Часть 3. Глава 2. Отправление

      — Можно спросить?       — Спрашивай?       — Вы правда считаете меня своим ребёнком?       Ночь, устроившись поудобнее, обратила овалы глаз к ней.       — Разумеется.       — Но почему?       Айла ещё сидела, не оправившись от потрясения и готовясь к дальнейшим манипуляциям одновременно. Она была удивлена, но ей казалось, что то была эмоция Бахта. Теперь, когда они с Артуром ушли как можно дальше от острова, Айла не понимала, почему всё ещё находится в недоумении. Если смело предполагать, что она и Ночь может считывать, то это чувство, помимо нахлынувшего слабого веселья, принадлежало Древней. Однако чему ей удивляться?       — Потому что я тебя создала.       — Но я же не… — Айла нахмурилась.       — Я создала тебя так же, как Солнце, — человеческое имя тысячи звёзд прозвучало презрительнее обычного, — в своё время. Чем же ты отличаешься?       — Вы меня не рожали.       Ночь издала до мурашек жуткий смешок.       — Однако, дорогая, ты практически не отличаешься от них.       — Я даже выгляжу не как они!       — Тебе не нравится нынешнее положение дел? — Древняя звучала более строго.       — Нравится, но я его не понимаю.       — Тебе и не нужно понимать — только принять. А теперь ложись и закрывай глаз.       Айла послушно опустилась на спину. Столько лет она думала, что её считают лишь инструментом. Сломанным, бесполезным инструментом, на который напрасно потратили силы. Может, заодно и поэтому не выходила с земель Артура — чтобы Ночь её не увидела через остаток зеркала, не забрала и не пересобрала, причинив боль. Айла не знала, почему думала, что это мучительно, однако у племени, что растило её в самом начале пути, трансформация из дитя во взрослого не бывала лёгкой и безболезненной.       Оказалось, что Древняя видит её равной Солнцу! Айла беспокойно осматривала всё вокруг, не желая засыпать.       — Ты ничего не почувствуешь, — утверждала Ночь. Она не думала, что ей когда-либо придётся собственноручно создавать человека. Вернее, не совсем человека и не совсем создавать, а скорее воссоздавать, позволяя очередному своему ребёнку уйти к границе небытия.       — Поэтому и хочу видеть.       — Ты не сможешь.       Ночь сделалась чуть меньше для своего удобства, как тогда, при восстановлении настоящего человека. Удивительно, как, думая несколько мгновений назад о несовершенстве людского вида, она прощала такой облик Луне, звавшейся теперь Айлой, но не племянникам, Атону и другим возничим. Те были своенравными, горделивыми глупцами, видящими себя чудотворцами и мучениками, что вечно боролись за благополучие человечества. Айла же будто пряталась за подобным изображением упрямой целеустремлённости, но теряла маску, как только оказывалась вне поля влияния людей. Суть у них была одна — мимикрировать под человека, вызвать его доверие и расположение, — но использовали они полученные черты по-разному. Видимо, цель, с которой они создавались, повлияла на столь разное проявление воли: Боги, изначально дóлжные быть вестниками, стали всего лишь посыльными, считая, что появились на свет ради людей, а не для Древних, и потому ставили своих родителей на второе место; Айла, не покидавшая долго своё место рождения, будучи поначалу по форме ближе к Древним, сохранила понимание, кто для неё главнее всего в жизни. Да, должно быть, поэтому.       — Не смогу?       — Я соберу тебя заново. Тебе нечем будет видеть.       Айла неуютно поёжилась. Ночь простёрла конечность к небу, придвинула остаток Луны ближе и сняла его. После — опустила в озеро, чтобы своеобразная игла очистилась и размягчилась.       — Как — заново?       Ночь начинала раздражаться. Почему столько вопросов и недоверия?       — Я соединю тебя и остатки в один комок, как было при создании, — терпеливо пояснила она, — а затем придам новую форму.       — По-другому никак? — жалобно поинтересовалась Айла.       — Ты не доверяешь мне?       — Нет, ни в коем случае! — она сжалась. — Просто…       Ночь вздохнула.       — Говори.       — Когда я становилась такой, — Айла указала на себя, — то внутрь оболочки попала вода. Я думаю, что именно она позволила мне запомнить всё, что я знаю, и что без неё мне придётся учиться всему заново.       — Научишься.       Айла поднялась в волнении и желании поскорее доказать. Удивительно, как она даже в таком состоянии продолжала выполнять свою первоначальную функцию зеркала.       — У меня ушло на это достаточно времени, я не хочу замедлять наш…       — Ты замедляешь, сопротивляясь, — прервала Ночь и знаком приказала лечь обратно. Айла, поколебавшись, всё же повиновалась. — Где, как ты думаешь, находятся главные воспоминания?       — В области сердца.       — Хорошо. Их я сохранить попытаюсь. Остальному обучишься заново.       