Глава 1

                    Хуа Мэй впервые увидела его за семь лет до событий, обративших её размеренную, полную рутины жизнь в пепел.       Тем вечером император Сяо И устроил праздник в честь двадцатилетия принца Сяо Ляна. Пускай принц и не был сыном императрицы, но все же оставался одним из возможных наследников трона Шэн, потому торжество отмечали с соответствующим размахом. Хуа Мэй, будучи обычной дворовой девушкой, никогда не оказалась бы во дворце, если бы не воля случая, по которой Цзя Хуэй, личная служанка госпожи Е Бинчан, повредила лодыжку и не смогла сопровождать её.       Среди прислуги семьи Е судачили, что к травме Цзя Хуэй имеет некое отношение третья госпожа — будто бы любимица своих отца и бабушки намеренно подстроила все так, чтобы старшая сестра отправилась на праздник в одиночестве и прислуживала себе сама. Даже если третья госпожа в самом деле планировала нечто подобное, Е Бинчан была не горда и не посчитала, что уронит свое достоинство, если возьмет спутницей невышколенную девушку с кухни. Хуа Мэй искренне старалась оправдать доверие, хотя и не разделяла всеобщего мнения о кротости и добродетельности барышни.       Избежать этого заблуждения ей помогло то обстоятельство, о котором она молчала всю свою жизнь. Хуа Мэй никому не могла рассказать о том, что перерождение не избавило её от памяти предыдущего воплощения и ей известно будущее, уготованное этому миру.       Когда-то Хуа Мэй вела обычную жизнь: училась, работала, встречалась с друзьями, взахлеб читала новеллы и запоем смотрела дорамы — теперь эта жизнь казалась невообразимо далекой, и она забылась бы, не родись девушка заново в мире, пугающе знакомом и обреченном. К счастью, память Хуа Мэй не сохранила четких воспоминаний о смерти, лишь вспышки отдельных моментов — перед внутренним взором всплывали лишь стена пламени, финальные титры дорамы, прыгнувший на стол любимый белый кот, опрокинутый стакан воды, искра, замыкание — но за ней не последовало ни темноты, ни мелькающих перед глазами сцен прожитой жизни. Хуа Мэй закрыла глаза, а открыла их в доме, охваченном огнем, — но доме другом, и сама она изменилась.       Хуа Мэй родилась в маленькой деревне — посреди ночи, в грозу. Молнии били так часто, что от вспышек невозможно было держать открытыми глаза, а уши болели от треска и грохота. Одна попала в пристройку дома, где мучилась роженица, — пламя занялось за считанные секунды и перекинулось на дом. Дети выбежали на улицу, где разбушевался ветер, а отец семейства бросился спасать жену. Женщину удалось вынести и укрыть под навесом в стороне от пожарища, и она вскоре разрешилась от бремени, но, увы, до рассвета не дожила — надышалась дымом и ослабла.       Отец, должно быть, хотел утопить новорожденную, унесшую жизнь супруги, но сдержался, лишь имя дал «Мэй» — «уголь». Уже тогда Хуа Мэй, едва осознавшая себя в этой новой жизни и силящаяся понять, почему не потеряла память о прежней, тоскливо подумала, что только шичэнь назад закончила смотреть дораму с аналогичным сюжетным поворотом.       Детство Хуа Мэй не было счастливым, но и совсем уж плохим его назвать было нельзя. С отцом и старшими братьями ей пришлось распрощаться в двенадцать лет, когда она сбежала из дома после того, как подслушала разговор отца с мадам дома увеселений из ближайшего мелкого городка. Хуа Мэй, конечно, была благодарна, что её не утопили, как котенка, сразу после рождения, но приносить отцу достаток, будучи торговкой весной в публичном доме, не собиралась.       Юной девочке было опасно путешествовать в одиночку, поэтому на первое время она напросилась к одинокой старушке в отдаленной от прежнего дома деревне и помогала ей, чем могла. Старушка была к ней добра и многому научила, чего не могли ей дать отец и братья — Хуа Мэй неплохо умела дать обидчику в челюсть и имела базовые представления о кулинарии, но вот с вышивкой и шитьем дела обстояли плачевно. Тогда же, слушая рассказы старушки и деревенских жителей, она и узнала больше о мире, в котором родилась.       Первым, что её насторожило, стало то, что деревня, как выяснилось, находилась у самой границы между империями Шэн и Цзин. Память замигала красными тревожными огнями, но Хуа Мэй, больше двенадцати лет не имевшая доступа к ноутбуку и интернету, просто не смогла сразу вспомнить, что её так обеспокоило.       Ситуация прояснилась пару лет спустя, когда внезапный набег на деревню заставил немногочисленных уцелевших жителей броситься бежать ближе к расположению войск Шэн — под защиту крепости на перевале Цзя, где атаку преследователей отбил совсем еще юный, но многообещающий генерал Е.       Шэн, Цзин, перевал Цзя, генерал Е — именно тогда картина происходящего окончательно сложилась в голове Хуа Мэй, и тогда же она впервые в этой жизни по-настоящему пришла в отчаяние. Шансов не попасть под раздачу просто не было; даже живи она тихой и непримечательной жизнью в окраинной деревеньке, конфликт империй сметет её, будто её никогда не существовало. Одно сомнительное благо — будучи смертной, пятьсот лет до уничтожения мира богом демонов она не проживет.       Впрочем, судьба вдруг коварно усмехнулась и заново разложила карты.       Е Цинъюй, как и помнилось по дораме, был человеком гиперответственным, а потому всей душой радел за тех, кого спас. Вскоре его стараниями дети были пристроены в приюты подальше от границ, взрослым нашлось место для работы, а одной молодой девушке, без семьи и опекунов, выпала участь переехать в столицу Шэн, ни много ни мало — в дом генерала Е Сяо, в качестве служанки.       Так, волей случая оказавшись в эпицентре грядущих событий, Хуа Мэй выполняла свои рутинные обязанности на протяжении нескольких лет, пока очередной случай не забросил её во дворец.       Несмотря на то, что Е Бинчан вела себя исключительно доброжелательно и скромно, Хуа Мэй, по мере сил восстановившая в памяти ход событий в дораме, не могла выбросить из головы двойное дно натуры молодой госпожи, поэтому, в отличие от Цзя Хуэй, не следовала за той по пятам, дыша в спину. Е Бинчан, казалось, не возражала, если служанка не будет стоять у неё над душой, пока она сама строит глазки принцу Сяо Линю. Хуа Мэй могла только молча посочувствовать ему, но влезать между этими двумя было бы последней глупостью в её жизни — в особенности потому, что третья госпожа, и без того не отличающаяся адекватностью, рядом с этим принцем окончательно теряла голову и превращалась из стервы в настоящую мегеру.       Хуа Мэй не отходила далеко от госпожи, держа её в поле зрения, но искала немного уединения; было некомфортно находиться среди толпы и словно бы вне её, когда окружающие господа скользят по ней взглядом и смотрят сквозь неё. Тогда она и услышала женские крики, отчаянные и не такие уж и громкие, будто женщина и не ждала, что её голос будет услышан:       — Принц!.. Принц… Прошу, перестаньте!..       