Часть 27, в которой черты и черти

      Она вела себя… странно.       Разумеется, Джон не мог, да и не собирался винить ее в излишней, граничащей с паранойей настороженности и каком-то почти физически осязаемом ожидании чего-то, что, казалось, вот-вот должно было обрушиться на черно-белую голову откуда-нибудь сверху, а то и вовсе выскочить на девушку из-за угла — судя по тому, как она, вряд ли сама отдавая себе в том отчет, непрестанно сканировала взглядом довольно скучную обстановку его квартиры, словно зондируя ее на предмет опасности, и дольше, чем обычно — последний факт, впрочем, Джон по-прежнему пытался списать на собственное разыгравшееся воображение, — задерживала этот самый взгляд на нем, будто и от него принялась вдруг ждать какого-то подвоха. Или шага. Вот только понять, в какую сторону ему следует этот шаг делать — и делать ли вообще, — Джон, как ни старался, понять никак не мог.       Конечно, она ждала, когда наконец разразится собравшаяся над ней гроза. Не могла не ждать.       Так же, как ждали ее братья, как ждали Арти и мисс Прайс, как ждал он сам, — собственные слова, произнесенные минувшим вечером под деревянными сводами старенькой каморки, по-прежнему сухо царапали горло, точно вместо утреннего кофе он глотнул из чашки речного песка.       «Ты перешла черту».       Он знал, что должен сказать ей это.       Ледяные, практически утратившие и без того неяркую голубизну глаза Баронессы продолжали стоять перед мысленным взором, когда он, борясь с желанием устало привалиться спиной к облупившейся стене лифта, поднимался в знакомую чердачную комнатку под крышей, сопровождаемый душераздирающим визгом старых металлических тросов. Не то чтобы Баронесса хоть на кого-то умела смотреть тепло — такого на его памяти не случалось, пожалуй, ни разу. Однако этот взгляд он помнил так отчетливо, словно его заботливо выжгли у него на сетчатке, лишая возможности забыть ненастную ночь и завернутую в кокон одеяла крохотную фигурку с выбивающимся из-под чепчика черно-белым пушком младенческих волос.       Джон знал: Баронесса, даром что пока не говорит этого вслух, больше ему не верит.       А значит, любые игры кончились.       И Круэлле, ради ее же безопасности, следовало это знать.       Как и то, что за ее спиной стояли не только собственный талант, их разномастная пятерка и пока не знакомая никому из них Анита Дарлинг, но и кое-что еще.       Кулон она, пожав плечами и решив до поры не задавать вопросов, молча забрала с собой. О том, что этому предшествовало, Джон отчего-то старался не думать. Потому что ощущение ее тонких пальцев под его и вид затеплившихся на дне потухших было зеленых глаз искр по-прежнему отдавались внутри странной смесью тепла, почти невыносимой нежности и… боли. Словно под ее рукой был не лоснящийся белый мех, а его собственное сердце — сердце, которое он не только не пытался забрать из ее испещренных уколами пальцев, но и придерживал женскую ладонь своей, не давая передумать и отстраниться.       Он все явственнее чувствовал, что тоже переходит черту. Черту, из-за которой уже не будет возврата, и за которой ее таинственная, необъяснимая власть над ним станет окончательной.       К счастью — или к сожалению? — долго думать об этом ему не приходилось: поведение девушки начинало вызывать все больше беспокойства, весьма успешно заслоняя собой его собственные, уже ставшие почти привычными терзания.       Даже с учетом всего происходящего она вела себя действительно странно, и Джон отчего-то подозревал, что странность эта связана не только с давешним его замечанием о перейденной ею черте.       Ранним утром, выйдя из ванной, он обнаружил ее в коридоре. Круэлла торопливо натягивала пальто поверх черного трикотажного костюма, который носила вместо пижамы, и, пытаясь одновременно шнуровать ботинок единственной свободной рукой, зачем-то воровато оглядывалась через плечо. Бадди, очевидно, сидел на шухере, потому что, стоило Джону появиться в дверном проеме, дважды коротко тявкнул, и Круэлла, пошатнувшись на одной ноге, обернулась к мужчине с таким выражением лица, словно он застукал ее за кражей сокровищ Британской короны.       — Доброе утро, — кивнул Джон.       Едва не сорвавшаяся с губ шутка о поимке с поличным застряла у него в горле: все то бесконечно длинное мгновение, в течение которого она отточенным движением возвращала на лицо маску насмешливого безразличия, в потускневших от недосыпа глазах плескался чистый, неподдельный испуг.       Обычно она бегала выгуливать пса после завтрака. О том, что именно заставило ее изменить привычному распорядку и отправиться гулять в густых предрассветных сумерках — явно с намерением улизнуть тайком, — оставалось только догадываться.       — Доброе утро, — на Джона она больше не смотрела и, уже не пытаясь производить как можно меньше шума, довольно бодро шнуровала второй ботинок. — Голова после вчерашнего раскалывается — не передать! — похоже, его незаданный вопрос повис в воздухе осязаемой пеленой. Иначе с чего бы ей на него отвечать? — Мы быстро. Не жди меня, завтракай.       Через несколько секунд за девушкой и псом захлопнулась входная дверь.       Завтракать Джону расхотелось. Оставив для девушки накрытое крышкой блюдо с сэндвичами и повременив с заваркой ее порции кофе, чтобы не успел остыть, он наконец принялся за свой — крепкий, черный, привычно сопровождаемый свежей газетой. И с тем, и с другим, впрочем, он покончил куда быстрее обычного. За улыбающейся маской эффектной молодой женщины, чья фотография предсказуемо украшала первую полосу, пряталась уставшая девчонка с потухшим взглядом, в эту минуту бродившая где-то в тумане в компании старого рыжего пса, и это знание напрочь лишало его желания вникать в очередную эпистолярную чушь бульварных писак, не имевших ни малейшего понятия о том, чего стоят эти искры в глазах, заметные даже на черно-белом снимке, и широкая, словно приклеенная поверх изможденного бледного лица насмешливая улыбка.       Десятью минутами позднее, застегивая последние пуговицы рубашки — если Баронесса, задумай она тоже сунуться в Модный дом в воскресенье, застанет его там, у нее не должно возникнуть подозрений, что он оказался там не по работе, — мужчина услышал, как хлопнула дверь — сначала входная, а затем, несколько секунд спустя, и дверь в ванную. Зашумела вода.       Джон выждал еще несколько минут. Судя по щелчку двери и быстрому цокоту когтей по паркету в сторону кухни, Бадди первым завершил водные процедуры. Джон отдернул шторы, выключил свет в спальне и вышел в коридор. За дверью в ванную по-прежнему шумела вода. Отъевшийся Бадди, чье далекое беспризорное прошлое явно научило его глотать еду не жуя, за несколько секунд, вперевалочку направлялся в гостиную, где Круэлла обустроила ему лежанку. Джон проводил пса отрешенным взглядом.       — Если бы ты мог рассказать, что происходит с твоей хозяйкой, — пробормотал он себе под нос и, поморщившись от того, как глупо, должно быть, это выглядело со стороны, отправился заваривать приготовленный для нее кофе.       Обнаружить забытую в раковине собственную чашку с бурыми разводами кофейной гущи на дне он был почти искренне рад: атмосфера в доме странно сгустилась и почти звенела от напряжения, и ему, в любое другое время совершенно чуждому праздной суете, отчаянно хотелось чем-то занять руки.       Она появилась за его спиной почти бесшумно — присутствие девушки он почувствовал на полсекунды раньше, чем заметил краем глаза осторожные движения хрупкой крадущейся тени. И едва сдержался, чтобы тут же не обернуться.       По стеклянной столешнице скрипнула чашка, однако звука наливаемого в нее кофе не последовало. Джон не мог припомнить, чтобы прежде у девушки по утрам случались проблемы с аппетитом. Он закрыл кран и медленно обернулся к ней, машинально возвращая на место закатанные по локоть рукава рубашки.       Девушка явно пребывала где-то в своих мыслях: протянутая тонкая рука застыла в воздухе, так и не притронувшись к кофейнику, а взгляд бесцельно блуждал по столу. Наконец он, зацепившись за лежавшую на краю столешницы газету, замер, и Круэлла, на мгновение обратившись в неподвижное изваяние, в конце концов подняла глаза.       