как и раз за разом поднимать в воздух боевой истребитель, руководить оравой дуболомов, именующих себя службой безопасности, и беспрестанно менять маски, не являя миру истинного лица, — на поверку оказалось куда проще, чем утешать живое существо, внезапно и — он привык быть честным с собой — совершенно незаслуженно решившего искать убежища не в чьих-то, а в его, Джона, руках. Отчего-то вновь чересчур длинных и непослушных.       Едва слышный шелест одежды и щелчок шпингалета возвестили о том, что девчонка наконец покинула свое убежище. Прислонившись плечом к косяку, Джон замер в дверях гостиной, желая дать гостье возможность осмотреться. Судя по робкому шороху подошв по паркету, предназначение оставленных им на пороге ванной тапок она расценила правильно. Мысленно встряхнувшись и выждав еще пару мгновений, Джон шагнул из тени в освещенный коридор.       Он успел заметить, как она, подобрав полы слишком длинного для нее халата, беглым вороватым взглядом окинула пустую — если не считать оставленной им связки ключей — поверхность комода, и поскорее спрятал непрошенную, неожиданную для него самого улыбку. Не желая смущать девчонку еще сильнее, он, разумеется, успел заранее избавиться от свидетельства ее недавних возлияний.       Заслышав шаги позади, девушка резко обернулась. В разошедшихся полах халата мелькнули черные трикотажные брюки. Джон почти сразу понял, что под пальто на ней было что-то вроде домашнего костюма. Похоже, вылетела из дома второпях, едва успев накинуть поверх что-то потеплее. Он почувствовал, как внутри сильнее заскребся ставший уже привычным склизкий холод. Хотя бы не с мокрой головой, как в прошлый раз, мелькнула в сознании невольная мысль, когда его взгляд скользнул по аккуратно приглаженным черно-белым волосам, переставшим топорщиться в разные стороны.       Под ребрами ощутимо сдавило, когда их взгляды наконец встретились. Ярко-зеленые глаза, припухшие от недавних слез, лихорадочно блестели на бледном лице. Она словно ждала от него... чего-то. И, судя по напряженной, будто она готовилась к прыжку, позе, чем неуловимо напоминала волчонка, — чего-то нехорошего.       Осуждения, догадался он и с трудом подавил чуждый, непривычный для него порыв снова сгрести ее в объятия, точно зареванного ребенка, — лишь бы перестала смотреть на него этими своими невозможными глазами, на дне которых, несмотря на ее очевидные попытки его скрыть, отчетливо плескался почти животный страх.       — Идем, Круэлла, — выдохнул он, почти не размыкая зубов, и прошел мимо застывшей изваянием девушки, сопроводив с трудом давшиеся ему два слова легким кивком головы в направлении кухни. — Чай давно готов.       Возясь с чашками и заварником, Джон слышал, как прошаркали за спиной слишком большие для нее, как и халат, тапки. Он обернулся через плечо. С рваным, едва слышным вздохом девчонка обвалилась на дальний от него стул и, сбросив обувь, подтянула коленки к груди, обхватив их руками и устроив поверх острый подбородок. Темный полол халата стекал вниз, на пол, лужей расползаясь по паркету. Поставив перед девушкой чашку, Джон тут же отступил на прежнее место и, прислонившись поясницей к столешнице рядом с раковиной, взял в руки свою. К чаю, впрочем, он так и не притронулся, украдкой наблюдая за гостьей.       С полминуты она буравила чашку взглядом, после чего, неуверенно выпростав тонкую белую руку из складок халата, подтянула ту к себе. Подумав, плеснула в чай молока из стоявшего тут же, на столе, маленького кувшинчика и бросила несколько кубиков сахара. Джон смотрел, как она, пристроив чашку на коленке, болтает в ней ложечкой — та то и дело ударялась, тихо позвякивая, о тонкие фарфоровые стенки — и осторожно дует в чай, прежде чем сделать очередной глоток.       