Хуа Мэй обернулась на веселящихся гостей, но никто и ухом не повел. Нормально ли то, что во дворце не реагируют на зов о помощи?.. Как бы то ни было, она не дала себе времени подумать об этом, устремившись на затихающий голос.       Не прошла она и дюжины шагов, как ей настречу вышли трое молодых господ, смеющихся и строящих гримасы, словно пародируя кого-то. Склонив голову в приветствии, Хуа Мэй проскочила мимо них и завернула за угол. Там вполголоса причитала женщина с заплетенными в причудливые косы волосами, и у стены, прислонившись к ней обтянутой тонким вытертым ханьфу спиной, сидел юноша, частично прикрывавший лицо рукой. На звук шагов он повернулся, и свет упал на него; у Хуа Мэй перехватило дыхание.       Она не искала намеренно Таньтай Цзиня, но это, без сомнения, был именно он. В сердце разгорелся огонек сочувствия; зная о том, как обращались с ним с самого его рождения, Хуа Мэй не могла не думать, что в таком положении любой бы стал демоном, будь у него хоть какая сущность. Выглядел он лишь немного иначе, чем сохранила её память, ему сейчас, должно быть, не было и двадцати.       Стряхнув оцепенение, охватившее её под немигающим взором глаз принца-заложника, Хуа Мэй поспешно склонилась в глубоком поклоне:       — Ваше Высочество.       Осмелившись поднять взгляд, она увидела, что Таньтай Цзинь выглядит самую малость опешившим… Что, наверное, не должно было так её удивлять, в конце концов, уважение на грани со страхом к нему проявляла только няня. Как же её звали?.. Нин… нет, Ин. Ин Синь.       Выпрямившись, Хуа Мэй нервно закусила губу. Что она может сделать для Таньтай Цзиня? Слова тут бесполезны, да и что сказать? Что его подчиненное положение не навсегда? Что боли в его жизни однажды не будет? Что за глупость, в самом деле! Ведь даже когда он станет императором Цзин, в его жизнь вотрется Ли Сусу, которая, завернувшись во флаг своей миссии по спасению мира, разобьет ему сердце. Буквально.       Вздрогнув от неожиданной догадки, Хуа Мэй поспешно и немного неловко достала из привязанного к поясу мешочка небольшой флакон. Бывало, после долгой стирки или мытья посуды после приемов гостей в генеральском доме её руки нуждались в заживлении мелких трещинок и, по счастью, госпожа Е, мать генерала Е Сяо, следила за тем, чтобы у прислуги были лекарства и хозяйские вещи вдруг не пострадали, если у кого-то кровоточат пальцы.       — Прошу, возьмите, — пробормотала Хуа Мэй. — Поможет от ран.       Принц-заложник не отреагировал никак, а вот Ин Синь бросилась вперед, хватая флакон и с благодарным поклоном прижимая его к груди.       Не найдя, что сказать, и чувствуя себя неуютно, потому что принц, кажется, так ни разу и не моргнул, глядя на неё, Хуа Мэй еще раз поклонилась и поспешно ушла. До самого поворота ей казалось, что темные глаза буравят дыру между её лопатками.       Эта встреча с Таньтай Цзинем была первой — и единственной на ближайшие семь лет.       Впоследствии Хуа Мэй замечала, как события развиваются в направлении знакомого сюжета. Одержимость Е Сиу принцем Сяо Линем в столице не обсуждал только ленивый, как и то, что оный принц отдавал явное предпочтение старшей сестре, благодетельной скромнице Е Бинчан. Та же, в свою очередь, прикладывала все возможные усилия, чтобы сохранить его внимание прикованным к себе.       А потом… на всю столицу прогремел неимоверный скандал — любимая дочка генерала Е спьяну переспала во дворце с принцем-заложником. Репутация семьи Е не пошатнулась лишь благодаря заслугам перед империей и тому, что император даровал брак обоим участникам позорного инцидента.       Таньтай Цзиня привезли в дом семьи Е в начале осени.       Непогода в том году пришла рано; было промозгло и сыро, но, похоже, никому не было дела до принца, откровенно замерзающего в тонкой одежде, не предназначенной для такой погоды. Ближе к сумеркам разразился ливень, но обозленная нежеланной свадьбой Е Сиу не впустила новоявленного мужа в покои, и тот остался снаружи, промокший и продрогший. Никто не вмешивался, его словно бы не замечали; впрочем, за годы жизни в этом поместье Хуа Мэй усвоила, что против прихотей третьей госпожи здесь не идут. Вмешательство было возможно лишь со стороны её бабушки и отца, но те слишком потакали любимице, чтобы озаботиться состоянием здоровья заложника.       Хуа Мэй готова была локти кусать от досады. Неужели то, что он родом из Цзин, позволяет здешним жителям и вовсе за человека его не держать?.. Увести принца было некуда. Прислуга слишком боится Е Сиу и не рискнет навлечь на себя её гнев, а хозяйственные постройки все под замками, ключи от которых у старших слуг. Мысленно желая Е Сиу заплатить по кармическому счету, Хуа Мэй выскользнула из общей спальни кухарок и прачек и, съежившись от пробравшегося под одежду холода, перебежала через двор — прямиком к принцу, и, встав рядом, раскрыла промасленный зонт.       Зонт был невелик, на двоих человек его было мало, и на плечи капала вода, но это было намного лучше, чем стоять совсем без него. Нахохлившись, как озябший воробей, Хуа Мэй сжала побелевшие пальцы вокруг ручки, чувствуя, как начинают гореть уши от этого жутковатого немигающего взгляда. Как человек может столько времени не моргать?..       Он так смотрит, потому что она единственная, кто проявил хоть какое-то участие, или потому что узнал девушку, которую видел раз в жизни семь лет назад? Едва ли. Пусть Хуа Мэй почти не изменилась с тех пор, с чего бы Таньтай Цзиню её помнить? Её появление рядом с ним — капля в море взаимодействий с другими людьми.       — Зачем ты это делаешь?       Вопрос застал Хуа Мэй врасплох. Она повернула голову к Таньтай Цзиню, глядящему на неё с таким выражением… будто хотел бы взглянуть на её мозг и поворошить мысли. Ну, такой исследовательский интерес истинного ученого. Она нервно сглотнула. Можно уменьшить интенсивность жуткости во взгляде?..       — А что думает Ваше Высочество?       — Люди не делают ничего без причины. Тебе что-то нужно, но мне нечего тебе дать, — почти скучающе отозвался Таньтай Цзинь.       На долю секунды Хуа Мэй хотела возмутиться, но так и не смогла.       — Разве у тех, кто причиняет вам боль, есть причина это делать? — вырвалось у неё. — Почему у меня должна быть причина для сострадания?       — Что такое сострадание?       Стойте!.. Остановите мир, Хуа Мэй нужна пауза! Да, она помнила, что Таньтай Цзинь незнаком с понятием достоинства, а о многих чувствах слышал только их названия, но… одно дело смотреть дораму в обнимку с кружкой чая, под пледом и сопереживать несчастной судьбе принца-заложника, и совсем другое — оказаться рядом с ним по-настоящему и быть той, кому он задаст этот обезоруживающий своей простотой и одновременной сложностью вопрос.       — Сострадать… значит разделять чьи-то чувства, — пробормотала Хуа Мэй. — Проявлять понимание. Стараться… стараться утешить.       — Я ничего не чувствую. Что ты разделяешь? — снова огорошил Таньтай Цзинь.       — Ну, это не так, — позволила себе улыбнуться уголком губ Хуа Мэй. — Разве вам не обидно? Разве не грустно? Даже если… апчхи!.. — она поспешно прижала к лицу рукав, заглушая чихание. — Даже если вы не можете определить эти чувства, потому что не знаете, как их отличить друг от друга… разве вам не холодно?       Таньтай Цзинь по-птичьи склонил голову набок. Против этого возражений он явно не имел.       — И зачем ты делишь холод со мной? Что в этом меня утешит?       Логичный вопрос, конечно. И он даже звучал бы нормально, задай его трехлетний ребенок, но Хуа Мэй пришлось сделать скидку на то, что эмпатия потенциального бога демонов сведена злой сущностью к нулю.       — Хотя бы… апчхи!.. чтобы вам стало легче от мысли, что не вам одному плохо, — снова чихнув, проворчала Хуа Мэй и, лишь через мгновение осознав сказанное, замерла. Эдак никакого демона не понадобится, она сама Таньтай Цзиня плохому научит!..       Тот, кажется, удивился.       — Почему мне должно стать легче от этого?       — Не должно! — торопливо возразила Хуа Мэй. — Я хотела сказать, что трудности легче переносить не в одиночку.       — И что в этом полезно тебе?       И вот они снова пришли к тому, с чего начали. Хуа Мэй уже втянула воздух для нового витка объяснений, как едва не закашлялась, услышав:       — Ты заболеваешь.       Она по-совиному моргнула, осознавая слова Таньтай Цзиня и уставясь на него так, словно впервые увидела.       — Что? — нахмурился он.       — Ваше Высочество… — Хуа Мэй слабо улыбнулась. — Вы умеете проявлять участие.       Выражение лица Таньтай Цзиня стало сложноопределимым.       — Нет, — помедлив, покачал он головой. — Это наблюдение.       — Верно, — согласилась Хуа Мэй. — Но вы могли не придать ему значения. И все же… вы обратили на это внимание.       — Тогда почему ты тут стоишь? — терпение Таньтай Цзиня явно порядочно истощилось.       — Потому что я тоже проявляю участие, — в противовес ему очень терпеливо ответила Хуа Мэй.       Он секунду сверлил её взглядом, потом прикрыл глаза и медленно выдохнул. Похоже, понимания не прибавилось.       — Я тебя помню, — вдруг сказал Таньтай Цзинь, распахивая глаза. — Семь лет назад… Это ты дала лекарство для моих травм. Зачем?       Хуа Мэй подавила вздох. Терпение, с Таньтай Цзинем только терпение и понимание. Это даже хорошо, что он так дотошен в своих расспросах. Это значит, что он вправду пытается понять.       — Вам было больно.       — И что?       — И я не смогла оставить это без внимания.       На лице Таньтай Цзиня отразилась напряженная работа мысли.       — Участие?.. — негромко, почти осторожно спросил он, будто проверяя догадку. — Это было… сострадание?       Хуа Мэй просияла.       — И какие чувства ты разделяла? Сейчас ты тоже мерзнешь, но тогда тебе не было больно.       Ох. Он снова зашел в тупик.       — Я не испытывала телесной боли, — подтвердила она, стараясь не терять зрительного контакта. — Но тогда мне хотелось… чем-то помочь вам, успокоить вашу боль, утешить обиду. Разделить чувства… не обязательно означает, что я буду испытывать то же, что и вы. Вы тоже можете разделить мои. Я хотела, чтобы вам стало лучше.       Таньтай Цзинь молчал довольно долго. Дождь барабанил по зонтику, стекал по спицам, заливая их плечи, и одежда противно липла к телу, а ветер заставлял мелко трястись, но холод отошел на второй план.       Наконец Таньтай Цзинь заговорил снова, его лицо исказилось в странном выражении, похожем на беспомощность:       — Я не понимаю. У тебя не было причины.       Хуа Мэй тихо вздохнула и решила, что лучше не давить. Уроки эмпатии — это хорошо, но всего должно быть в меру.       — Ничего страшного, если вы сейчас не понимаете. Участие — само по себе причина, испытывая его, однажды вы сможете понять.       На это Таньтай Цзинь промолчал и, нахмурившись, уставился в сторону сада. Хуа Мэй больше не заговаривала с ним; не только потому, что несловоохотливый принц вряд ли поддержал бы беседу, но и потому что зуб на зуб от холода не попадал.       К рассвету она едва держалась на окоченевших ногах. Пальцы, сжимавшие ручку зонта, нестерпимо болели, и Хуа Мэй уже с тоской и содроганием думала о предстоящей стирке и своем состоянии после неё, но сдаваться не собиралась. Она уйдет только после того, как Таньтай Цзиня пустят в дом.       На посеревшем небе появился пыльно-розовый мазок восхода, когда сильный порыв ветра заставил её пошатнуться. Застывшее тело отказывалось повиноваться, и равновесие подвело Хуа Мэй. Мысленно она уже приготовилась к унизительному падению, но на локте сомкнулась цепкая хватка. Таньтай Цзинь смотрел на неё без всякого выражения, но пальцы не разжимал.       — Ты глупая, — констатировал он, чуть приподнимая бровь. — Ты не выдерживаешь, но упираешься.       — Вы хотите остаться в одиночестве? — не вытерпела Хуа Мэй.       Принц ответил не сразу.       — Ты могла бы, — помедлив, заговорил он, — быть этой ночью в тепле и спать, но стоишь здесь, зная, что твое тело слабое и ты заболеешь. Ты сказала, что проявила участие, но ты могла бы просто отдать мне зонт и уйти в дом. Это привело бы к тому же результату, но тебе не было бы сейчас плохо.       Он все это время размышлял об этом?..       — Отчасти вы правы, Ваше Высочество, но не в том, что это одно и то же, — вздохнула Хуа Мэй. — Я и вправду могла бы отдать вам зонт, но это не избавило бы вас от одиночества. Я хотела дать вам почувствовать, что вы не один. Что можете с кем-то поговорить в любую секунду.       — Я могу, — Таньтай Цзинь со значением посмотрел на прыгающую по карнизу дома ворону. Хуа Мэй натянуто улыбнулась.       — Я имела в виду, поговорить с человеком. Возможно, вам неинтересна моя компания, но это лучше, чем ничего, — по крайней мере, Хуа Мэй искренне на это надеялась.       Принц странно на неё посмотрел и снова впал в раздумья.       Е Сиу заспалась почти до полудня. К этому времени даже выдержка Таньтай Цзиня оказалась на волоске, а Хуа Мэй, презрев приличия, позволила себе опереться плечом о его плечо. Не похоже, чтобы замерзший до дробно стучащих зубов принц заметил произвол, он и сам завалился бы набок, если бы не сомнительная опора в лице сумасбродной служанки, проторчавшей с ним всю ночь под холодным дождем.       Хуа Мэй сдержала данное себе обещание и ушла только после того, как из покоев третьей госпожи послышался голос Чунь Тао, сообщившей, что госпожа требует Таньтай Цзиня к себе.       Нещадно болело все тело, но её обязанности и так долго ждали.       Весь день слуги на подворье только о том и судачили, что третья госпожа ненавидит навязанного супруга и, должно быть, будет довольна, если жизнь принца-заложника будет нелегкой. Заполучить благосклонность Е Сиу было заманчивой идеей для всех, и Хуа Мэй могла лишь досадливо шипеть сквозь зубы, но защитить принца от нападок ей одной было не под силу.       Что ж… по крайней мере, она может стоять рядом с ним.       

