Часть 28, в которой ключи и когти

      Сложенный вчетверо лист бумаги, за прошедшие два с лишним десятилетия успевший слегка пожелтеть и обтрепаться по краям, уже лежал во внутреннем кармане пиджака, обжигая сквозь слои одежды, словно вместо свидетельства о рождении наследницы семейства фон Хеллман Джон сунул за пазуху неостывший утюг. Золотую цепочку он аккуратно обернул несколько раз вокруг жутковато поблескивающего в полумраке хранилища крупного рубина в замысловатой оправе, прежде чем отправить кулон в карман брюк. Предусмотрительно отключенные камеры слепо таращились из углов пустыми черными глазницами.       Джон в последний раз посмотрел на окованный бронзовыми полосками сундучок. В холодном нутре стерильно-серого хранилища тот — маленький, деревянный, с резьбой на крышке — выглядел до смешного чужеродно.       Смешно Джону, впрочем, не стало, однако прохладная, едкая тень не тронувшей глаз улыбки все же слегка дернула вверх уголок плотно сжатых бледных губ.       Разумеется, Баронессе, пожелай она того, не составит никакого труда вскрыть сундучок и без ключа. Вот только ей невдомек, что крохотный ключик, надежно запрятанный в кровавой глубине рубина, открывает еще один замок — маленький, неприметный, притаившийся в уголке дубовой панели, скрытой портретом прежних барона и баронессы в кабинете покойного хозяина Хеллман-Холла.       О существовании крошечной скважины в дубовой панели Баронесса тоже не подозревала. Никто не подозревал. Кроме него, Джона, — никто.       За прошедшие годы он не раз задавался вопросом, чем именно руководствовался Барон, когда, молча поведя бровью — «Ничего не спрашивай, просто иди за мной. Есть разговор», — отвел его тем ненастным мартовским вечером в свой кабинет, плотно притворив за собой дверь и дважды повернув в замке тяжелый кованый ключ. Оттого ли, что чувствовал, что увидеть, как вырастет его не рожденная еще дочь, ему не суждено? Или оттого, что догадывался: если не указать в завещании иного, то наследства юной наследнице не видать? Как бы то ни было, Барон в любом случае оказался прав. Его не стало через несколько месяцев. А завещание — аккуратно запечатанное в конверт и надежно запертое в потайной полости в стене за дубовой панелью — осталось дожидаться своего часа.       Джон непроизвольно притронулся к карману брюк, куда опустил кулон. На этот раз в серо-зеленых глазах вспыхнула на миг и погасла слабая искра улыбки.       Все же предусмотрительности и смекалки другу было не занимать.       Барон не мог не понимать: рано или поздно его жена, принявшая в дар кулон, предназначенный той, кого она носила под сердцем, сама обнаружила бы в недрах рубина потайной ключик — и непременно вознамерилась отыскать подходящий к нему замок. Поэтому Барон собственноручно предоставил его ей — в виде резной шкатулки для украшений, — доверив Джону тайну нахождения другого — значившего для него куда больше красивой, отнюдь не дешевой безделушки.       Вместе с тайной юный Джон получил возможность тихо наблюдать, как беснующаяся новоиспеченная вдова, словно не замечая тяжелого округлившегося живота, лихорадочно перетряхивает бумаги почившего мужа в поисках конверта, о существовании и месте нахождения которого знал из ныне живущих только он один. Семейный нотариус фон Хеллманов, мистер Рэдклифф — отец бедолаги Роджера, — лишь развел руками: завещания покойного он не составлял, не заверял, в глаза не видел и о последней воле Чарльза фон Хеллмана имел не больше понятия, чем вдовствующая с недавних пор баронесса. Справедливости ради стоило заметить, что адвокат не врал: о том, что для составления документа Барон предусмотрительно выбрал лондонскую юридическую контору, не имевшую никакого отношения ни к фон Хеллманам, ни к Рэдклиффам, он не знал и знать не мог. А потому, флегматично наблюдая за хаотичными перемещениями по кабинету облаченной в длинный шелковый халат округлившейся фигуры, вполне резонно заметил, что не видит причин для беспокойства.       — Вы и ваш ребенок, по достижении им — или ей — совершеннолетия, в любом случае являетесь наследниками первой линии, — невозмутимо вещал он, точно лектор с кафедры. — Однако хочу вас заверить, что, если все же объявится некая... третья сторона и предъявит, — он с сухим смешком изобразил в воздухе кавычки, — завещание, то нам не составит никакого труда его оспорить. И выиграть дело.       