Его словно обдало ледяной водой.       Она смотрела на него так, как смотрела тогда, в «Либерти», много месяцев назад. Правда, в этот раз на глаза, цепляясь за оправу очков, падала черно-белая челка, а не темно-рыжая, однако в остальном сходство было пугающим. Она словно вся замерла, ожидая от него чего-то… страшного.       — Ты в порядке?       Собственный голос, которому он попытался придать привычную нейтральность, прозвучал словно со стороны.       Черт возьми, ведь быть же не может в самом деле, чтобы она, по какой-то неизвестной причине, снова начала его бояться?..       Он, едва ли не затаив дыхание, вглядывался в ее бледное лицо.       Она сморгнула.       Джон почувствовал, что снова дышит. Иллюзия рассеялась.       — Полагаю, да, — девушка ухмыльнулась с деланой беспечностью, насквозь фальшивой и словно какой-то деревянной. И все же — страха в ее глазах не было. То ли больше не было, то ли не было вовсе, а все произошедшее несколько мгновений назад Джону следовало списать на собственное больное воображение.       Он ей не поверил. Ее совершенно очевидно что-то глодало изнутри. И, как бы ни сжималось в тупом, болезненном спазме сердце, он был благодарен хотя бы за то, что этим чем-то, по крайней мере, был все же не страх перед ним. Потому что с этим, чем бы оно ни было, он мог попытаться ей помочь.       — Что пишут?       Привычная маска чуть насмешливой непринужденности шла рябью от малейшего движения мускул. И все же держалась на ее лице удивительно крепко. Джон мысленно вздохнул и принялся оправлять расстегнутую манжету левого рукава. Смотреть на девушку, на ее попытки удержать на губах болезненный изгиб улыбки — неужели забыла, что при нем притворяться не обязательно? — было чертовски тяжело, но взгляда он не отводил, силясь уловить хоть какое-то движение, тень на дне зеленых радужек, вздох — что-нибудь.       Дай мне подсказку. Намекни, как помочь тебе.       Ничего. Острый уголок ее словно одеревеневших губ продолжал упрямо стремиться вверх.       — То же, что и всегда. Ты великолепна.       Он не соврал.       Это слово — великолепна — упорно пестрело на страницах газет, множась и разбегаясь по строчкам и словно грозя вот-вот просыпаться на пол не то ворохом сухих лепестков, не то горстью насекомых, кем-то вроде мелких бабочек — симпатичных с виду, но быстро достигающих того количества, в котором первоначальная симпатия, стремительно минуя промежуточные стадии, перерастает в почти нестерпимое отвращение.       Что они считали великолепным — эти писаки, охочие до сенсаций?       Яркие наряды, атлас и шифон, переплетенные их же печатными строчками поверх тугого корсета? Густые угольно-снежные волосы, из которых она, шипя, вынимала вечерами бесчисленные шпильки, царапавшие кожу? Искусно обведенные чернотой ярко-зеленые глаза, сверкающие, словно пара лишь чудом не тронутых огнем изумрудов на пепелище утраченной прежней жизни?       О, она и впрямь была великолепна. Была — но к яркой мишуре, которую она являла миру вместе с маской красной королевы, это не имело никакого отношения.       Потому что чуть неряшливая, без грамма лака для укладки, черно-белая челка цеплялась за упрямо сведенные к переносице темные брови, когда она, сама того не замечая, слегка раскачивалась поздним вечером на стуле, сжимая в руках чашку какао, и он знал: храбрая маленькая ласточка не свернет с намеченного полубезумного пути, чтобы забиться в свою безопасную норку в глинистом обрыве у реки.       Потому что тонкие руки, изящные и гибкие, были покрыты сотнями мелких уколов, а коротко остриженные ногти едва слышно чиркали по фарфору, когда она, подперев голову свободным кулаком, задумчиво скребла ими по рисунку на краешке тарелки, и он замечал ее усталость — ту, которую она давно перестала от него прятать.       Потому что изредка уголки аккуратных губ дергались в искренней, пускай и довольно слабой, улыбке, так не похожей на эффектный полудьявольский оскал — который тоже, он не мог этого не признать, по-своему шел ей, и все же эта тихая усталая улыбка нравилась ему куда больше. Потому что за ней полыхал не огонь мести. За ней, то затухая, то вновь вспыхивая, словно уголек в догорающем костре, мерцала ее собственная, никуда не девшаяся, живая, пусть и уставшая и будто бы тоже исколотая булавками, душа.       