***

      Хуа Мэй все-таки заболела. Её состояние улучшилось лишь через две недели, и за это время в той же степени ухудшилось и без того плачевное положение Таньтай Цзиня. Почуяв, что третья госпожа будет вне себя от радости, если супруга унизят и втопчут в грязь, в поместье даже самый никчемный служка не стеснялся вытереть о принца-заложника ноги.       Несмотря на то, что Таньтай Цзинь, не имеющий в Шэн ничего, кроме крови императора Цзина, придающей ему политическую ценность, был введен в семью Е, даже у слуг условия жизни были лучше. Никто из господ не озаботился тем, что из дворца он привез с собой только скромный сверток с потрепанной одеждой и ему нечем было заменить пару истончившихся ханьфу, носимых попеременно. И даже если формально он мог поручить заботу о своей одежде прачкам, в действительности полностью обслуживал себя сам, пусть порой и неуклюже.       Хуа Мэй встретила его в пустующей прачечной, когда приволокла тюк постельного белья, ожидавшего её внимания. Таньтай Цзинь сосредоточенно возился по локоть в холодной воде, отстирывая несколько небольших пятнышек крови с рукавов снятого верхнего слоя — одного из всего лишь трех.       — Ваше Высочество, — Хуа Мэй поприветствовала его несмелой улыбкой, но он только глянул исподлобья и вернулся к своему делу.       С рукавом, помимо крови, было что-то не так, ткань как-то странно расползалась, и поняла причину Хуа Мэй, когда рассмотрела не слишком глубокий, но ощутимый порез на руке Таньтай Цзиня ближе к локтю. Рана выглядела так, словно он напоролся на гвоздь при падении. И все еще немного кровоточила — по мокрым рукам иногда стекали в воду розоватые капли.       — Ваше Высочество, кровь попадает на одежду, — выпалила она раньше, чем подумала, что он, вероятно, об этом знает.       Снова этот быстрый взгляд исподлобья. Что он значит?..       Нет, смотреть на это невозможно.       — Позвольте мне, — не вытерпела Хуа Мэй и, не дожидаясь ответа, выхватила ханьфу.       — Отдай, — нахмурился Таньтай Цзинь. Вид у него был возмущенно-недоверчивый.       — Смените воду, пожалуйста, — она прижала предмет одежды к себе, словно драгоценный нефрит, который у неё угрожают отнять.       Принц сверлил её своим — о, ужас, пусть он перестанет так делать! — немигающим взглядом с минуту, прежде чем неохотно уступил. Словно чувствуя, насколько не по себе девушке от такого пристального внимания, он не отрывал от неё глаз до тех пор, пока не заменил воду. Прихватив кусочек мыльного корня, Хуа Мэй споро принялась отстирывать тонкую ткань рукава. Когда пятна выцвели почти полностью, она заметила вслух:       — Такую дыру не заштопать… ткань разлезется.       Таньтай Цзинь долго молчал, поэтому она подняла голову, чтобы увидеть уже знакомое выражение хмурой растерянности.       — Другого нет, — наконец рублено сказал он, закрываясь.       Хуа Мэй прикусила кончик языка, осознавая глупость своего замечания.       — Ну… — она прочистила горло. — Если очень захотеть и постараться, возможно все.       Принц вряд ли был тронут её лучезарной улыбкой, но не стал возражать, когда она попросила его дождаться, пока она закончит с бельем, а его ханьфу высохнет.       Когда, наконец, последняя простыня была выполоскана в чистой воде, Хуа Мэй, потирая ноющие руки, присела напротив принца и развязала мешочек со швейными принадлежностями, который всегда держала под рукой.       — Ты дашь мне нитки? — уточнил Таньтай Цзинь, внимательно наблюдая за ней. Хуа Мэй пару раз бестолково хлопнула ресницами.       — Вы умеете шить?       Вместо ответа он потянул тот слой, что еще был на нем, показывая некогда разошедшийся шов, ныне прихваченный неумелыми довольно крупными стежками.       — Я научу вас, как правильно зашивать швы, — не отрывая взгляда от грубой работы, проговорила она. — А эту дыру заштопаю сама, тут придется приложить воображение.       В конце концов, повертев порванный рукав перед глазами так и эдак, Хуа Мэй сосредоточенно прикусила губу и принялась за мелкую вышивку, призванную закрыть собой прореху. Медленно, но верно из-под её рук выходила вязь аккуратных листиков, и Таньтай Цзинь, как ей показалось, заинтересованно наклонился вперед.       — Что это?       — Мелисса, — улыбнулась Хуа Мэй. — Эта служанка не очень хорошо разбирается в языке цветов, но знает, что мелисса означает взаимопонимание… и симпатию.       — Я тебя все еще не понимаю, — резковато отозвался принц. Она усмехнулась.       — Тогда считайте это не данностью, а пожеланием на будущее.       Он только непонятно хмыкнул, но за вышивкой следил с повышенной внимательностью.              В следующий раз они встретились на кухне. Его появление там оказалось обусловлено тем, что третья госпожа запретила супругу есть с хозяйской семьей и отослала к слугам. Узнав об этом, Хуа Мэй посчитала не зазорным незаметно припрятать пару кусочков любимых блюд Е Сиу, чтобы позже отдать их Таньтай Цзиню.       Впервые обнаружив перед собой протянутый маленький сверток с обедом, он смерил её уже привычным недоверчивым взглядом.       — Что это?       — Еда, — терпеливо ответила Хуа Мэй. — Хозяева и слуги питаются по-разному. Вашему Высочеству не по статусу делить пищу с прислугой. Пусть это немного, но я собрала для вас более подходящий обед. Вам нужно хорошо питаться, — не удержалась она от вздоха, скользнув взглядом по его фигуре.       — Какая разница, что есть, если нужно выжить? — тон его был холоден.       — Здесь… пожалуй, вы правы. Но когда есть выбор, почему бы не позволить себе что-то получше? — риторически спросила Хуа Мэй и резво впихнула ему в руки сверток. — Надеюсь, вам придется по вкусу.       И поспешила убежать, пока не услышала очередной простой-сложный вопрос.              Еда была не единственным, в чем остро нуждался Таньтай Цзинь, живя в доме семьи Е. Не менее необходимыми оказались и лекарства. Выдержка принца была каменной; если бы какой-то дюжий слуга с конюшни не оттолкнул его с дороги и он не ударился бы спиной о стену и не издал сдавленный стон, Хуа Мэй и не узнала бы, что третья госпожа завела ежевечерний ритуал с избиением мужа плетью.       — Живодерка, чтоб ей всю ночь икалось, — чертыхалась Хуа Мэй, утаскивая Таньтай Цзиня за многострадальный рукав в пустующий сарай в восточной части поместья. Сарай изначально предназначался для хранения дров, но расположен был крайне неудачно — все, что оказывалось там, отсыревало за пару ночей. Его держали неиспользуемым и запертым до появления принца-заложника; после, словно в насмешку, замок сняли, и если третья госпожа была в настроении выгнать мужа на ночь из дома, ему оставалось пойти только туда.       