Джон, все это время стоявший у дверей почтительно склонив голову, исподлобья взглянул на Баронессу и успел заметить, как та в ответ на слова юриста выдавила из себя кислую улыбку. В груди шевельнулся неприятный скользкий холодок.       Баронессу волновала не «третья сторона», а собственный нерожденный ребенок.       Потому что у него — у нее — ей «дела» не выиграть.       Барон был прав. Прав во всем. Вот только он и подумать не мог, как далеко его супруга будет готова зайти в стремлении сохранить то, чего сумела достичь, выйдя за него замуж.       Джон с неприязнью посмотрел на сундучок. В его пыльном нутре остался лежать еще один документ, который ему по-хорошему тоже следовало забрать. Еще одно свидетельство, полученное вдовой фон Хеллман то ли угрозами, то ли деньгами — то ли всем сразу, — кислотой обжегшее ему пальцы, едва он к нему прикоснулся. Мысль о том, чтобы взять этот листок в руки, отнести домой и, что хуже всего, показать той, к кому он имел самое прямое отношение, осела в желудке холодной тяжестью, точно булыжник. Не только оттого, что видеть свидетельство о ее смерти было невыносимо в принципе. Но и оттого, что причиной, по которой эта бумага вообще увидела свет, должен был когда-то стать он сам.       К черту.       Джон привычно, не глядя — разве что чересчур резко, почти яростно, — дернул небольшой рубильник в темном углу хранилища, прежде чем шагнуть за его порог. Тяжелая металлическая дверь, повинуясь системе доведения, медленно поползла на место. Джон с пару мгновений созерцал прорезавшие тьму едва заметно вибрирующие алые нити охранных лучей, после чего, мимоходом отметив тихий щелчок, с которым наконец сработала блокировка двери, быстрым шагом направился прочь.       В конце концов, паршивая подложная бумажка ни ему, ни, тем более, самой девушке, совершенно ни к чему. Куда сильнее его интересовал запечатанный конверт, двадцать с лишним лет пролежавший в тайнике за дубовой панелью в кабинете Барона.       Направляясь к себе, Джон не забыл прежде свернуть в мониторную — снова включить камеры в хранилище и паре выбранных наугад хозяйственных помещений, которые тоже отключил от системы для отвода глаз. Если Баронесса что-то заподозрит, ему не составит труда наплести ей что-нибудь о ложном срабатывании сигнализации и неполадках с системой видеонаблюдения. Это же, в случае чего, позволит ему объяснить и свое нахождение на рабочем месте в воскресный день.       Он погасил свет в мониторной — тусклые экраны и лампочки пульта продолжали нервно мерцать в темноте, — и, стараясь на сбавлять шагу и не думать ни о чем, кроме возможных способов изъять из находящегося на другом конце страны Хеллман-Холла завещание Барона, устремился в свой кабинет.       Основные надежды Джон возлагал на традиционный предрождественский бал, который Баронесса неизменно, год за годом, организовывала в фамильном особняке на зависть столичному бомонду, которому время от времени следовало напоминать: за звучным именем скрывается вполне себе реальный и весьма почетный титул.       Тихонько выскользнуть из переполненного страусовыми перьями, искусственными цветами и удушливыми парфюмерными композициями зала ему не составит почти никакого труда: принимая гостей с дежурной, не трогающей глаз улыбкой, Баронесса вряд ли обратит внимание на его пятиминутное отсутствие. Проживший в особняке около года на правах друга и личного помощника Барона Джон, если придется, в два счета отыщет нужную дверь хоть с закрытыми глазами.       Сказать просто. Исполнить — еще проще.       Если не брать во внимание один маленький, но, к несчастью, чертовски важный нюанс.       Джон отнюдь не был уверен, что к моменту проведения приема в Хеллман-Холле Баронесса все так же будет ему доверять — или делать вид, что доверяет, — и не решит в срочном порядке обзавестись новым начальником службы безопасности, закрыв ему, Джону, всякую дорогу в пока еще свой дом.       С другой стороны…       Он непривычно резко дернул на себя дверь, словно та в чем-то перед ним провинилась, и зайдя в кабинет, так же резко хлопнул ею.       С другой стороны — не все ли ему равно?       