Так он думал — не думал, знал, — и это знание не облекалось в мысли, и они не бежали стройными рядами, словно газетные строки, и он ни за что не произнес бы этого вслух просто потому, что не произносил даже про себя — он просто видел.       Видел эти упрямо насупленные брови и стиснутые на фарфоре бледные пальцы, видел мелкие ранки на коже и под ней, там, где их не видела даже она, и чувствовал, как растет, множится где-то внутри, растекается полчищами мотыльков желание прикоснуться к ее лицу, к этим заломленным темным бровям, разгладить кончиками пальцев залегшую между ними напряженную морщинку — короткий росчерк серой тени на белой коже, — чуть помедлив, возможно, взять за руку, сжать легонько узкую кисть, тихо, без слов, напомнить о своем обещании быть рядом. А потом — потом... Он бы, наверное, уже не удивился, если бы потом ему вдруг захотелось ее обнять. Не спонтанно, повинуясь почти инстинктивному порыву закрыть собой от призраков прошлого — и будущего, — успокоить, защитить, помочь унять слезы, дать выплакать боль в складки рубашки. Нет, на этот раз он обнял бы ее по-другому — не спеша, осознанно, полностью отдавая себе отчет в собственных действиях. Почти так, как она обняла его тогда, на балконе, в молчаливой компании ночи и опустевшего на зиму маленького птичьего домика, спрятавшегося в темноте.       Он помнил, как замер, не в силах сказать или сделать хоть что-то, оказавшись в кольце ее тонких рук. И помнил, что впоследствии не раз порывался спросить ее, почему она — уставшая, сонная, но вполне соображающая, что происходит, и, совершенно очевидно, трезвая, как стекло, — это сделала. Да только так и не спросил — не потому, что догадывался, каким будет ответ. Нет, он понятия не имел, что бы она сказала, ибо разобрать, что творится под двухцветной копной непослушных кудрей, была, вероятно, способна только их хозяйка. И все же Джон отчего-то смутно подозревал, что ответ, каким бы тот ни был, он, едва узнав, предпочел бы вновь обменять на безопасное неведение — вот только сделать это, по вполне очевидным причинам, он бы, разумеется, уже не смог.       — Ну а… — стук стекла о стекло: Круэлла брякнула о стол пустой чашкой и сплела руки тугим узлом на груди, — сам ты что думаешь?       Пальцы замерли на петле, оставив манжету наполовину расстегнутой. Джон снова попытался вглядеться в ее напряженное лицо, на котором она упрямо, с какой-то отчаянной, полудикой решимостью продолжала с трудом удерживать разъезжающуюся по швам маску напускного безразличия.       Она уже задавала ему этот вопрос. Задавала не единожды и даже не дважды, и Джон, прекрасно зная, что девчонка отлично осведомлена о собственном таланте и вряд ли всерьез нуждается в подтверждениях извне, не мог не признать — нехотя, мысленным полушепотом, больше похожим на гаснущее эхо чужого голоса под сводами сознания, — что ему льстит тот факт, что его мнение ее все же интересует, пусть и по непонятным ему самому причинам.       Однако в этот раз все было иначе. Привычный вопрос она бросила ему прямо в лицо, сжимая руки на груди так крепко, что ему начало казаться: под черной футболкой вот-вот треснут тонкие ребра. Она не сновала, подхваченная ветром вдохновения, вокруг манекена, забрав свои невозможные волосы в еще более невозможный хвост на затылке и перехватив тот обрывком золотистой тесьмы, не морщила потешно свой аккуратный нос, сжимая в зубах с десяток булавок, и не втыкала их тут и там, умело подкалывая струящуюся материю и изредка шипя сквозь оставшиеся во рту булавки, когда острие ненароком цепляло вместе с тканью кожу на кончике пальца. Она буравила его нечитаемым, острым, как бритва, взглядом, и так и норовившие болезненно исказиться от сдерживаемого напряжения черты ее красивого уставшего лица пронзали слои мышц под рубашкой не хуже длинных стальных булавок.       