О том, что Таньтай Цзинь обосновался там, Хуа Мэй тоже узнала случайно. В восточную часть поместья её завела необходимость припрятать очередной обед для принца — там проще было недолго передержать что-то неучтенное, чем рисковать, пряча что-то в общей комнате прислуги. Её удивление, когда в обычно пустом сарае обнаружился Таньтай Цзинь, было немалым и выраженным нецензурно, из-за чего после она долго смущалась и извинялась. Принц при этом казался почти позабавленным её реакцией.       Теперь, однако, было не до смеха. Плотно притворив дверь сарая и на всякий случай подперев её потемневшей от влаги и времени доской, Хуа Мэй достала из рукава тщательно сэкономленную на собственных руках баночку с заживляющей мазью. Стащить немного еды — это одно, а украсть лекарства в поместье было невозможно, за ними велся строжайший учет. Покинуть же подворье, не сопровождая госпожу, она так просто не могла, тем более, все знали, что в городе ей навещать некого.       — Позвольте смазать повреждения, Ваше Высочество, — заговорила она серьезно, в душе обмирая от смущения, вызванного ситуацией.       Таньтай Цзинь моментально насторожился, встопорщил метафорические перышки.       — Я сам, — заявил бескомпромиссно.       — Я, безусловно, верю в вашу гибкость, но вы не сможете позаботиться должным образом о своей спине. Должно быть, вам и просто стоять прямо больно, — не поддалась Хуа Мэй. — Пожалуйста, разрешите мне помочь.       — Раньше ты не особо спрашивала дозволения, — прищурился Таньтай Цзинь, но девушка не стушевалась.       — Одно дело накормить вас или зашить вашу одежду, и совсем другое — прикоснуться, оказаться в вашем личном пространстве.       Ответ, точнее, вопрос последовал незамедлительно:       — Что такое личное пространство?       Хуа Мэй как никогда остро ощутила свою беспомощность.       — Это… дистанция, ближе которой люди обычно не подпускают к себе тех, кому не доверяют. Разве, когда кто-то оказывается близко к вам и выражает намерение дотронуться, вы не испытываете желания уклониться?       Таньтай Цзинь, помедлив, кивнул.       — Это ощущение означает, что кто-то нежеланно вторгся в ваше личное пространство. Поэтому я и спрашиваю разрешения. Готовы ли вы позволить мне настолько приблизиться, чтобы помочь вам?       — Я доверяю тебе? — вдруг спросил принц со сложным, несколько озадаченным выражением лица. Хуа Мэй секунду просто смотрела на него, пытаясь осмыслить услышанное.       — Я… не знаю, Ваше Высочество. Ответ на этот вопрос вы можете дать себе только сами.       — Ты сказала, что в личное пространство пускают тех, кому доверяют. Как мне понять, что я доверяю тебе?       Если бы существовал способ извлечь злую сущность без шипов и разбитого сердца, Хуа Мэй сделала бы это прямо сейчас, потому что способность различать эмоции у принца отсутствовала напрочь.       — Люди могут ощущать это по-разному, — вздохнула она, медленно поднимая руку. — Захочется ли вам отшатнуться, если я поднесу руку к вашему лицу?       Таньтай Цзинь внимательно смотрел на её подрагивающие пальцы, приблизившиеся и замершие в паре цуней от его щеки. Смотрел с небольшим любопытством, но даже не попытался отклониться.       — Ожидаете ли вы боли от моего прикосновения?       Пальцы дрогнули, едва ощутимо мазнув по щеке. Принц сморгнул, однако по-прежнему был спокоен.       — Подозреваете ли вы подвох в моих поступках по отношению к вам?       Он, казалось, всерьез задумался.       — Я не вижу рациональных причин твоим действиям.       — В том-то и дело, Ваше Высочество, — улыбнулась Хуа Мэй. — Чувства нерациональны. Нередко они могут идти вразрез с логикой.       — Но… — он слегка свел брови. — До сих пор ты не сделала ничего, что навредило бы мне. Ты улучшала условия моей жизни, даже если это было в ущерб тебе.       Хуа Мэй обрадовалась бы такой оценке, если бы не помнила о том, как, согласно дораме, поступили с Таньтай Цзинем его няни Лань Ань и Ин Синь. Ей не хотелось, чтобы он отождествлял её с ними и закономерно ожидал предательства.       — Достаточно ли этого, чтобы позволить мне обработать ваши раны? — тихо спросила она.       Таньтай Цзинь поразмыслил еще немного и, наконец, кивнул. Дождавшись, когда он сядет на брошенную в сарае лавку со следами нацарапанных на ней рисунков — должно быть, кто-то из молодых господ в детстве баловался, Хуа Мэй зашла ему за спину и, мучительно покраснев, севшим почти до шепота голосом попросила:       — Спустите… спустите ханьфу с плеч.       Возможно, в прошлой жизни похожая ситуация не показалась бы ей настолько смущающей — неловкой, да, пожалуй, но не такой стыдной. Однако с тех пор прошло немало времени, она повзрослела заново в новой реальности с этими условностями, и теперь не могла отделаться от засевших в голове правил приличия, вопивших на разные лады, что она тут собирается трогать чужого мужа, будучи сама незамужней девицей.       Когда Таньтай Цзинь перебросил волосы через плечо, а ткань стала медленно сползать, открывая основание шеи и плечи, Хуа Мэй в душе завопила: «И как на тебя Е Сиу без афродизиака не накинулась?! Соблазнитель! Искуситель! Демон… инкуб, вот!» Однако вид открывшихся глазам припухших багровых полос, пересекающих спину, отрезвил её и заставил вернуться к исключительно благопристойному мышлению доморощенного целителя.       Напряженно нахмурившись, Хуа Мэй открыла баночку, зачерпнула немного мази кончиками пальцев и осторожно коснулась одного из верхних рубцов, почти невесомо распределяя лекарство. Таньтай Цзинь, стоило ей дотронуться, мелко вздрогнул и чуть подался вперед, но сразу замер. Хуа Мэй подумала, что ненароком сделала ему больно и легко подула, не замечая чужого углубившегося дыхания.       Дело спорилось. Таньтай Цзинь сидел прямой, как статуя, лишь чуть склонившись; он прикрыл глаза и единственным доказательством того, что он не нефритовое изваяние, были вздымающаяся грудная клетка да трепещущие ресницы. Хуа Мэй, в противовес ему, почти не дышала и чувствовала, как горят щеки и уши.       — Готово, — прочистив горло, проговорила она. — Можешь… можете одеться.       Пока ханьфу с тихим шелестом возвращалось на положенное место, Хуа Мэй усердно смотрела в сторону, преувеличенно сосредоточенно закупоривая баночку с мазью.       — Тебе жарко? — Таньтай Цзинь, повернувшись к ней, склонил голову набок и разглядывал покрасневшее лицо девушки.       — Да, что-то тут душновато, — пробормотала она, и её словам подтверждающе вторил свистящий из-под двери сквозняк. Принц, если и не поверил (что, скорее всего, так и было), виду не подал.       Таньтай Цзиня занимало другое. Прежде, до своего предательства и сумасшествия, Ин Синь была той, кто помогал ему обрабатывать раны, полученные после избиений. Она никогда не вела себя так, как эта служанка. Ин Синь всегда опускала голову так, что подбородок упорно тянулся к груди, смотрела пугливо из-под нервно изломанных бровей, прикасалась лишь через ткань, которой стирала кровь, и такими отрывистыми движениями, будто боялась, что он её укусит, как бешеная собака. Он с самого детства видел, что она боялась его, пусть и не мог правильно истолковать её поведение, пока, наблюдая за другими людьми, не понял, что означают эти жесты. Боялась, а еще была так сильно обижена, что с радостью бы толкнула в руки убийцам, лишь бы те избавили её от обязанности быть рядом с ним.       Прикосновения этой девушки тоже были легкими, но то, как она дула на его скованную болью спину, напомнило ему подсмотренную много лет назад сцену, как императрица бережно дула на ранку маленькому Сяо Линю, упавшему в саду и рассадившему ладошку. Ин Синь тогда в ответ на его вопрос, зачем так делать, сказала, что мать принца заботится о нем и утешает. Таньтай Цзинь не стал спрашивать, почему она так не делает с ним.       Забота и утешение? Вот что дала ему эта служанка? И она не избегала его и не тяготилась его обществом, как Ин Синь. Это странно. Слишком непохоже на других. Непохоже даже на…       — Е Бинчан, — вырвалось у него.       — Ваше Высочество? — девушка воззрилась на него с самым непонимающим видом.       Он нетерпеливо встряхнул рукавом.       — То, что вы делаете, похоже на первый взгляд. Но ты отличаешься.       — Что… натолкнуло вас на эту мысль?       — Недавно во дворце, — Таньтай Цзинь нахмурился, вспоминая. — Я видел, как Сяо Линь накрыл её своим плащом, и она приняла его жест. Улыбалась ему и говорила так же… — он запнулся в попытке подобрать выражающие эмоции слова. — Тепло и дружелюбно?.. как со всеми остальными, даже… теплее. В другой раз я попробовал поступить так же, как Сяо Линь, но… она отступила и отказала мне. Я не понял, почему она это сделала.       О.       Хуа Мэй помнила эту сцену в дораме, как помнила и то, насколько ей было жаль Таньтай Цзиня, неспособного понять, отчего его отчуждали, и даже Е Бинчан, которая находила ласковое слово для нищих на улице, шарахнулась от него, будто от прокаженного.       Таньтай Цзинь смотрел на неё выжидающе, явно желая, чтобы она объяснила.       — Ваше Высочество… — Хуа Мэй нервно сцепила пальцы. — Точно знать о причинах своего поступка может только сама госпожа Е, но, возможно, дело в том, что она — дочь наложницы. Её статус шаткий. Она добра к людям, и люди платят ей похвалой и превознесением её достоинств. Принц Сяо Линь благосклонен к ней и проявляет знаки внимания, и это укрепляет её положение в высшем обществе. Но… вы заложник. Вы не можете дать ей ничего, что подарит ей то уважение, которое получает третья госпожа лишь за то, что родилась дочерью главной жены.       Хуа Мэй на самом деле не хотела развенчивать представления Таньтай Цзиня об одаривающей душевным теплом все живое Е Бинчан, но она также не могла просто смотреть, как его мучают противоречия и как он обманывается скрупулезно выстроенным образом, не умея различить в нем фальшь. Она также не сомневалась, что, возможно, когда-то Е Бинчан действительно была скромной и доброжелательной девочкой, но реальность собственного положения, пренебрежение старших, балующих одну только Е Сиу, и стерва-сестра, знающая самое больное место, убили всю ту невинность и чистоту, что однажды привлекла внимание Сяо Линя. Е Бинчан давно уже не та девочка. В нынешнее время её беспокоит только собственная устойчивость и статус.       Лицо Таньтай Цзиня на миг опустело. Спустя пару неровных вдохов он приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать, но передумал, сомкнул губы плотно. Нахмурился. Нервным жестом накрутил край рукава на пальцы.       — Так… — наконец заговорил он, глядя куда-то в пространство. — Она просто хочет быть такой же, как Е Сиу?       — Иметь то же положение, — слегка поправила Хуа Мэй, про себя подумав, что на самом-то деле обе сестры друг друга стоят. Просто одна стерва явная, а другая — скрытая.       — И она добра к Сяо Линю, потому что он может ей это дать?       — Не могу знать, — пожала плечами Хуа Мэй. — Думаю, он и сам ей нравится, но… его статус ей нравится тоже.       Таньтай Цзинь окинул себя взглядом и издал ироничный смешок.       — Понятно, — коротко произнес он, затем вдруг прищурился. — А ты? Разве ты не ищешь большего уважения? Разве близость к заложнику не ставит тебя в шаткое положение?       Хуа Мэй вскинула брови.       — О чем вы, Ваше Высочество? У этой служанки нет никакого положения. Простолюдинка с окраин империи, ни семьи, ни места, куда можно было бы вернуться, полжизни провела то кочуя, то работая там, где приютили. Я и так имею много: живу при хорошем поместье, есть крыша над головой, миска риса и пусть небольшое, но жалованье. Мне не светит высокое положение в обществе, не будет значимого статуса. Да и зачем? Я довольна тем, что есть, к тому же, на своем месте я могу чем-то помочь вам.       Таньтай Цзинь долго смотрел на неё оценивающим взглядом.       — Ты странная, — наконец заключил он.       Вдвойне странная, потому что Таньтай Цзинь не был слеп и видел, что другие слуги взгляда лишнего на него не бросят. Хотя по статусу они такие же, как она, никто не сделал и малой толики того, что делает она для него. Выходит, дело не в положении. В чем тогда?..       Хуа Мэй же молча приняла оценку принца. С его стороны, наверное, она действительно поступала нелогично. Таньтай Цзинь, за невозможностью понимать эмоциональные мотивы, греб всех под одну гребенку, и те, кто выделялся, немало его озадачивали, воспринимаясь как погрешность. На самом деле, принц уже проделал огромную работу над собой и своей способностью распознавать чувства и их влияние на поведение людей. Если он продолжит накапливать знания и опыт, возможно, когда-нибудь ему не придется задавать столько вопросов.       Но до тех пор… Хуа Мэй готова быть тем, кто даст ему ответы, как бы порой сложно это ни было.       