Не плевать ли ему на доверие Баронессы теперь, когда девчонка наконец рядом, только руку протяни, и он — в кои-то веки! — способен защитить ее даже выйдя из привычной тени, в которой просидел, словно сыч, столько лет, дожидаясь этого часа?       Неужели ему не удастся найти способ проникнуть в Хеллман-Холл иными путями, если самый простой — через парадную дверь — все же окажется для него закрыт?       Джон мрачно ухмыльнулся.       Главное — успеть сделать это прежде, чем кто-нибудь из его же нынешних подчиненных по приказу Баронессы приставит дуло пистолета к затылку предателя.       Он устало опустился в кресло. Бесконечное утро давило на виски тупой головной болью. Старательно удерживаемые мысленные щиты, гудевшие от напряжения так, словно по ним непрерывно бежал ток, пожирали душевные силы похлеще туповатых охранников «Либерти», с которыми ему, по долгу службы, приходилось иметь дело по несколько раз в году.       Джон, уперев локти в лакированную столешницу, опустил голову на сцепленные в замок пальцы. Просидев так с минуту, он со вздохом поднял глаза, безучастно скользнув взглядом по привычной обстановке кабинета, — и тут же напоролся на насмешливую физиономию Барона. Тот как ни в чем не бывало весело смотрел с черно-белого снимка, запросто, по-братски, обнимая за плечи тщедушную копию Джона образца начала сороковых.       Джон едва не подхватился с места в слепом, полубессознательном порыве опустить рамку снимком вниз — пусть Барон ухмыляется себе в темноту деревянной полки, лишь бы не смотрел так на него своими ничего не подозревающими глазами после того, как… как его дочь…       — Черт! — Джон выругался вслух впервые за, кажется, целую вечность и все-таки поднялся из своего кресла, да так резко, что то отъехало назад на несколько дюймов, жалобно скрипнув по паркету массивными ножками.       До сих пор ему с грехом пополам удавалось думать о ней так, словно произошедшее в его кухне час назад никогда не существовало. Мимолетно, вскользь, переплетая ее размытый образ с мыслями о завещании ее отца, о Баронессе, о том, как она, должно быть, обрадуется, узнав, что однажды сможет переселиться вместе с братьями со старого чердака в фамильный особняк ее семьи, принадлежащий ей по праву, о крохотном ключике в рубиновом сердце кулона, о чертовых камерах, которые нужно выключить, а потом не забыть включить, о...       Черт возьми, он думал о чем угодно, лишь бы не думать о том, о чем теперь, в эту секунду, не думать не представлялось возможным.       Привалившись бедром к краю стола, он яростно сдавил виски основаниями ладоней, отчаянно пытаясь заглушить вой собственных мыслей и всплывающих в голове обрывочных, похожих на неровные лоскуты образов, раз за разом складывающихся в размытое, идущее рябью женское лицо с пылающими зелеными глазами.       С таким же успехом он мог попытаться прикрыть крышкой от кухонной кастрюли неистово бьющий из-под земли горячий гейзер.       Память, словно почуяв, что противник сдает позиции, паскудно ухмыльнулась, ощерив в оскале черную пасть, и услужливо, точно издеваясь, скользнула по шее фантомными прикосновениями женских рук, заставляя мужчину судорожно рвануть вниз узел галстука и оттянуть резко ставший тесным ворот рубашки.       Поняв, какое воспоминание станет следующим, он грубым, неаккуратным движением отер ладонями лицо, словно срывая с него невидимую цепкую паутину — вместе с эхом прикосновения теплых девичьих губ к его, безучастно сжатым в холодную жесткую линию.       — Что же ты наделала…       Что же я наделал?..       Воображаемая Круэлла, яркая зелень глаз которой практически не уступала реальной, смотрела на него со смесью обиды, разочарования и какого-то странного, почти животного облегчения. Джону мельком подумалось: должно быть, так выглядит изможденная, измученная лисица, которую охотник, решив, что страданий с нее достаточно, внезапно высвободил из расставленного им же капкана.       От тошнотворной аналогии с капканом ему, помнится, сделалось совсем паршиво. Он с трудом заставлял себя смотреть ей в глаза.       — Что ты делаешь? — собственный бесцветный голос показался ему совсем чужим.       Девушка обиженно потерла левое предплечье — там, где несколько секунд назад кожи касались его пальцы. Это незатейливое движение отозвалось вполне ощутимой тупой болью под ложечкой.       — А на что это, по-твоему, похоже? — она вдруг улыбнулась одними губами, с вызовом глядя ему в лицо снизу вверх. — Женщинам свойственно иногда целовать мужчин. Особенно тех, кто им… небезразличен.       На ее обычно бледных скулах розоватой дымкой проступил румянец. Не тот болезненно-лихорадочный румянец, с которым она порой возвращалась из кабинета Баронессы, судорожно стискивая в пальцах края подноса. Сейчас она, растрепанная, с пылающими зеленью глазами, выглядела так, словно на ее щеки лег мягкий отсвет заходящего солнца.       Простое слово, как и внезапно окрасивший ее упрямо насупленное лицо нежный, едва заметный румянец — румянец, причиной которого был он, он! — не желали укладываться в голове, метались в ней обрывками горячечного бреда, причудливо вплетающимися в реальность и заражающими ее своей неправильностью, своей извращенной, нездоровой солоновато-металлической горечью.       — Послушай... — сморгнув, начал он каким-то совсем не своим голосом, не имея ни малейшего понятия, что хочет сказать: на такой случай у Джона, готового предусмотреть в этой жизни, кажется, любую мелочь, плана попросту не было.       Однако Круэлла избавила его от необходимости говорить — во всяком случае, в ближайшие секунд десять. Она тихо фыркнула, словно усмехнулась каким-то своим мыслям, на мгновение прикрыв глаза и покачав головой. Ее тонкие руки снова сплелись в тугой узел под грудью. Она сжимала их так крепко, словно пыталась затолкать что-то рвущееся изнутри обратно под ребра.       — На случай, если тебе нужно пояснение — не хочу, чтобы ты истолковал мои слова как-то не так, — я сразу расставлю все точки над i.       Джон не без усилия поднял на нее взгляд, который как-то сам собой успел сползти с вновь бледных щек в неопределенную точку позади ее левого плеча. Не привыкший довольствоваться намеками и полутонами, в любой другой ситуации подобное ее стремление он бы только поприветствовал. Однако на сей раз чувствовал: эта точка станет шляпкой гвоздя, который она последним вобьет в крышку его пока еще неплотно прикрытого гроба. После нее, этой точки, убеждать себя в том, что у девчонки просто сдали нервы или что он и впрямь каким-то невероятным образом истолковал ее вполне недвусмысленный порыв превратно, уже не получится.       — Под словом «небезразличен» я подразумеваю не то… — глядя ему в глаза почти нахально, даром что голос ее едва заметно подрагивал, словно туго натянутая струна, Круэлла улыбнулась ему своей привычной кривоватой улыбкой, — небезразличие, которое испытываю к братьям или, скажем, к Арти. Ты, Джон, мне не просто небезразличен. В тебя я… — уголок ее губ как-то болезненно скривился, дернувшись на мгновение вниз, — в тебя я влюблена. Давно, всерьез и, уж прости, похоже, надолго.       Он уже знал, примерно представлял, что́ она скажет. И все же…       Он что-то говорил про гвоздь?       По ощущениям, она вогнала ему в глотку по самую диафрагму нестроганый осиновый кол.       — Круэлла, послушай, — повторил он, зачем-то приподнимая перед собой ладони в подобии успокаивающего жеста, точно стоявшая перед ним дикая лисица уже примерялась, как бы поудобнее откусить ему голову. Дурацкое сравнение. — Ты думаешь, что вл… — ему не удалось заставить себя произнести это вслух, — что то, что ты только что сказала, правда. Тебе так кажется, потому что…       Девчонка мгновенно ощетинилась:       — Давай я сама буду решать, что мне кажется, а что нет!       Лисица клацнула зубами в опасной близости от его горла.       — Прошу тебя, дай мне договорить, — со всей доступной мягкостью, на которую были способны его словно одеревеневшие связки, попросил он. Она сердито дернула плечом. В огромных зеленых глазах плескался неприкрытый скепсис: все, что он собирался сказать, она авансом принимала в штыки. И все же Джон решил попытаться: — Ты не можешь не понимать, что в последнее время ты проводишь со мной… слишком много времени. Нет! — он тут же спохватился, заметив, как потемнели ее глаза. — Я ни в коем случае не хочу сказать, что это доставляет мне какой-либо… дискомфорт. Потому что, если бы я это сказал, это было бы самой гнусной ложью, которую мне когда-либо приходилось говорить, — на дне зеленых глаз, подернувшихся было пеленой тени, внезапно вспыхнуло что-то, подозрительно похожее на надежду. Черт. Джону начало казаться, что он беспечно прогуливается по минному полю в ясный июньский день. — Я буду рядом до тех пор, пока нужен тебе, и это не обсуждается. Но я хотел сказать… Ты должна понимать: когда два человека, — он едва не сказал «вынуждены проводить», но, к счастью, успел вовремя прикусить язык, — когда двое проводят так много времени вместе, то в какой-то момент может показаться, что…       — Ты влюбился в меня за это время, Джон?       