Айла хотела ещё что-то возразить, вновь приняв попытку вскочить на ноги, но Ночь быстрым движением руки пригвоздила её к земле и сжала кулак. Айла пошла трещинами от солнечного сплетения, застыв с удивлённым выражением лица. Ночь была поражена не меньше. Она считала, что Айла должна быть податливой, словно размягчённая глина, а не трескаться, как камень под давлением. Трещины пробирались дальше, расползались реками по всей поверхности тела, пускали рукава, сквозь которые начинала просачиваться вода. Она не была похожа на нормальную воду: капли жёлто-зелёного цвета, прозрачные лишь наполовину, выбегали всё быстрее и быстрее. Ночь, отошедши от потрясения, без раздумий схватила ближайший цветок и, подняв Айлу, собрала как можно больше этой затхлости в чашечку.       Первой мыслью после этого стало слово «гадость». Её драгоценная Луна очень хотела оставить себе эту отвратительно выглядящую жидкость. Ради чего? Что было столь важное в её недолгой жизни, что могло выжить в подобной воде? Какие грязные воспоминания так необходимы в пути? Ночь наморщилась бы, если бы смогла. Не утаила ли что о своей жизни? В конце концов, не станет же вода столь мерзкой от безмятежного пребывания в виде наблюдателя? Ночь также задумалась, не стоит ли вылить её в траву, заставив обучиться всему заново, а не части. Её знания тогда будут чище. Её действия не будут смущены прошлыми поступками. Её мнение не пошатнётся от воспоминаний. Она ведь даже не узнает, что лишилась всего!       Но она так же и не узнает, как помочь возничему Солнца. Она забудет о многом, что не рассказала, но что может быть важным. Ночь от злости сжала кулак полностью, заставляя Айлу рассыпаться осколками, и ей показалось, что душа друга Артура, приколотая к ткани пространственных одеяний, словно брошь, задребезжала. Всё же и её могла ждать такая судьба, не будь Древняя милосердной.       Ночь осторожно отставила цветок, следя за тем, чтобы вода оставалась внутри. Потом собрала обломки Луны, добавив к ним иглу-месяц, и стала растирать в пыль. Если уж Айла оказалась недостаточно мягкой в виде крупных фрагментов, то в виде мелких частичек, соединённых с податливой оставшейся частью, должна стать материалом получше. Всё становится лучше и легче, если сделать размер незначительнее, а затем дать новую, более полезную важность. Так и с Луной: Ночь методично раскрошила осколки, собрала каждую пылинку до единой и стала лепить. Вернее, посчитала, что стала, однако крошки никак не хотели друг к другу прикрепляться, заставляя твердеть и новую часть. Айла осталась порошком в руках, не способным принять цельную форму.       Сначала Ночь решила, что дело в её навыке. Давно таким не занималась, забыла, могла отвлечься или не воспринять дело всерьёз. Затем — что дело в упёртости и неготовности Айлы.       — Зеркальце, соберись, — без двойного умысла приказала Ночь. — Ты же не хочешь навечно остаться развеянным прахом?       Но та не отвечала ни звоном, ни мыслью, ни хоть каким-нибудь движением зеркальных кристаллов. Становилось неуютно. Ночь и раскладывала её в форме круга, думая, что ей так будет привычнее; и рисовала контур тела, ожидая, что Айла сама склеится; и собирала в один большой комок, как когда-то делала со звёздами при создании Солнца. Ничто не помогало. Ночь хмуро посмотрела на остатки некогда инструмента. Может, не нужно было быть настолько дружелюбной с ней? Да, она последняя из ближайших к ней созданий, но она всё ещё обычное зеркало, обязанное слушаться беспрекословно. Простая сентиментальность могла стать причиной несоблюдения субординации. Убедительное слово «дочь» в устах Бахта заставило вспомнить время, полное свободы и величия.       Нет, она первой назвала Айлу своим ребёнком. Растрёпанным, блудным ребёнком. Она первой подала такую мысль возничему Солнца. Даже если это были неосторожные слова, сказанные в порыве чувств, они могли быть более правдивыми, чем нынешние мысли. Если бы Ночь могла кольнуть вина, то так бы и произошло; неправильно было называть Айлу инструментом лишь для того, чтобы скрыть волнение. Нужно просто найти другой способ восстановить её, вот и всё. Какой-то способ, что больше подойдёт новой форме Луны.       Ночь пару минут помедитировала, устремив взгляд на мнимый горизонт. Что могло помочь стать материалу податливей и сцепиться частям? Что в принципе удерживало целостность существ, живущих в этом мире?       Она стала вспоминать.       Первородная тьма не имела такого свойства, но Древние — да. Они были целостны. Они были целостны, потому что желали этого, а затем — потому что забыли, какого не быть таковыми. Люди были цельными, потому как у их клеток была единая причина быть вместе, — не зря же они всё время искали способ что-то изменить, повинуясь незримому плану. Животные вышли из Океана, сохраняя форму. Ночь посмотрела на цветок. Может, вода была важна не только из-за воспоминаний? Как Айла, отразив человека, собралась из осколков в похожее существо? Не помог ли ей в этом Океан? Если так, то должен поспособствовать снова.       