***

      О том разговоре Хуа Мэй вспомнила зимой, когда во дворце отмечали очередное важное для империи Шэн событие и семья Е была приглашена в полном составе. Разумеется, взять целую свиту прислуги было священным долгом каждого уважаемого человека; куда ни глянь, возле господ крутились по два-три служки, не считая дворцовых. Номинально слуга полагался и принцу-заложнику, но Ин Синь осталась в холодном дворце, обезумевшая, а из прислуги семейства Е только одной служанке из кухни и прачечной пришло в голову занять это место.       Другие смотрели на неё косо, шептались и тыкали пальцами, мол, ненормальная, эдак недолго и гнев третьей госпожи на себя навлечь, но Хуа Мэй, честно говоря, было наплевать, что Е Сиу может испортить ей жизнь. Хуже, чем Таньтай Цзиню, ей вряд ли будет.       Зато она никогда не забудет взгляд принца, когда тот узнал, что она станет его сопровождать. Таньтай Цзинь смотрел с легким любопытством, некоторой оценкой, заинтересованно — и чуть-чуть, самыми уголками губ улыбался. Вряд ли он радовался в полном смысле слова, но, по крайней мере, ощущал себя достаточно комфортно. Хуа Мэй показалось, что его настроение приблизилось к отметке — «доволен».       Они отделились от толпы немногим позже начала праздника; Таньтай Цзинь не испытывал желания находиться рядом с теми, кто презрительно смотрел на него, отворачивался или оскорблял, тонко или явно. Хуа Мэй спокойно шла в двух шагах за ним, ни о чем не спрашивая.       Маршрут вскоре стал узнаваем; Хуа Мэй удивленно заметила, что переходы ей знакомы — годы назад она бродила здесь и случайно вышла к принцу-заложнику. Таньтай Цзинь специально шел сюда? Или просто идет, куда глаза глядят?       Но спросить она не успела — из-за зарослей самшита в углу сада показалась компания молодых мужчин, направлявшихся прямо к ним.       — Заложник!       Еще только этот объемный силуэт царапнул память Хуа Мэй, но высокий тон неприятно пронзительного голоса моментально подсказал личность своего владельца. Принц Сяо Лян приблизился расхлябанно-пренебрежительной походкой, и при его телосложении это смотрелось так, что пингвин показался бы образчиком грации и изящества.       Его сопровождала троица молодых господ, чьи имена Хуа Мэй при всем желании бы не вспомнила, но неохотно поклонилась, помня о различии в статусах.       — Неужели заскучал по дворцу? — насмехался Сяо Лян. — В новой семье тебе не рады? Или ты, — маслянистый взгляд скосился на Хуа Мэй, и та задеревенела, лишь бы не передернуться от отвращения. — Решил уединиться со служанкой?       Его спутники загоготали, а Хуа Мэй стиснула покрепче зубы. Её не слишком трогало мимоходом брошенное оскорбление, но было обидно за Таньтай Цзиня. Он ведь ни к кому не лез, просто прогуливался вдалеке от людей… Ах, но, может, если не считать принца Ляна и его подельников людьми, тогда происходящее объяснимо.       — Е Сиу хорошенькая, но нрав у неё тяжелый, это все знают. Поди, не подпускает к себе, а? — принц Лян высоко хихикнул. — Вот и решил удовольствоваться тем, что подоступнее?       Он наклонился вбок, чтобы взглянуть на Хуа Мэй, и в этот же момент Таньтай Цзинь сделал небольшой, но отчетливый шаг в сторону, закрывая её собой.       На миг разыгрывающаяся сцена замерла и погрузилась в звенящую тишину.       Хуа Мэй пораженно уставилась в спину Таньтай Цзиня. Он… защищает её? Он, избегающий конфронтации и идущий по пути непротивления, чтобы не вызывать большей агрессии, встал между ней и обидчиками?       Судя по хищному блеску в глазах Сяо Ляна, он тоже заметил разницу с прежним поведением.       — Надо же! — он оглянулся на своих подпевал. — Заложник-то возомнил себя защитником!       Его следующее движение было на удивление быстрым, удар пришелся точно в скулу; рывок за жалобно треснувший ворот ханьфу, и Таньтай Цзинь оказался между двумя удерживающими его высокородными идиотами. Принц Лян, освободивший себе дорогу, посмеиваясь, в пару шагов приблизился к застывшей Хуа Мэй.       — Ничего особенного, миловидная — не больше, — протянул он и мазнул влажной ладонью по её щеке.       Тело среагировало быстрее разума; Хуа Мэй звонко и сильно шлепнула по наглой конечности, оставляя стремительно наливающийся краснотой отпечаток на пухлой тыльной стороне его ладони. Принц Лян затрясся всей своей рыхлой фигурой и побагровел от злости.       — Ты!.. Наглая девчонка, знаешь, на кого посмела поднять руку?!.       «На отъявленного мудака», — мысленно выпалила она, но в реальности не могла выдавить и жалкого писка из перехваченного горла. Все это не могло хорошо кончиться.       — Надо научить тебя манерам!       Третий спутник Сяо Ляна рванулся вперед, грубо хватая её за предплечье и нещадно встряхивая — так, что клацнули зубы. Хуа Мэй на мгновение зажмурилась и тут же судорожно дернулась, ощутив нехватку воздуха от внезапно приблизившегося массивного тела и отвратительную руку, скользнувшую в лиф её скромного платья. Пережатое горло будто распечатало, и в ушах засвербел собственный пронзительный крик.       Рука исчезла, и совпало это с множественным сердитым чириканьем стайки птиц, спикировавших с дерева, раскинувшего ветви над дорожкой. Яростно треща, сороки били крыльями и клювами; Сяо Лян и его подхалимы отпрянули, бестолково размахивая руками, ругались и проклинали чертовых птиц. Хуа Мэй не устояла на подогнувшихся ногах и осела на землю, стягивая ворот у горла и остекленевшими глазами глядя на пернатых заступниц.       — Мерзкие птицы! — верещал принц Лян. — Я прикажу срубить это дерево с их гнездами! Пошли отсюда!..       Отмахиваясь и прикрывая головы, они убежали в сад, откуда еще с минуту слышались их вопли и попытки оторваться от преследования.       Хуа Мэй неотрывно смотрела в гущу зарослей вечнозеленого самшита, толком их не видя, когда перед ней возникла протянутая ладонь.       — Вставай, — негромко донеслось сверху.       