Ему показалось, что девчонка от души огрела его по затылку кухонной сковородой.       Но нет, она по-прежнему стояла перед ним, сложив руки на груди и подчеркнуто невозмутимо глядя ему в лицо. Словно спросила, ожидается ли сегодня дождь, или что-то в этом духе.       Если бы не ее изможденный вид, залегшие под глазами тени и напряженно сжатые губы, Джон решил бы, что ей доставляет удовольствие позволять ему раз за разом с грехом пополам восстанавливать самообладание, затем лишь, чтобы потом со скучающим видом столкнуть его обратно в пропасть.       — Круэлла, я не…       — Вот видишь, — не дожидаясь окончания фразы, которого Джон, признаться, не знал и сам, нервно хохотнула девушка, и ему показалось, что на мгновение ее красивое лицо болезненно сморщилось, словно она резко дала задний ход подступившим слезам. — Значит, твоя теория несостоятельна и не имеет смысла. Кроме того, следуя твоей логике, я должна была влюбиться в Джаса или в Хораса — а то и в обоих сразу, чем черт не шутит? — еще лет десять назад. Если ты забыл, по крови мы друг другу никто, так что подобное вполне могло произойти. Но, как видишь, не произошло.       Позвоночник повыше поясницы внезапно дал о себе знать тупой ноющей болью. Джон только теперь понял, что последние несколько минут устало подпирал спиной жесткое ребро дубовой столешницы рядом с раковиной. Он подавил инстинктивный порыв отстраниться: боль приводила в чувство, и добровольно отказаться от подобной роскоши было бы сущим кощунством.       На Круэллу — та все так же стояла изваянием, сплетя на груди руки и сверля его пронзительным взглядом своих невозможно зеленых глаз — Джон смотрел безо всякого выражения. И это пустое лицо, на котором не отражалось ни единой эмоции, впервые за, кажется, целую сотню лет, не было маской. В эту минуту она была ему попросту не нужна. Привыкший твердо стоять на земле, что бы ни случилось, мыслить здраво, холодно и уверенно, он вдруг с пугающей ясностью понял, что потерялся. Потерялся в обрывках собственных мыслей, что, неистово кружась, царапая стенки черепа, сплетаясь друг с другом и разрываясь вновь, оседали на внутренностях ошметками пепла, оставляя за собой выжженную пустоту, в которой тонули любые слова, способные воззвать застывшую напротив девчонку к разуму.       Он понял: к этому разговору она готовилась не день и не два.       «Давно, всерьез».       Захотелось оттянуть ставший похожим на удавку тугой ворот, впившийся в горло под кадыком. Джон мысленно отвесил себе пару пощечин: ему пару раз приходилось проделывать подобное на войне, чтобы привести в чувство контуженного товарища.       — Я старше тебя на целую жизнь, — устало выдохнул он наконец, попутно сдавливая пальцами переносицу.       Так себе аргумент, учитывая, что девчонка знала это с самого начала, но от ее сумасбродства этот вполне очевидный факт ее, тем не менее, не уберег.       Но попытаться стоило.       Круэлла насмешливо фыркнула, и Джон понял: этот удар она тоже парирует.       — Зато я тебя — на целую смерть.       Видимо, непонимание отразилось в его глазах, потому что девушка, неопределенно качнув головой, прояснила все с той же кривоватой полуулыбкой:       — От которой, помнится, ты меня однажды спас.       Вот оно что.       Джон против воли усмехнулся себе под нос рваной, невеселой усмешкой.       — Спасти жизнь и… не отнять ее — это разные вещи, Круэлла.       И без того огромные зеленые глаза распахнулись на добрых пол-лица.       — Ты сейчас серьезно? — она словно позабыла весь свой прежний воинственный настрой и теперь смотрела на него так, будто большей глупости в своей жизни не слышала. Джон бы с ней поспорил: бо́льшую глупость, чем то, что в это мгновение густой, подернутой рябью пеленой повисло между ними, вообразить было почти невозможно. — Скажи еще, что для тебя это и вовсе ничего не значит.       