Ночь опасливо высыпала зеркальную пыль в остатки мутной жидкости — как же отвратительно! — и стала ждать. Микроскопические осколки будто растворились, опустившись на дно импровизированного сосуда. Время шло, но больше ничего не происходило. Ночь с нарастающей ненавистью — из-за догадок, что придётся собственными пальцами лезть в это мерзкое маленькое болото, — смотрела на цветок.       Нужен ли Айле человек, чтобы вспомнить, как она выглядит? Нужен ли определённый или стоит позвать Артура? Хотя, быть может, позвать тогда возничего, чтобы она, если уж и брать новое изображение, скопировала кого-то более благородного?       Нет, вряд ли это сработает. Айла же говорила, что имеет память. И Океан, даже настолько уродливый, как сейчас, не любит, когда просто так памятью манипулирует кто-либо другой. Не любил. Сейчас — кто знает, продолжает ли он наводнять города и жилища людей, решивших, будто они вправе заниматься работой Древних и Богов?       Ночь, если бы имела лицо, скривилась бы. Её отвращал вид затхлой воды, без которой история встанет, а Солнце навсегда останется в чреве змея. Айлу нужно пересобрать самостоятельно, а не ждать, когда (и если) она сможет сделать это без помощи. Ночь закрыла глаза, представляя, что сейчас возьмёт обычный кусок глины, и осторожно, боясь неаккуратным движением опрокинуть цветок, потянулась к воде.       Ощущение и впрямь было схоже: холодное, поддающееся изменениям полужидкое нечто перекатилось в руки единым комком и стало обволакивать ладони. Ночь, собрав всю свою волю в кулак, стала торопливо лепить Айлу. Руки, ноги, на каждой конечности пять пальцев. Тело, не мешающее передвигаться и пролезать в узкие проходы. Голова, вдавления для рта, ушей и глаз, слегка выдающиеся надбровные дуги и чуть значительнее — ушные раковины. Два шарика глаз. Остатки — в прямые волосы, достающие до щиколоток. Айла становилась всё плотнее и твёрже, пока наконец не застыла совсем. Ночь положила её на землю и, открыв глаза, брезгливо осмотрела свои руки. На них не осталось ни капли. В цветке тоже.       Айла выглядела чуть менее человекоподобно, чем ранее: в ней присутствовала совершенная симметрия, которой так недостаёт людям и всему, что создала Земля, и отсутствовали ненужные вечному, не размножающемуся существу части тела. Ночь сложила синюю оранжево-узорчатую ткань, в которой Айла пришла в этот мир, рядом. Теперь стоило только дождаться её пробуждения.       — Сколько?       — Восемь тысяч восемь.       — Точно не от балды сказал?       — Ты не сможешь проверить.       — Аргумент. А сейчас сколько?       — Восемь тысяч восемнадцать.       Артур, которому надоело ходить взад-вперёд, успевая лавировать между призраками животных, с тяжёлым вздохом опустился рядом с таинственным Бахтом и вытянул гудящие ноги. Тот не шелохнулся ни на миллиметр с тех пор, как уселся медитировать на проползающее мимо время.       Они решили уйти поглубже в лес, чтобы не видеть до жути умиротворённые лица умерших. Артур считал, что хоть так он ненадолго сможет сделать вид, что вернулся к нормальной жизни, ведь, кто бы мог подумать, в мире мёртвых появилась не только светящаяся ведьма, но и нормальный человек! Относительно нормальный, однако. Лучше, чем хтоническая сущность, заставляющая его затыкать уши каждый раз, как собирается говорить дольше трёх секунд, потому что, видите ли, не хочет, чтобы он умер из-за неспособности познать её существо. Эта почти цитата принадлежала странному сухому старику, которому Артур доставал до груди при своём росте и через которого иногда Ночь с ним изъяснялась.       Так вот, хоть кто-то человекоподобный (старик не в счёт, он больше на гиганта смахивает) был приятной сменой картинки.       Бахт был примерно с него ростом, однако темнее кожей на пару оттенков и с серыми волосами, достающими до лопаток. Выглядел, в общем, как мудрец из заморских сказок, однако с карими, словно светящимися золотым изнутри глазами и в тонком подпоясанном халате вместо нормальной одежды. Как он сам утверждал, ему это недоразумение выдали, чтобы было холоднее отбывать срок в тюрьме.       — А за что тебя? — с опаской спросил Артур.       — За кражу.       — Ты вор?       — По их мнению.       Артур тогда понимающе кивнул — он и сам был в курсе, насколько пагубной для простого человека может быть чья-то клевета, особенно если обвиняющий в бóльшем почёте, чем обвиняемый. И всё же сочетание такого очевидно крестьянского одеяния с искусным, чарующим перстнем на пальце наталкивало на мысль, что, быть может, не просто по прихоти его посадили. Однако после истории решил, что продавец — просто очень странная личность.       В любом случае теперь Артур наблюдал за Бахтом, ответственно считавшим секунды с момента, как они прошли достаточно далеко, чтобы не разглядывать лица умерших, но всё ещё видеть озеро, и уселись посреди дороги животных. Вернее, Артур посреди дороги, а Бахт — рядом с деревом, чтобы не мешать призракам.       — Как думаешь, сколько это продлится? — поинтересовался Артур, как только они устроились на мягком ковре травы.       — Столько, сколько потребуется.       — Ну примерно?       — Сколько потребуется.       — Скучный ты, — вздохнул Артур. — Я думаю, час. Только не знаю, как понять, что прошёл час.       — Посчитать.       — А ты сможешь?       Бахт дёрнул бровью, переведя взгляд на Артура. Еле заметное движение, однако, когда знаешь вдоль и поперёк своё окружение, любое изменение становится слишком заметным.       — Это легко, — ответил Бахт.       — Значит, сможешь?       Тогда Бахт принял эту же самую позу, в которой сидел уже восемь тысяч с лишним секунд, и, уставившись вдаль, стал считать. Артур сначала подумал, что «житель неба» просто на него обиделся, однако, когда в шутку спросил: «Сколько?» — и получил ответ: «Всего лишь семьдесят три», то понял, что Бахт был очень серьёзен. Как будто ему было нечем… хотя да, заняться здесь нечем, если Ночь не создаёт новых теневых животных. До душ не достучаться, до обычных призраков зверей — тоже, хотя Артур ясно помнил, что к мечу они тянулись словно светлячки к огню, а старик делался глухим каждый раз, как уходил к себе на лодку.       Так что за всё это время, сколько бы он здесь ни находился, говорил с кем-либо всего пару-тройку раз. И теперь, когда наконец-то мог нормально беседовать, ему достался неразговорчивый собеседник.       — Эти ваши небожители все такие молчаливые?       — Может быть.       — Сколько?       — Восемь тысяч сорок пять.       — Что ты, что ведьма отвечаете обычно слишком односложно. Хотя она поразговорчивей стала.       Бахт отмалчивался. Ему, похоже, не было интересно ничего, что не имело в конце знака вопроса.       — Вы друг друга давно знаете?       — С кем?       — С ведьмой.       — Пару дней.       — И уже такие друзья?       — Мы не друзья.       — А кто?       — Попутчики.       Артур выгнул бровь. Ведьма была слишком нелюдимой для того, чтобы так приятельски разговаривать со случайным человеком. Даже в её истории об Империи присутствовала всего одна девушка, и та скорее выполняла функцию вынужденного проводника, чем хотя бы попадала в категорию «хорошая знакомая». Однако кто знает, как изменила её новая страна и как долго она там просидела, прежде чем найти Бахта? Артур был уверен только в том, что эта Империя разительно отличалась от уединённого леса, раз ведьма настолько изменила своё поведение (и всё же она много что об этом государстве рассказала). Но как сейчас дела в стране под облаками? Об этом ведьма даже не заикнулась. Только про один случай с гниющим животным рассказала. Артур обеспокоенно потеребил край камизы.       — Я её за мертвеца сначала принял.       Бахт не ответил, хотя, кажется, чуть повернул голову, словно заинтересовавшись.       — Замерзал в лесу, а она возьми и появись меж деревьев. Яркая такая, как фонарь. Я подумал, что она меня съест, а она помогла согреться. Всё ещё считаю, — для отчётности добавил Артур, — что она жуть какая страшная. Я имею в виду, чёрт, она одной рукой оленя готова была освежевать и разговаривает с этими дьявольскими животными без слов. Вылитый друид! Мне кажется, не помоги она мне, я б её и сжёг, как ведьму. Хотя, может, так и сделаю. Без этих птиц и неё…       — Как её зовут?       Артур отвлёкся от созерцания своих воспоминаний и повернул голову к Бахту. Тот смотрел на него чересчур внимательно и почти не моргал.       — Сколько?       — Восемь тысяч сто.       Принц не ожидал, что ему ответят, понадеявшись, что вопрос застанет собеседника врасплох и даст немного времени подумать. Врасплох застали в итоге его. Артур не помнил, называлась ему ведьма или нет. Хотя, наверное, имя он её знает. Называл же он её как-то в мыслях до того, как те превратились в кашу, а потом собрались снова? Или она так и была «ведьмой»? Нет, не была. У неё точно есть имя. Что-то на «А». Что-то странное.       — Не помню, — сказал наконец Артур. Надо бы вспомнить. Как иначе он потом её найдёт, чтобы доказать отцу существование Старой Религии? Сама Ночь вряд ли выйдет из своего мира, Бахт не выглядит странным. А она — да. И, глядишь, именно она и сможет его домой привезти. Раз в глубокой древности в путешественницы подалась, значит, знает, как с заморских земель добраться до родины. Бахт разочарованно отвернулся. — А ты что же, не знаешь?       — Очевидно, я же спросил.       — Можно было просто сказать нет.       — Можно было.       Прогресс. Надо подоставать дальше.       — Чего ты такой злой, а?       — Не злой.       — Нет, я тебя как будто раздражаю.       Бахт тяжело вздохнул, закрыв глаза.       — Видишь! Вот моё подтверждение.       — Моё дыхание — твоё подтверждение?       — Конечно, мистер злыдень.       — Пусть так.       