Джон мысленно встряхнулся и привычно приподнял брови, изображая вежливое удивление и чувствуя, как ступает на тонкий лед.       — Думаю, что ты невероятно талантлива и что тебе прекрасно удается… произвести впечатление, — он попытался улыбнуться. От этого едва заметного, насквозь фальшивого движения губ у него едва не свело челюсть. — Не пойми меня неправильно: я всего лишь удивлен, что тебе пришло в голову снова об этом спросить. Ты прекрасно знаешь, что́ я думаю.       Судя по сдвинутым к переносице бровям, резко выделявшимся на бледном, без кровинки, лице, и лихорадочному блеску в глубине вновь разгоревшихся неистовой зеленью глаз, его ответ ее не устроил.       Первый же шаг пустил по льду длинную, ломаную, словно молния, трещину.       Круэлла с мгновение комкала в пальцах ткань футболки. Потом, расцепив словно сведенные судорогой руки, уперлась правой ладонью в столешницу.       — Нет, Джон, — когда она вновь заговорила, Джону показалось, что от ее надтреснутого, натянутого, как струна, голоса ему проморозило насквозь все внутренности. — Это ты, — короткое слово она отрубила так резко, словно оно физически жгло ей губы, — не так меня понял. Я хочу знать, что ты думаешь обо мне как о... — короткий вдох, шумный выдох: — женщине.       Он почувствовал, как замерли на запонке пальцы. Та была застегнута, и в этом уже не было никакой необходимости. Вот только шевельнуть рукой отчего-то не получалось — словно шедший к ней от мозга сигнал перебило простым словом, что повисло между ним и ждавшей от него ответа Круэллой.       Вглядываясь в белое, точно девушка готовилась вот-вот обрушиться на пол без чувств, лицо, он готовился услышать, кажется, что угодно.       Неподвижная, вся сжатая пружиной, будто зверек, готовый в любую секунду сорваться наутек — или напасть, — она пристально смотрела на него, и жгуче-зеленый взгляд немигающих глаз оплавлял рваные мысли в его голове.       Нет. Видимо, он был готов не ко всему.       — Прости?..       В голове у него зияла пустота. Чувство непривычное, чуждое, давящее своей инаковостью, неправильностью — словно вакуум, в котором лишь по досадной случайности продолжали, нарушая законы физики, дрейфовать обрывки слов. Там, где прежде сверкал стерильной чистотой строгий, устоявшийся с годами порядок, она продолжала сеять хаос.       Она говорила что-то еще.       Она нервничала, раздражалась, выплевывала слова, словно те причиняли ей боль — и смотрела, смотрела не отрываясь, не моргая и не собираясь отступать, пока не получит свой ответ.       — ... ты ведь в курсе, что я, ко всему прочему, еще и женщина, да, Джон?       Разумеется, он был в курсе. С чего вдруг ей понадобилось это уточнять?       Он по-прежнему вглядывался в ее похожее на восковую маску лицо.       Нет, не такого ответа она ждала.       Она хотела знать, что он думает о ней, как о женщине.       Но разве он думал?       Разве должен был?       О, он думал о ней. Думал так много, что количество мыслей о ней, осознавал он это или нет, всерьез начинало его пугать. Он думал о том, как сохранить ее, уберечь, защитить. Как согреть, успокоить, заставить поужинать, отдохнуть. Думал о том, какая сила прячется в хрупком с виду худеньком теле, и о том, что холодное зеленое пламя в ее глазах способно спалить дотла любого, кто посмеет преградить ей путь на тропе войны, которую она вела с собственным прошлым. А еще о том, что временами это пламя переставало быть обжигающе-холодным. И оно грело робким, неуверенным теплом весеннего луга, когда солнце чуть дольше, чуть ярче светит в прореху среди рваных туч, и свежие травинки на склоне холма жадно впитывают его лучи, словно боясь, что оно, вновь скрывшись в марле облаков, больше уже не вернется.       И там, в его мыслях, была она. Просто она — и он до этой поры и сам вряд ли пытался осознать, что именно вкладывал в это короткое слово, за которым пряталось столько всего, что не вместит в себя ни одно человеческое сердце — его, Джона, так уж точно, иначе оно не трещало бы по швам всякий раз, стоило ее взгляду скреститься с его собственным.       Следовало ли ей знать об этом?       