Он подавил желание сжать ладонями виски. Неумолимо подступающая головная боль первыми, пристрелочными ударами постукивала по ним, точно отбойный молоток.       — Значит, — выдохнул он, устало качнув головой. Чувство тяжести слабой волной омыло затылок, будто какая-то густая, вязкая жидкость — кровь? — наполнила, затопила череп изнутри. — И это, и ты сама — что бы ты ни думала, ты значишь для меня больше, чем можешь себе представить.       Я зависим от тебя.       Этого он, разумеется, говорить не стал. Как и делиться своими соображениями на тему ее собственной зависимости от него, которую она упрямо пыталась назвать незнакомым, пугающим словом любовь.       Она слушала, затаив дыхание. Зеленые глаза мерцали, словно угли в догорающем камине.       Боже.       — Но это... — чувствуя, что чуть не подорвался на очередной мине, он все же отвел глаза от ее лица. Что бы она там себе ни напридумывала, в эту минуту она верит — верит, что любит, а потому каждое слово, которое он произнесет, станет длинной иглой, которую он лично загонит ей под ребра. — Круэлла, пойми меня правильно, это не...       — Не любовь, — отозвалась она почти беспечно, избавив его от необходимости заканчивать свою мысль. – Во всяком случае, не та любовь, в которой призналась тебе я. Не бери в голову Джон, я все понимаю.       Он вновь перевел взгляд на ее лицо. От изумрудных радужек расползалась в тени ресниц красноватая дымка воспаленных капилляров, в уголках глаз что-то подозрительно поблескивало, но она улыбалась.             Улыбалась.       Храбрая маленькая ласточка.       Джон почувствовал себя так паршиво, словно только что собственными руками придушил черно-белое птичье тельце, что секунду назад жило и дышало, а теперь стремительно остывало в его ладони.       — Признаваться в любви и требовать ее в ответ — это не одно и то же, — переиначив на свой лад его же собственную фразу, девушка кинула рваный выдох, попутно пожав плечами. — Поэтому не волнуйся: тебя это ни к чему не обязывает. Всего лишь хотела, чтобы ты был в курсе. Ну и, знаешь, — она вдруг хрипло рассмеялась, шмыгнув носом, — ждать, пока меня разорвет изнутри, мне как-то больше не улыбалось. Теперь хотя бы дышится полегче.       Джон невольно дернул уголком рта, крепче сжимая пальцы на краю столешницы позади себя. Жесткое ребро впилось в ладони. Заслужил.       «Дышится полегче».       Господи, что же я с тобой сделал?       — Но я… — Круэлла несколько раз куснула губу изнутри, прежде чем продолжить. Теперь она вертела в пальцах отставленную прежде пустую кофейную чашку. — Я хочу попросить о другом.       Джон вопросительно посмотрел на нее.       Она словно и впрямь начала дышать спокойнее. Будто сбросила с плеч какую-то тяжелую ношу, которую прежде тащила на себе.       «Какую-то? — издевательски протянул внутренний голос. — Ну-ну».       Голос у девчонки вдруг стал жестче. Она принялась чеканить слова, словно методично забивала гвозди по одному.       — Не смей убеждать меня, что я все себе придумала. Мне не десять лет, Джон, я взрослая женщина, которая, как мне кажется, вольна самостоятельно решать, что она чувствует, а что нет. Поэтому оставь за мной право распоряжаться моими собственными чувствами. Ведь это же… — внезапно она вся как-то съежилась, и от решительного выражения лица, сковывавшего ее черты мгновение назад, не осталось и следа. — Это же тебе, ну… — она прикрыла глаза и на секунду поджала губы, точно перед ее мысленным взором предстало вдруг что-то совершенно отвратительное. — Это тебе не… не неприятно? — последнее слово она вытолкнула из себя с таким трудом, словно оно лезвием прошлось по ее языку и губам.       Круэлла — жесткая, беспринципная, сильная Круэлла — вновь поставила чашку на стол и теперь скручивала в жгут край футболки, с делано безразличным видом глядя куда угодно, только не на него.       Джон почувствовал, как прострелило напряжением руки от плеч до кончиков стиснутых на краю столешницы пальцев. В сознании вспыхнуло совершенно отчетливое намерение.       