Бахта Артур и правда раздражал. Во-первых, потому что он говорил в единственном месте, где не должно быть слышно ни звука. Растения здесь в глубоком непробудном сне, животные бездумно движутся к перерождению, вода — не вода вовсе, а души, застывшие в блаженной безмятежности. В таком месте наконец-то можно отдохнуть от вечного шёпота и криков, что издают живые. Можно было бы, если бы не Артур. И если бы он что-то полезное рассказывал, то ещё можно было бы закрыть на это глаза. Но его история подтверждала то, что Бахт и так знал: люди никогда не относились, не относятся и вряд ли по собственному желанию будут благосклонно относиться к подобным ему, даже если были спасены ими.       Во-вторых, Артур был человеком. Присутствие подобных ему Бахт терпел слишком долго, благодарно приняв предложение девушки-света о возвращении к Небу. Тогда он не задумывался, что это и правда может произойти, скорее надеялся. Быть дольше уже проведённого в том городе времени он не желал, упрямо не делая собственный выбор. Теперь он бы мог уйти от Артура, но Бахт прекрасно знал, насколько настойчивыми могут быть люди. Этот тем более.       — Сколько?       — Восемь тысяч сто девяносто.       — Тебе не надоело считать?       — Нет.       — Ты когда-то уже так делал?       Делал, и не раз, стараясь понять, по какому принципу хронометристы в столице Империи определяют, что наступило и прошло время для сна. Вышло, что каждая «ночь» занимала восемь часов плюс-минус несколько секунд. Ещё Бахт считал, сколько он висит на столбе. Получалось, что четырнадцать часов сорок три минуты плюс-минус пять. Остальное время занимала дорога от ямы и обратно.       — Чего молчишь? — Артур придвинулся ближе, будто бы сделав своей целью окончательно вывести Бахта из себя.       — Я предпочитаю находиться в тишине.       — А! И ты туда же.       Бахт приготовился снова бороться с лавиной звуков. Их не было. Пока что. Артур скучающе уставился на горизонт, где был еле виден дом Ночи. Окружение замерло, слышался только умиротворяющий, вгоняющий в сон шелест травы под лапами и копытами. Бахт, глубоко вдохнув морозный воздух, почувствовал себя свободным, никому не обязанным. Интересно, получится ли, как до падения на землю, расправить невидимые крылья и улететь в чьи-то воспоминания? Теперь, когда они не лезли шипами в голову, их хотелось рассматривать. Может, правда, позже. Сейчас — безмолвие мёртвых, такое притягательное и обволакивающее. Бахт почти сожалел, что не умеет спать. Как ни пытался, он не мог провалиться в неизведанное небытие, откуда так не хотели уходить охраняющие его люди, хотя бы на пару минут. Всегда происходило нечто, требующее его внимания.       Блаженство длилось недостаточно долго.       — Сколько?       — Посчитай сам.       — Ага! — Артур звучал слишком обрадованно. — Сбился.       — Откуда ты знаешь, если не считал сам? — еле сдерживаясь, спросил Бахт. Никогда его ещё настолько не раздражал один-единственный человек. В Империи жалость и злость вызывали коллективно, вскоре став лишь приевшимися серыми линиями силуэтов. Артур же словно заполнял пространство своей энергией, взрывной, точечно бьющей по струнам души каждым словом. Было ли то влияние Ночи или именно благодаря этой энергии он всё ещё удерживался на берегу, а не проваливался в озеро?       — Ты бы ответил.       — У меня больше нет желания отвечать на этот вопрос.       — Можно просто признать, что сбился.       Бахт готов был взвыть. Равновесие только было достигнуто, только он готов был взлететь, и тут же его снова прибивает к земле. Карма, не иначе. Вселенная всё ещё карает его за отречение от неба и не даст вернуться, пока Солнце сияет внутри желудка Аджагара. Он сам виноват. Бахт открыл глаза. Он должен стерпеть, ведь сделал неправильный выбор, не так ли?       — Доброе утро, — продолжил Артур.       — Утро не наступало уже два с половиной месяца.       Артур промолчал. Бахту показалось, что опять на какое-то время и, возможно, пристыженно. Ему всего лишь показалось.       — Сколько? — чрезмерно громко, заставив вздрогнуть даже ближайшего мерцающего голубым аллигатора, спросил Артур, вскочив на ноги.       — Два с полови…       — Да понял я! Я здесь так долго! — он всплеснул правой рукой. — Господи, я думал, я здесь от силы три недели! Эта чёртова хтонь! И ведьма! Почему не сказала?       — Знала твою реакцию.       — Да как же. Вот проснётся — я ей…       — Ничего не сделаешь, — перебил Бахт. Может, жёстче, чем требовалось.       — Почему это?       — Потому что тогда разозлишь Ночь.       Артур фыркнул.       — И ладно! Сама виновата будет.       Он пнул дерево. То не подало признаки смятения.       — А тебя это вообще не беспокоит? — спустя несколько минут злого бубнежа под нос и разбрасывания несчастной, вечно спокойной травы агрессивно поинтересовался Артур.       — Что конкретно?       — Ну раз ты у нас возничий Солнца, то, должно быть, его исчезновение — твоя вина?       Бахт внимательно следил за Артуром.       — И раз это твоя вина, то почему не пытался всё это исправить, м?       — Было не время.       — Два с половиной месяца? Нихрена ж себе! Что ты всё это время делал? — Артур, только, казалось, остывший, снова начал заводиться. Призраки животных в замешательстве тормозили, сменяя путь на более длинный, проходили друг через друга и устремлялись дальше, обходя нарушителя спокойствия.       — Был пленён.       — Да кем может быть пленён кто-то настолько… настолько… важный, как ты, раз ты шар по небу возишь? И зачем?       Нужно было перевести его внимание, пока не оказался побеспокоен весь подземный мир. Здесь не место таким взрывам жизни. Даже если Ночь держала человека в живых, вряд ли ему было разрешено нарушать порядок вещей в таком древнем месте. Необходимо сохранить здесь безмятежность.       Бахт прервал поток мыслей. Ему ли решать за кого-то? Только помогать найти решение, не больше.       — Они посчитали, что в этом есть смысл.       — А чего не выбрался?       Бахт резко поднялся, заставив Артура коротко потянуться к мечу и тут же себя одёрнуть.       — Почему это тебя так злит? — спросил возничий Солнца, сложив пальцы в замок перед собой.       — Мало ли что произошло в моём королевстве за это время! Ведьма сказала, что лес атаковали монстры. Откуда мне знать, что пока я здесь, — Артур указал себе под ноги, — они, — вдаль, — не мертвы?       — На всё воля судьбы.       Артур махнул рукой, отвернувшись.       — Что бы изменилось, выберись я раньше?       — Ты бы раньше… не знаю… помог меня достать отсюда! — он обвёл глазами пространство.       — Если бы я выбрался сам, я бы не попал в подземный мир, не так ли?       Артур завис. Он остановился взглядом на точке на горизонте.       Айла просыпалась медленно. Сначала ощущение вернулось к кончикам пальцев ног — невесомая прохлада, ещё не приносящая дискомфорта, но уже навевающая мысли о том, что нужно одеться. Затем пальцы руки. Рук. Айла попробовала пошевелить обеими, на практически безусловных рефлексах вспоминая, как. Левая рука послушалась сразу: согнулась в локте, сжала пальцы в кулак, расслабилась вновь. Правая лишь слегка дёрнулась, онемение сходило слабыми волнами. Тепло опускалось от гулко стучащего сердца вниз по туловищу, поднималось до макушки. Айла глубоко вдохнула и тут же закашлялась, повернувшись на бок, чтобы удобнее было выплюнуть скопившуюся в лёгких вязкую жидкость.       Она хотела открыть глаз. Глаза. Те словно опухли, налились свинцом, не желая подниматься.       — Зеркальце, — раздался шелестящий голос со всех сторон. — Как ты?       — Вроде… — прохрипела Айла и снова откашлялась. — Нормально.       Она опять попыталась открыть глаза. Получилось лучше, чем в прошлый раз, хотя перед взором всё плыло и не фокусировалось. Айла перевела взгляд вперёд, стала искать, на чём сосредоточиться. Зацепилась за бледный, почти иссохший цветок.       — Что с ним?       — В него я собрала твою воду.       Айла ужаснулась. За столько лет накопленные ею знания стали тем, что может убить невинный цветок? Не просто цветок — чью-то душу, всю жизнь и какое-то время после смерти надеявшуюся, что её примет любимая река? Ночь пошла на такое только из-за её просьбы?       Айла сильно сжала веки, затем вновь разжала. У неё закружилась голова.       Она видела всё слишком хорошо. Не то чтобы окружение стало ярче или резче, но его стало больше. Гораздо больше. Вместо узкой полоски ручья её зрение стало широкой разливной рекой, шумно спускающейся с десятка гор в долину. Айла не могла понять, на что ей обращать внимание: на звёзды снаружи, на цветок, на Ночь, на озеро, на души в нём, на собственные руки? Она, казалось, замечала всё, что есть в мире мёртвых, без исключения. Она закрыла глаза, чтобы унять возникшую пульсирующую боль, и схватилась левой рукой за голову. Правая слабо чувствовала под собой землю.       — Всё хорошо?       — Непривычно видеть так много, — пролепетала Айла, пытаясь не упасть в обморок. К новым частям тела ещё нужно будет привыкнуть.       — Отдых не помешает.       — Простите, но, думаю, помешает.       Ночь возмутилась.       — Тебе нужно отдохнуть!       — В дороге отдохну.       — Негодная!       Однако чувства принадлежали Древней, не Айле. Именно Ночь желала, чтобы как можно скорее её «зеркальце» отправилось в путь и нашло тысячу единых друг с другом звёзд. Так почему она делает вид, что это не так?       — Чем скорее отыщу Солнце — тем лучше.       Она снова открыла глаза. Вновь на неё нахлынул поток, невозможный для обработки. Айла зажмурилась, затем осмотрела всё левым глазом, прикрывая правый рукой. Да, так было лучше.       Ночь подвинула сине-оранжевые ткани поближе.       — Спасибо.       Айла надела свободные штаны. Подумав, оставила в стороне полупрозрачную юбку — она уже и забыла, зачем вообще надевала этот элемент одежды, — и натянула рубашку с корсажем. Подумав ещё, оторвала от оставшегося бесполезного куска ткани часть и, сложив в несколько раз и избавившись от проницаемости, повязала на правый глаз.       — Зачем это?       — Для удобства. Нужно идти.       Ночь кивнула.       Айла сделала несколько шагов и поняла, что её перевешивает новоприобретённая рука. Видимо, пока она ходила только с одной, то автоматически подстраивалась так, чтобы учитывать смещённый центр тяжести. Теперь это мешало. Айла прошла ещё несколько шагов, неуклюже размахивая руками.       Она почувствовала порыв ледяного ветра перед тем, как взлететь. Ночь подняла её, исполинскими шагами направившись в сторону выхода из подземного мира. Айла встретилась взглядом с застывшей душой, которую Древняя использовала вместо броши.       Эта душа выглядела меланхолично-встревоженной. Должно быть, оттого, что её вытащили из озера, в котором она должна была провести остаток времени перед перерождением или превращением в звезду. И она выглядела непримечательно. Айла не могла понять, по какому принципу Ночь выбрала в качестве украшения остаток именно этого человека, однако спросить не смела.       — Эй, ведьма!       Душа мерцала голубым в каком-то странном, повторяющемся раз в несколько секунд порядке. Айла не чувствовала, что ей это интересно, но вскоре стала слышать слова. Три слова: «Я был прав».       — Ведьма-а-а!       Айла почувствовала недовольство. Она отвернулась от души-броши, посмотрела вниз. Там стояли Бахт и… и… кто-то, чьё имя начинается на «А». Ночь спустила Айлу к ним. Оба, если и хотели что-то сказать, воззрились на неё молча. Один со степенным интересом, второй — неуютно. Она их осмотрела, отметив про себя странную инверсию обоих: у «А» яркие волосы, у Бахта тусклые; у «А» одежда светлая, с пятнами грязи, у Бахта — тёмная, чистая, словно только из-под дождя вынесли; у «А» голубые глаза, у Бахта карие, с золотым отблеском.       — Готова? — спросил Бахт.       — Да.       Артур поёжился.       — Что такое? — спросила его Айла.       — Жуткая ты какая-то.       Ночь безмолвно пошла дальше, поманив троицу за собой. Первой проследовала Айла, мужчины — за ней.       — С ней кое-что не так, — еле слышно сказал «А», забыв о своей недавней перепалке с возничим Солнца. — Заметил?       — Нет, всё так и должно быть.       — У неё не было руки.       — Теперь есть.       — Как, чёрт возьми, она её отрастила?       — С божьей помощью, — вклинилась в разговор Айла, слегка оскорблённая тем, что «А» думает, будто его не слышно. Она помнила, что по какой-то причине упоминание Богов его раздражает.       — Не святотатствуй.       — А ты не шушукайся за моей спиной. Ты тоже, — она стрельнула глазом в Бахта. Тот покорно кивнул.       — Это другое.       — Почему же?       Они остановились. Бахт проводил Ночь, не отследившую их заминку, взглядом.       — Тебе, ведьма, нельзя говорить о Боге.       — Ты сказал, что я жуткая. Что ты имел в виду?       — То и имел. Ты какая-то… зловещая, — понизил голос «А», уперев правую руку в бок, — и совсем не похожа на человека.       — Врёшь.       Ночь вернулась, заметив пропажу. Она грозно на них посмотрела и поманила с удвоенной силой. Троица повиновалась, хотя Айла и продолжала с претензией смотреть на «А», а тот на неё — с осторожностью. Бахт просто наблюдал, пытаясь понять, о чём говорил Артур. Они были практически идентичны по строению тела, только девушка-свет была на полголовы ниже. В остальном что он, что она выглядели как обыкновенные люди с той только поправкой, что среднестатистический человек не сияет буквально. Хотя и не буквально они не сияли тоже, озабоченные последнее время пропавшим Солнцем.       — Артур, уши, — скомандовала внезапно Ночь, и тот повиновался, закрыв их в обычной своей манере. Древняя остановилась на берегу реки. За ней виднелась лодка, светлячки, рвущиеся прочь из фонарей, и недовольный старик. Бахт внезапно понял, что именно эту лодку он видел, когда путешествовал сквозь водные часы. Тогда она выглядела меньше. — Итак, ваш путь скоро начнётся. Ты, Бахт, имеешь представление, как искать Аджагара?       — У меня есть предположение, где он.       — В самом деле?       — Я знаю место, где он мог бы спрятаться.       — Откуда?       — Я его видел.       — Когда?       — Когда ещё мой предшественник был у руля.       На самом деле Бахт подумал об этом месте только сейчас. Горный массив с шестиугольным углублением, которое могло послужить защитой или жилищем местным обитателям. Единственное место, над которым Солнце проносили каждый день в определённое время. Бахт столько раз его видел, ориентируясь по наставлениям брата, и каждый раз думал: место настолько идеальное, что в эту своеобразную корону из камня можно положить Солнце, и оно будет плотно сидеть там ещё долгое время. Это был самый логичный вариант, так как только в гору подобных размеров мог вместиться Аджагар, достающий до Неба.       