Джон был почти уверен, что нет.       Более того, в это мгновение — в очередное мгновение, когда осознание ее таинственной власти над ним вновь придавило шершавой бетонной плитой, — он бы, будь у него такая возможность, пожалуй, позволил себе смалодушничать и отказался от этого знания сам.       Оно мешало.       Оно давило, скребло и гудело в затылке застарелой головной болью — тупой и размытой, успевшей стать привычным фоном где-то на периферии сознания, и не дающей думать ясно, как прежде, и сбивающей с толку, и путающей все карты, и...       А она все ждала.       Ждала ответа, которого у него не было.       Как и ответа на его собственный вопрос.       Почему она вообще решила об этом спросить?       И еще...       Почему она решила спросить об этом его?       Впрочем, ответ на второй вопрос был вполне очевиден: он, Джон, вновь оказался рядом.       Оказался бы кто-нибудь другой — она спросила бы кого-нибудь другого.       И в этом заключалась очередная глодавшая его изнутри простая истина.       Он слишком быстро привык к постоянному присутствию девушки в своем доме — и в своей жизни. А привыкнув, довольно скоро начал в нем нуждаться. И он сколько угодно мог заверять себя в том, что, когда минует буря и она, наконец, станет по-настоящему свободна от оков прошлого, он будет готов вновь отступить в тень, оставив ее с ее семьей, ее жизнью и ее будущим. О, он будет готов сделать это — разумеется, будет, ради нее. Уставший от всего, он научится снова быть один. Вот только отчего-то там, где прежде сухо веял пустынный ветер, гоняя пыль по черной пустоте его души, глухо и болезненно свербело осознание: после будет хуже, чем до.       — Круэлла, — не думать, не думать ни о чем. Она ждет ответа, и он должен сказать ей хоть что-то. Вот только в этом чем-то смысла было не больше, чем в пустом молчании. — Я не понимаю, что ты...       Он и впрямь не понимал. Не понимал, почему она выглядит так, словно фитиль вот-вот истлеет до конца и что-то внутри нее, не выдержав, наконец сдетонирует.       И оно сдетонировало: Круэлла вдруг рассмеялась. Рассмеялась громко, сухим, надсадным смехом, который наверняка царапал ей горло, как наждачка.       — Нет, Джон, по-моему, ты прекрасно понимаешь, что́ я имею в виду.       В зеленых глазах вспыхнули искры, точно сидевшие в них черти подбросили в дьявольский зеленый огонь охапку сухого хвороста.       Вопреки кричащей, бьющей в набат уверенности в ее голосе, понимание полыхнуло в его сознании секундой позже. Занявшись, будто сухая трава от спички, сперва медленно, по краям, оно вдруг взметнулось, расправляя огненные крылья, и черти в ее глазах заверещали, празднуя его смятение.       — Да, я не мой брат, у которого всякая мысль написана на лбу, — по-прежнему кривя губы в болезненной ухмылке, продолжала она, и он смотрел на нее, чувствуя, как ползет по телу, несмотря на полыхающее под сводами черепа пламя, липкий, тяжелый холод.       Почему он не понял этого раньше?       Вероятно, потому, что сам никогда не испытывал подобного?       Или все же?..       То, что терзало ее, было — теперь это стало очевидным — несколько... иного рода — ему отчего-то не хватило духу произнести это обжегшее сознание незнакомое слово «влюблена» даже мысленно, — но ему ли не знать, каково это — испытывать такую зависимость от другого человека?       Когда она только успела?       И, что важнее...       Кто этот человек?       Джон с удивлением отметил, как дрогнули пальцы, норовя машинально сжаться в кулаки. Он едва сдержал этот странный порыв.       Кем был тот, кто заставил ее, скрепя сердце, искать ответа на столь деликатный вопрос у него — совершенно постороннего человека, случайно оказавшегося под рукой?       Кем бы он ни был, Джон вдруг явственно ощутил, что был бы совсем не прочь как следует заехать ему по физиономии.       Мысли проносились в его голове с сумасшедшей скоростью, напоминая разряды молнии в разгар грозы: непрерывные слепящие вспышки — тонкие, извилистые, пронзающие насквозь.       Она продолжала говорить.       И подходила ближе.       Медленно, крадучись.       