Оттолкнуться от проклятой столешницы, в два шага преодолеть разделявшее их расстояние и привычно обнять сникшую девчонку, прижав к себе покрепче. Позволить тонким пальцам комкать рубашку на его спине, а самому, надежно обхватив хрупкую фигурку левой рукой за плечи, тихонько гладить правой по черно-белым волосам и бессвязно, неловко — утешать он, кажется, так и не научился — говорить куда-то ей в макушку, говорить о том, что ей, самой невозможной девушке, которую он когда-либо знал, не пристало терзаться из-за какого-то недостойного ее идиота, вынуждающего ее задавать ему подобные вопросы (как ее — ее! — любовь может быть кому-то неприятна?), и что однажды она непременно встретит того, в ком ей никогда не придется сомневаться, и поймет: тот, первый, не стоил ни единой ее слезы.       Он бы не раздумывая сделал это.       Если бы сам не был этим первым. Этим недостойным ее идиотом.       А потому он, с трудом разжав зубы, ответил только:       — Нет. Ты сама прекрасно знаешь, что нет.       Ее плечи дернулись вниз, выдавая неслышный вздох облегчения.       Ему тут же захотелось от души заехать самому себе по лицу.       Оставив в покое футболку, девушка вновь принялась за чашку. Вертела ее в руках так и эдак, рассматривала рисунок, словно ничто в мире в это мгновение не интересовало ее сильнее.       — И ты не попросишь меня съехать обратно… домой? — она чуть запнулась, и Джон вдруг понял, что домом в последнее время она называла исключительно его дом.       — Нет.       — Фух, — картинно выдохнула она и вновь попыталась улыбнуться. Покрасневшие глаза болезненно диссонировали с приподнятыми уголками губ. — Уже что-то. С этим уже можно жить.       Он не стал пытаться отзеркалить ее улыбку: это было бы издевательством над ними обоими. Вместо этого он, наконец оторвавшись от проклятой столешницы — на ладонях наверняка остались глубокие красные борозды, — сказал единственное, что он мог ей сказать.       — Прости.       Круэлла в который раз опустила чашку на стол и негромко усмехнулась. В глубине зеленых глаз, под слоями разочарования, обиды, боли и неизбывной усталости, знакомо блеснула нахальная искорка. Блеснула слабо, неохотно, и все же — он был рад уже и этому едва заметному эху прежней Круэллы.       — Прощаю, — смилостивилась девушка, в очередной раз шмыгая носом. — Рада, что хоть признаёшь свою вину, Джон. Я не настолько ветреная особа, чтобы влюбиться абы в кого. Ты сам сделал все для того, чтобы это произошло.       Сам сделал все.       — Круэлла, я...       — Забей, Джон, — девчонка нарочито беспечно махнула рукой с чашкой, предупреждая его дальнейшие попытки... сделать что? Оправдаться? Переубедить? Вразумить? Что? — Мои чувства — это мои проблемы, верно? Хотя, теперь, когда я вывалила все это на тебя, то в какой-то степени и твои тоже, но... Одним словом... Ты ведь куда-то собирался? — она указала чашкой на его рубашку.       Она права.       Он куда-то собирался.       Когда-то давно — год назад или два, а может, и целую вечность.       — Да, я... ненадолго, — Джон прикрыл на секунду глаза и незаметно перевел дух. — Я могу взять с собой твой кулон?       Брови девушки взмыли вверх. Во взгляде, перекрыв на мгновение кипучую смесь целой сотни оттенков зеленого, проскользнуло неподдельное любопытство.       — Кулон? Что ты хочешь?.. А, впрочем, — она махнула свободной рукой и направилась было к выходу из кухни, но, передумав на полпути, все же вернулась, оставила на столе чашку и, бросив через плечо короткое «сейчас», зашагала в свою комнату.       Подошвы ее домашних тапочек знакомо, привычно, по-родному зашлепали, удаляясь, по паркету коридора.       Не прошло и минуты, как она, возвратясь в кухню, аккуратно опустила кулон в его подставленную ладонь, не касаясь его руки своей.       — Ты ведь расскажешь мне, в чем дело, когда вернешься? — пытливый взгляд из-за бликующих стекол очков прожег его до костей. Как теперь смотреть в ее глаза?.. — А кстати, когда ты вернешься?       — Расскажу, — коротко ответил Джон, опуская кулон в карман брюк. За те секунды, что он находился в ее пальцах, рубин успел нагреться. — Скоро.       Круэлла с беспокойством вгляделась в его лицо. Потом открыла было рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент передумала и закрыла обратно.       — Завтракай, — зачем-то сказал Джон.       — Мгм, — она покорно кивнула и, отвернувшись к столу, все же добавила: — До скорого.       