Здесь, сейчас, на его кухне посреди ночи, она ничуть не походила ни на изобретательную уличную мошенницу, ни на талантливого дизайнера-самоучку из каморки под крышей, ни — тем более — на огненный вихрь, всколыхнувший черно-белый бал леди фон Хеллман вместе с умами всего Лондона в придачу. На высоком стуле, нахохлившись, точно попавший под дождь воробей, и вцепившись мертвой хваткой в чайную чашку — он едва не вздрогнул, вспомнив, с какой силой эти бледные, исколотые булавками пальцы комкали рубашку на его спине, — сидела девочка — какой она, верно, была десять лет назад, в ту злополучную ночь.       Какой он ее увидеть уже не успел.       — Прости, — Джон не сразу понял, что больно полоснувшее под ребрами слово он, оказывается, произнес вслух. Она перестала болтать в чашке ложкой, но глаз не подняла. Отставив от греха подальше собственный нетронутый чай, он на мгновение прижал пальцы к вискам. — Прости, что не нашел тебя тогда.       Девчонка дернулась и едва не расплескала на себя остатки чая.       — Нет, — неожиданно твердо отрезала она. Головы, впрочем, так и не подняла. — Хорошо, что не нашел.       Все-таки от чашки он успел избавиться весьма вовремя: руки предательски дрогнули.       Не то чтобы несостоявшееся объяснение с увешанной значками и брошами двенадцатилетней сорвиголовой рисовалось ему в розовом цвете. Ни сейчас, ни тем более тогда Джон не питал иллюзий относительно собственных способностей в части ведения задушевных бесед с подростками — особенно с подростками, в одночасье лишившимися всего. Маленькая Эстелла Миллер, взъерошенная и перепуганная до смерти, вероятно, попросту зарядила бы ему ботинком в колено и была такова. И все же это ее резкое, категоричное «нет» отчего-то ощутимо прошлось наждачкой по внутренностям.       А она вдруг снова заговорила. От неожиданности он посмотрел прямо на нее. Если бы она в это мгновение подняла голову, их взгляды непременно встретились бы.       — Я хотела сказать, — Круэлла еще немного повертела в пальцах пустую чашку, прежде чем вернуть ту на стол, — что рада, что ты не знал меня, ну... — она неопределенно повела плечами и зачем-то торопливо отряхнула колени от несуществующих крошек, — ребенком.       Едва слышно выдохнув последнее слово, девушка вдруг резко вскинула глаза, словно поняв, что сморозила лишнего. Джону показалось, что испуганный взгляд из-под напряженно изломленных темных бровей прожег его насквозь.       — Стой, — прохрипела она, заметив, что он уже раскрыл было рот, и неловко спрыгнула со стула, путаясь в халате. — Я тебя прошу, Джон, давай обойдемся без комментариев, — оглядевшись по сторонам в поисках неизвестно чего, она досадливо прижала к глазам основания ладоней и, чуть помедлив, устало осела обратно на стул. — Долбаный виски...       Выполнить ее просьбу оказалось несложно: Джон попросту не знал, что ответить на внезапно брошенное ею странное заявление, отчего-то так ее смутившее. Кроме того, девчонка и впрямь перебрала, а если учесть события, тому предшествовавшие, нервировать ее еще сильнее ему хотелось меньше всего. Последняя мысль заставила мужчину запоздало осознать, что все это время он, даже стоя в другом конце кухни, невольно возвышался над съежившейся на стуле девушкой, что, вероятнее всего, тоже не могло не напрягать его гордую ночную гостью. Мысленно наградив себя парой не слишком лестных эпитетов, Джон выдвинул стул с противоположной стороны стола и опустился на него, сложив руки на столешнице перед собой. Он заметил, что Круэлла искоса наблюдает за ним, машинально покусывая ноготь на большом пальце.       — Что ты собираешься делать? — после минутного молчания все же поинтересовался Джон, не сводя с нее внимательного взгляда.       