Если же он не прав, то кольцо с чешуйкой змея вместо камня всё ещё было при нём. Может, оно бы согласилось что-то рассказать, несмотря на столь продолжительное молчание.       — Вот как.       — Могу теперь поинтересоваться я? — вперёд Бахта спросила девушка-свет, переняв его стремление.       — Конечно, зеркальце.       — Как мы попадём обратно в мир живых?       — В этом вам поможет страж.       Ночь, повернувшись полубоком, указала на старика в лодке, отправившего мощным ударом весла голубо-белую душу в полёт. Артур вытянул шею, чтобы за Ночью разглядеть их провожатого, и недовольно скривился тут же, как увидел его.       — О, — только и произнесла Айла.       Ночь повернулась к лодочнику полностью.       — Страж.       — Да, Древняя? — подобострастно опустился на одно колено он.       — Отправишь их наверх.       Не дождавшись ни согласия, ни отказа, она снова обратилась к Айле:       — Объяснишь человеку потом.       Та кивнула. Ночь посмотрела на Бахта и предостерегающе сказала:       — Помни о своём обещании, возничий.       — Разумеется.       Затем она ушла. Больше было похоже, что она пропала, растворившись в пространстве, однако можно было краем глаза уловить колыхающуюся ткань неба. Артур опустил руку, повёл левым плечом так, будто оно затекло.       — Что с плечом? — поинтересовалась Айла, пока лодочник, посматривая на водопад, стал подплывать ближе.       — Что, не спросила у Ночи? — съязвил Артур.       — А должна была? — удивилась в ответ она.       Бахту тоже было интересно, почему его на первый взгляд целая рука не работала, но он решил об этом не говорить. Артур слишком резко реагировал на вопрос. Может, что-то серьёзное или неизвестное, в других случаях реакция у людей не столь выраженная.       — Раз вы там устраивали посиделки, могла бы поинтересоваться.       — Так сложно ответить?       — А тебе всё на свете знать нужно?       Лодка причалила. Страж пригласил их на борт, поторопил. Они в три прыжка переместились на просторное длинное судно. Оно было намного больше, чем корабль, тянущий за собой Солнце, но Бахт, вопреки собственным верованиям в то, что он не окрашивает эмоционально прошлое, почувствовал, как его накрывает беспомощность и страх. Страж был похож на брата в таком окружении, и, уловив суровость его голоса и взгляда, Бахт снова почувствовал себя маленьким Хуррамом, которого отчитывают за промах. Страж говорил. Наверняка что-то важное, не имеющее ничего общего с неправильными вопросами, ночью и тьмой. Вернее, может, и имеющими, но здесь Ночь уважалась, а тьма выходила за рамки обычного отношения. Они не считались табу в разговоре. И всё же ничего Бахт не мог с собой поделать.       — Ты в порядке?       Он вздрогнул от прикосновения. Девушка-свет выглядела обеспокоенной и отдёрнула руку, как только поняла, что внимание Бахта вернулось к настоящему времени.       — Да в порядке он, пошли уже! — ответил Артур. Бахт только попробовал ободряюще улыбнуться и кивнул. Судя по взглядам, вышло неубедительно.       — У нас есть важное дело, — тогда сказал он. Светлячки, выбравшиеся из фонарей, подлетели ближе под недовольное ворчание лодочника. У Бахта по спине пробежали мурашки от воспоминаний. — И оно срочное.       Он надеялся, что получилось не слишком отчаянно. Судя по реакции девушки-света, всё же нет. Хотя она была проницательнее остальных пассажиров.       — Ребёнок Солнца прав, — сказал страж и вытянул над поверхностью воды весло, словно для прогулки по доске. — Быстрее.       Артур запрыгнул первым и, шатаясь, прошёл до конца. Страж сначала приспустил доску ниже к воде, вызвав возмущение земного принца, и мощным движением подбросил его вверх. От него осталось только пустое место.       — Давай ты дальше, — сказала девушка-свет.       — Хорошо, — благодарно ответил Бахт. Светлячки расстроенно кружили вокруг, спрашивая, когда он вернётся. Вместо ответа возничий Солнца попросил их вернуться в фонари и старательно освещать путь душам — вдруг он будет среди них через какое-то время? Им тогда понадобится всё мастерство, чтобы его поприветствовать. Затем он проделал тот же путь, что и Артур, стараясь отогнать подальше образ брата и его жгучий холодным пламенем гнев.       Айла поёжилась вместо улетевшего вверх Бахта. Что бы он ни вспомнил, это было намного страшнее пережитых мучений в Империи. Что бы он ни воспроизвёл в памяти, делать этого было не нужно. Ей необходимо, чтобы Бахт был в стабильном состоянии. Чтобы он мог сразиться со змеем и не дать умереть ей при этом. Чтобы он облегчил вечность Ночи.       Или это нужно было не ей, а стражу.       — Давай, маленькая, твоя очередь, — сказал он. Айла кивнула. Дерево весла было гладкое и холодное, но не скользящее. Её качнули вниз и подкинули высоко. Настолько высоко, что Айла за секунду увидела водопад, границу между Землёй и Небом, щель и мощную, но степенную реку. А затем река её поглотила.