Когда пять минут спустя он, погасив в прихожей свет, прежде чем выйти из дома, заглянул на кухню, девчонка с отсутствующим видом покачивалась на краю стула, потягивая из чашки давно остывший кофе и глядя куда-то прямо перед собой. Если бы он мог почувствовать себя ублюдком еще сильнее, чем уже чувствовал, в этот момент он бы непременно это сделал.       Джон не знал, что именно вкладывал в это сказанное им напоследок «скоро», однако по всем меркам выходило, что любые сроки этого самого «скоро» давно истекли, а он, словно загнанное в угол животное, продолжал метаться по успевшему ему осточертеть кабинету под крышей Модного дома, то замирая у стола, уперев кулаки в столешницу, то принимаясь расхаживать по узкому пространству между креслом и полосами книжных полок, то лихорадочно потирая шею, где кожа все еще горела от прикосновения тонких женских рук.       Если девчонке и впрямь стало дышаться легче, то ему, Джону, все больше начинало казаться, что проклятый ворот рубашки вместе с петлей галстука вот-вот окончательно удавят его к чертям.       Впрочем, там — у чертей — ему самое место.       «Ты сам сделал все для того, чтобы это произошло».       По всему выходит — заслужил.       Бессовестный Барон продолжал насмешливо взирать с черно-белого снимка. Словно вид слетающего с резьбы вечно спокойного, невозмутимого, мрачноватого друга немало его веселил.       — Я уже говорил, что твоя дочь сведет меня в могилу? — Джон не был уверен, произносил ли рвущиеся наружу слова вслух, или то рычал невидимый голос в его голове, одновременно похожий и не похожий на его собственный. — Что ж, она близка к завершению начатого, а ты, пожалуй, не упустишь возможности хорошенько отделать мне физиономию, когда мы с тобой наконец встретимся.       Барон, к счастью, ничего не ответил. Чем, впрочем, слегка удивил своего товарища: Джон был почти уверен, что сходит с ума, а потому, скажем, появление призрачного, но оттого ничуть не менее разгневанного Чарльза фон Хеллмана в этом кабинете в разгар на диво погожего предзимнего полудня не стало бы чем-то из ряда вон выходящим. Скорее, красивым завершением, последним аккордом утреннего душевного раздрая, которым дочь упомянутого Чарльза одарила его вместо завтрака.       Соберись, Джон. Соберись, черт тебя дери.       Он присел на край стола, сдвинув в сторону стопку бумаг, и еще раз провел ладонями по лицу. Ужасно хотелось умыться ледяной водой.       Соберись.       Карман брюк оттягивал рубиновый кулон. Левую половину груди — вот ирония — продолжал жечь украденный документ. Еще один ждал своего часа в двух сотнях миль к северу, в Хеллман-Холле.       Он просто сделает, что должен, и тогда все закончится.       Тогда все будет хорошо.       Он несколько раз вдохнул и выдохнул. Медленно, намеренно растягивая выдох, как учили в армии.       Скоро она будет в безопасности.       Он встал, оправил полы пиджака, взял со стола ключ от кабинета.       И тогда — тогда он, наконец, сможет оставить ее в покое, уйдя обратно в тень, к которой так привык.       Он медленно подошел к двери, взялся за ручку.       И тогда она поймет, что всего лишь ошиблась. Всего лишь устала. Всего лишь приняла за чувства то, что никогда ими не было.       Потянул дверь на себя.       И однажды встретит того, кого действительно, по-настоящему полюбит.       Вышел в коридор, притворил дверь за собой.       И забудет его.       Повернул ключ.       И это будет правильно.       И пошел прочь, отчаянно стараясь не думать о том, как непроизвольно сжались в кулаки руки, когда внезапное осознание, что девчонка влюбилась, пронзило мозг там, на кухне, в прошлой жизни. Как ударил по нервам этот короткий, очевидный, закономерный вопрос: «Кто?». Как прежде, чем он успел понять, что происходит, дернулось его тело, ведомое порывом обнять — и как правильно ему, чуждому любой тактильности, вдруг оказалось ее обнимать. И о том, как теперь, когда он почти убедил себя в том, что девчонка, придя в себя, сумеет без труда забыть свои придуманные чувства, куда-то под ребра и глубже, в самую душу, вонзились похожие на рыболовные крючья чьи-то невидимые когти.       Он не знал, отчего к и без того паршивому состоянию примешалась вдруг эта непонятная, жгучая, рвущая внутренности боль.       Но чувствовал: если у него будет выбор, он предпочтет никогда этого не знать.