Будь на то его, Джона, воля, сидящая перед ним девушка больше никогда не увидела бы женщины, по злой иронии судьбы давшей ей жизнь — и приговорившей к смерти. Но, глядя на нее, он прекрасно понимал, что этому не бывать: на дне ярко-зеленых радужек то и дело мерцало ледяное пламя, в уголках искусанных губ залегли жесткие складки, бледные тонкие пальцы то и дело стискивались в напряженные кулаки.       Девчонка жаждала отмщения.       И он не мог винить ее за это.       Вот только позволить молодой, едва начавшей жить женщине замараться в крови — даже в крови собственной несостоявшейся убийцы — он тоже не мог.       Погруженный в эти мысли, Джон не сразу понял, что девчонка, воинственно вскинув подбородок, смотрит ему прямо в глаза. Смотрит почти насмешливо, будто умудрилась прочесть по его бесстрастному — или нет? — лицу все, что роилось под кожей, царапая мозг.       — Убивать пока не собираюсь, — холодно усмехнулась она, нарочно выделив голосом роковое «пока». А Джон вдруг явственно, почти физически, ощутил, каких усилий стоит ей эта ухмылка: в изумрудных радужках, в самой их глубине, плескался страх. Собственная жажда мести пугала ее. — Для начала немного раскачаю трон, на котором она откровенно засиделась.       Неожиданно для самого себя Джон не смог сдержать кривоватой улыбки. После появления таинственной незнакомки на черно-белом балу трон под леди фон Хеллман и впрямь основательно пошатнулся. А ведь это, судя по загадочному прищуру зеленых глаз, было только началом.       — Что? — мгновенно напряглась девушка, очевидно, по-своему расценив его мимолетную улыбку.       Джон покачал головой.       — Ничего. И, Круэлла...       — Да? — она продолжала пытливо вглядываться в его лицо.       — Прошу, прекрати уже ждать от меня подвоха...       — Я и не!..       — ... или осуждения, — закончил Джон, и девушка тут же захлопнула рот. Изумрудные глаза, впрочем, остались широко распахнутыми. — Потому что ты не дождешься ни того, ни другого.       Еще с мгновение она смотрела на него огромными, как блюдца, глазами, после чего резко, едва ли не до хруста в шейных позвонках, отвернула от него лицо. Джон успел заметить, как блеснули от набежавшей влаги зеленые радужки.       Черт возьми. Похоже, он и впрямь не умеет вести задушевные разговоры.       Стараясь не смотреть, как она яростно трет нос тыльной стороной кисти, он поднялся со своего места и, обогнув стол, неслышно подошел к ней со спины. Весьма слабо, впрочем, представляя, что ему следует делать дальше. Это нервировало и сбивало с толку.       Пора бы уже привыкнуть, погано ухмыльнулся внутренний голос, и признать, что двадцатитрехлетней пигалице удается сбивать тебя с толку с завидной регулярностью. Причем, кажется, без особых усилий.       Джон мысленно отмахнулся от него.       И, бросив короткий взгляд на продолжавшую тереть нос девчонку — на его перемещения она, похоже, не обратила ни малейшего внимания, — осторожно, не слишком уверенно опустил ладонь на ее поникшее плечо.       Вздрогнув всем телом от неожиданности, она резко вскинула голову, оборачиваясь назад и встречаясь с ним взглядом расширившихся зеленых глаз. Не успел Джон пожалеть о том, что сделал — кажется, его угораздило изрядно ее напугать, — как вдруг почувствовал, что узкое плечо под его рукой снова расслабляется, чуть опускаясь вниз.       Она еще с мгновение смотрела ему в глаза, а потом, уронив голову на грудь — будто у марионетки обрезали нити, — покачала ею из стороны в сторону.       — Если бы я ждала от тебя подвоха, — в тихий, все еще сиплый голос, путь и явно принужденная, вернулась знакомая усмешка, — только бы ты меня и видел, Джон. Я же не дура.       