Шаг за шагом.       Словно огонь, загоняющий в угол, подбирающийся вплотную, не оставляющий путей к бегству.       — ... ты ведь не мог не видеть, — ее голос змеился, шелестел в его голове, — не мог не замечать...       — Круэлла, ради Бога, что...       — Что происходит, ты хочешь спросить? — она улыбнулась почти лукаво, делая еще шаг. — Я объясню. Ты только, — внезапно обволакивающий внутренности шелковистый голос упал до хрипловатого низкого шепота, от которого у него под ребрами все замерло, — дай договорить и не перебивай.       Впоследствии он не мог вспомнить, в какой именно момент на него обрушилось, словно гигантская приливная волна, полное понимание того, что происходит.       Он не помнил, в какой момент вопрос о том, почему она не задаст свой вопрос тому, чей ответ действительно был для нее важен, превратился в осознание: она и задает.       Случилось ли это, когда она заговорила о ласточках — об одной конкретной ласточке, прочно угнездившейся в его доме и в его сердце? Или секундой позднее, когда она, едва владея собственным голосом, с тоскливым надрывом выдохнула: «Я предпочту разбиться, чем продолжать и дальше делать вид, что ничего не чувствую»?       Он знал одно: в мгновение, когда ее бледное красивое лицо с въевшимися ему в подкорку знакомыми чертами оказалось вдруг так близко к его, он уже совершенно отчетливо понимал, что́ вот-вот должно произойти.       И это произошло за долю секунды до того, как он успел ее остановить.       Когда тонкие руки стоявшей вплотную к нему девушки с внезапной, какой-то лихорадочной уверенностью скользнули по плечам, успев попутно обжечь каленым железом сквозь ткань рубашки, сплелись узлом на шее, притягивая ближе, заставляя склониться к ней, привставшей на цыпочки, он ничего не смог сделать.       Словно парализованный, не в силах поднять рук или отстраниться, он чувствовал только одно — тепло ее губ на своих, сухих и холодных.       Она целовала его.       Дочь его друга, девчонка почти вдвое моложе него. Девчонка, потерявшая обоих родителей и полжизни в придачу не без его, Джона, участия, пусть и невольного, глодавшего его волком вины все последнее десятилетие. Девчонка, израненная и переломанная, внезапно нашедшая приют в его неумелых, не способных на настоящие, человеческие объятия руках. Девчонка, которую он, оказывается, сам того не желая, заставил впасть в зависимость от него — в такую же ядовитую, разъедающую душу зависимость, что терзала его самого. Девчонка, по неопытности принявшая свою зависимость за влюбленность.       Девчонка, что в это самое мгновение целовала его так, как не целовала прежде ни одна из тех немногочисленных женщин, с которыми он когда-то, по ощущениям — в прошлой жизни, бывал близок.       Осторожно, медленно, почти нежно.       Последняя мысль — осознание этой робкой нежности, так не вяжущейся с колючим нравом прижимавшейся к нему всем телом девушки, — отрезвило его, как ведро ледяной воды, с размаху выплеснутое за шиворот чьей-то карающей рукой.       Пальцы, повинуясь скорее инстинктам, чем сознательным импульсам, легли поверх прохладной кожи повыше женских локтей. Он разомкнул ее руки, отстраняя от себя, и выпрямился, намереваясь отступить и не находя в себе сил сделать шаг назад.       Глупый, совершенно неуместный вопрос сорвался с губ прежде, чем он успел понять, что говорит.       — Что ты делаешь? — он не узнал собственного голоса, пустого и почти безжизненного.       Смотреть в ярко-зеленые глаза напротив было практически невыносимо: лицо у нее было такое, словно он только что ее ударил.       Этот взгляд, впрочем, длился всего мгновение. В следующую секунду она гордо вскинула свою непокорную черно-белую голову, рывком выдирая руки из его пальцев.       И осталась стоять напротив него.       Они стояли, не говоря ни слова, не делая ни шага прочь. Глядя друг другу в глаза.       Пересекшие каждый свою черту. Ранившие себя и друг друга. Каждый со своими чертями, беснующимися под кожей и выламывающими ребра изнутри.       Понимающие, что как раньше уже не будет, и не понимающие, как будет теперь.