Вторую половину его заявления она — похоже, намеренно — комментировать не стала. Однако заволокшая зеленые глаза пелена слез, когда он сказал, что не собирается ее осуждать, выдала ее с головой: девчонка явно испытала облегчение.       И, кажется, была благодарна за эти его слова, пусть из гордости и пыталась не подать виду.       Джон чуть сжал пальцы на ее плече. Больше не вздрагивая, девушка снова слегка обернулась и молча скользнула взглядом по его руке. И так и осталась сидеть, не возражая ни против этого его простого жеста, ни против того, чтобы он, стоя за ее спиной, возвышался над ней.       Внезапно он почувствовал, как где-то пониже грудной клетки, в солнечном сплетении, что-то болезненно щемит. Не так, как прежде. Это было не чувство вины, не горечь утраты, не ставшее знакомым за столько лет ледяное оцепенение. Он не знал, как назвать это чувство, но внезапно понял, что нечто подобное однажды уже испытывал. В день, когда, потеряв все, стоял на пороге Хеллман-Холла с единственным чемоданом, а Барон, глядя на юного боевого товарища, молча раскрыл руки для объятий.       Только в тот раз, неведомо сколько лет назад, негласную опеку брали над ним — совсем еще мальчишкой. А теперь он, Джон, сам брал под свою защиту доверившегося ему другого человека.       — Тебе не придется проходить через это одной, — бесшумно вздохнув, он все же произнес то, что до сих пор вертелось на языке, не находя выхода.       Она вдруг горько усмехнулась и снова молча покачала головой.       Джон готов был поклясться, что понял, что означает эта усмешка. Действуя наугад, он все же решил рискнуть.       — Им, как и тебе, пусть и в меньшей степени, нужно все это как-то... — он на миг задумался, подбирая слово, — переварить. Дай им немного времени.       Она коротко фыркнула, давая понять, что со своей догадкой Джон угодил в точку.       Напоследок, прежде чем убрать руку, он еще раз слегка сжал пальцы на ее плече. Потом, обойдя стул, на котором она сидела, выдвинул для себя другой, соседний. И сел — не слишком близко, чтобы девчонка не чувствовала себя не в своей тарелке, но и не слишком далеко, чтобы со стороны это не выглядело совсем уж комично.       — Ты же не можешь думать всерьез, — Джон склонился в ее сторону, уперев локти в колени и внимательно глядя в зеленые глаза напротив, — будто они перестали любить тебя? Заботиться о тебе?       Круэлла напряженно смотрела в ответ, и ему вдруг показалось, что она борется с желанием отвести взгляд. Словно его вопрос — или что-то другое — все же смутило ее. Она подтянула к себе одну ногу и, обхватив колено руками, в конце концов уткнулась в него лбом. Черно-белые пряди уныло свесились вниз.       — Я уже не знаю, что думать, Джон. У меня голова раскалывается, — глухо пробурчала она, не поднимая головы. И, помолчав, почти обиженно добавила: — Забористый у этих шотландцев виски. Мать их.       Джон не без труда сдержал непрошенную улыбку. О том, что он наполовину шотландец, он расскажет ей как-нибудь в другой раз.       — Тогда прекращай думать и отправляйся спать. Я приготовил тебе комнату, — он снова поднялся на ноги, ожидая, что девушка последует его примеру. — Хотя, вероятно, мне следовало просто проводить тебя до дома. Твои братья наверняка сходят с ума.       Круэлла подняла лицо, и он увидел, что ее бледные от усталости губы искривились в невеселой усмешке.       — По их мнению, схожу с ума как раз я, — она неловко слезла со стула. Улыбка сползла с ее лица, а взгляд, странно расфокусированный, скользнул вниз, словно она задалась целью пересчитать паркетные доски под ногами. — Я не хочу туда сейчас, — сказала она вдруг едва слышно. — Не... не могу.       Джон смотрел, как она, левой рукой подобрав длинный подол халата, машинально шарит по полу босой ступней в поисках сброшенных тапок.       — Я... так и понял, — тихо сказал он. — Поэтому не думай об этом. Хотя бы ближайшие несколько часов. Пойдем.       Она наконец отыскала тапки. Джон ждал ее у выхода из кухни. На автомате, точно сомнамбула, она сделала шаг в его сторону, но, вскинув голову, внезапно остановилась. Взгляд зеленых глаз сфокусировался на нем. Джон приподнял брови: девушка смотрела на него так, словно увидела впервые. Или словно изо лба у него вдруг вырос витой серебристый рог.       — Что это? — она очертила глазами какую-то неопределенную геометрическую фигуру, вписав в нее Джона. — На тебе?       Он проследил за ее взглядом. Непрошенная ухмылка едва не тронула его губы, но он сумел сдержаться, радуясь, что привычный контроль над собственным телом еще не окончательно утрачен.       — Надеюсь, ты никому не расскажешь, что у себя дома я хожу не в костюмах, — со сдержанным достоинством ответил он. — Иначе моей репутации мрачного типа в галстуке — взращенной, между прочим, не без участия твоего отца, — придет конец.       Пару мгновений она осоловело взирала на него, после чего тихо, но совершенно отчетливо хрюкнула от смеха — но тут же, впрочем, спохватилась и поскорее спрятала смех за кашлем, уткнув лицо в сгиб локтя.       Джону вдруг показалось, что где-то внутри, по самому сердцу, невесомо прошлось что-то мягкое, вроде перышка из подушки.       Она все еще способна искренне смеяться.       В следующее мгновение он обнаружил, что девчонка снова смотрит на него, весьма успешно копируя его собственное бесстрастное выражение лица.       — Не скажу, — почти торжественно пообещала она. — Не после того, как дважды напивалась и висла у тебя на шее, заливая слезами твою рубашку.       На этот раз он позволил мимолетной улыбке скользнуть по губам. И, коротко кивнув в направлении коридора, вышел из кухни, приглашая следовать за ним.       Шаркая тапками, она засеменила следом.       Телефон в гостиной зазвонил минут двадцать спустя. Направлявшийся в душ Джон торопливо вернулся в комнату и поднял трубку после первого звонка. Несмотря на то, что он почти наверняка знал, кто был на другом конце провода, он едва сумел сдержать вздох облегчения, когда из трубки раздался знакомый голос.       — Да, Джаспер, — парень что-то быстро тараторил, создавая помехи, а где-то на заднем фоне Джон расслышал собачье повизгивание. — Джаспер, успокойся, она у меня.       На том конце провода забормотали уже два знакомых голоса: разумеется, Хорас не стал сидеть дома и отправился в телефонную будку вместе с братом.       — Она в порядке, — машинально кивнул Джон в ответ на следующий вопрос. О бутылке виски он тактично умолчал. — Я напоил ее чаем и отправил отдыхать, — отступив назад и чуть натянув провод-пружинку, он выглянул в коридор. Из-за закрытой двери напротив не доносилось ни звука. Он понизил голос. — Полагаю, она уже спит. Она очень устала.       Джон слышал, как Джаспер постукивает ногтями по трубке таксофона: видно, парни и впрямь на находили себе места, не дождавшись сестру домой.       — Разумеется, я за ней присмотрю, — снова кивнул Джон, когда Джаспер, переведя дыхание, вновь заговорил. — Думаю, так или иначе мы все увидимся завтра. Вернее, уже сегодня. Да, — он мельком взглянул на часы, пока Джаспер рассеянно прощался. Те показывали начало первого. — Да. Отбой.       Джон опустил трубку на рычаг.       И вновь, не удержавшись, взглянул на дверь, за которой недавно скрылась девушка.       Несмотря на то, что Джасперу он сказал совсем иное, он был уверен: она не спала. И прекрасно слышала звонок телефона.       Как и имя звонившего.       Едва заметно улыбнувшись себе под нос, Джон прихватил со спинки дивана забытый халат и наконец отправился в душ.