Бессознательно она уцепилась за руку и с трудом встала. Колени мелко дрожали, голос все еще не слушался, а в ушах звенело. Хуа Мэй с усилием подняла ставшую такой тяжелой голову и замерла, столкнувшись с внимательным взглядом темных глаз. Таньтай Цзинь ничего не спросил, но вопрос читался в пристальной сосредоточенности, в наклоне головы, и её вдруг затопило такой безграничной благодарностью, что в следующий миг она резко подалась вперед, обхватила его руками и прижалась щекой к его груди.       — Спасибо… ты, птицы, спасибо… — бессвязно шептала Хуа Мэй, запоздало расплакавшись. — Спасибо тебе…       Спустя, наверное, минуту тело в её цепких объятиях перестало ощущаться закаменевшим, на плечи едва ощутимо легли его ладони — и они так разительно отличались от тех, других, что девушка не сдержала новой волны слез.       — Ты… тебя не пугает, что я касаюсь?.. — раздалось над ухом.       Таньтай Цзинь ждал ответа. Он помнил, что Ин Синь стала шарахаться вообще от всех людей и любых прикосновений, и потому не был уверен, что объятия с ним уместны.       Хуа Мэй мелко помотала головой.       — М… нет… я тебя не боюсь, — проговорила она немного нечетко. — Спасибо…       — Почему ты решила, что это я? — тон был настолько деланно равнодушным, что сказал все лучше слов, а вернувшееся напряжение подсказало Хуа Мэй, что самое время искать хорошее оправдание.       — Осенью, — она шмыгнула носом. — Ты сказал, что можешь в любой момент поговорить хоть с птицами. Это можно было воспринять несерьезно, но… В империи Цзин живет племя Июэ. Все знают, что в племени есть те, кто способен понимать и управлять животными и птицами. Я подумала… может быть, кто-то из твоих предков мог бы происходить из Июэ.       Таньтай Цзинь немного расслабился, и Хуа Мэй незаметно перевела дыхание. Её осведомленность удалось прикрыть вполне очевидным объяснением.       — Это не напугало тебя? — прозвучало на грани шепота.       — Нет же, — снова мотнула головой Хуа Мэй. — Я благодарна тебе.       Сжав его в объятиях еще раз напоследок, она медленно отстранилась и вытерла лицо.       — Что тут плохого? Это удивительный дар.       Хуа Мэй все еще не полностью успокоилась, но нашла в себе силы тепло улыбнуться. Таньтай Цзинь заслуживал внимания и явных проявлений чувств, которые легко истолковать. Быть искренней и открытой — это самое меньшее, что она может для него сделать.       — Другие, видя, как я общаюсь с животными, называли меня странным и уродом, — тихо заметил он.       — Люди боятся того, чего не понимают. Но… от страшного ты защитил меня.       Как ни странно, необходимость объяснить Таньтай Цзиню что-то, связанное с пониманием чувств, восстановило самообладание Хуа Мэй намного лучше размеренного дыхания или любых слов утешения. Казалось, что она и телом, и душой настроилась на посильную помощь ему и, когда возникла надобность, отыскала какие-то внутренние ресурсы, чтобы справиться со стрессом.       Воистину… в порыве заботы о ком-то человек способен переступить свои границы и вырасти над собой.       — Вернемся? — спросила она, в глубине души лелея надежду оказаться поближе к людным местам.       Принц кивнул, и уже на обратном пути Хуа Мэй заметила, что Таньтай Цзинь искоса посматривает на неё и следит, чтобы она шла на полшага ближе, чем раньше.       На губах сама собой появилась нежная полуулыбка.       Они вернулись аккурат к представлению, устроенному ревнивицей Е Сиу.       Женский резкий голос был слышен издалека, но из-за гомона вольных и невольных зрителей слов было не разобрать; однако, протолкавшись ближе к месту действия, Таньтай Цзинь и Хуа Мэй стали свидетелями развязки односторонней ссоры, в результате которой Е Сиу толкнула старшую сестру в ледяную воду озера. Е Бинчан, вскрикнув, попыталась уцепиться за неё, как единственную доступную опору, но её пальцы соскользнули с шелка, и она не смогла избежать падения. Е Сиу же, чье равновесие нарушилось из-за рывка, поскользнулась на инеистой траве и упала за ней.       Вся сцена заняла считанные секунды, и плеск темных вод не успел утихнуть, как сквозь толпу взволнованно засуетившихся гостей к озеру стрелой бросился принц Сяо Линь, без единого колебания прыгнувший с берега.       Хуа Мэй осознала, что за эпизод открылся её глазам, и покосилась на Таньтай Цзиня. Но…       Принц стоял и прохладно наблюдал за происходящим, не делая ни малейшей попытки тоже кинуться спасать Е Бинчан.       Постойте-ка. Разве по сюжету он не должен был сейчас нырнуть вслед за Сяо Линем? Что произошло? Почему нарушился ход событий, раньше ведь все более или менее совпадало? Или… это недавнее откровение Хуа Мэй о причинах поведения Е Бинчан так повлияло на Таньтай Цзиня?..       Сердце Хуа Мэй дрогнуло и забилось быстрее. Неужели эта история не высечена в камне? Неужели есть шанс что-то изменить? Может быть, то, что она не забыла прежнюю жизнь и будущее этого мира, неслучайно? Может, воспоминания остались с ней ради возможных перемен?..       Плеск вырвал её из лавины мечущихся мыслей, и она увидела, как Сяо Линь вынырнул с полубессознательной Е Бинчан, передавая девушку топчущимся на берегу желающим помочь, но не решающимся залезть в холодную воду. Всего на мгновение лицо Сяо Линя отразило внутренний конфликт и мрачное смирение, после чего он погрузился под воду снова, и меньше, чем через полминуты, появился на поверхности с отключившейся виновницей происшествия.       О-о. Если кто-нибудь расскажет Е Сиу, что Сяо Линь был тем, кто не дал ей утонуть, она же с ума сойдет от восторга.       Впрочем… ей недолго осталось, если объявится Ли Сусу.       Признаться честно, Хуа Мэй не знала, есть ли повод радоваться хоть одной из них.       

***

      Как помнила Хуа Мэй, наказание Таньтай Цзиня со стоянием на коленях посреди заледеневшего пруда в течение нескольких суток он получил за то, что спасал не жену, а её сестру. Поскольку принц этого не делал, она наивно ожидала, что все обойдется, но… Когда Е Сиу очнулась и ей сообщили, что Таньтай Цзинь просто смотрел со стороны, оказалось, что его невмешательство взбесило её даже больше. В результате вначале она нещадно выпорола его плетью, отыгрываясь за дни, проведенные в беспамятстве, а затем выставила на лед на колени, уехав тем временем помолиться за здоровье бабушки.       День был солнечный, но мороз стоял на редкость кусачий. Хуа Мэй, обеими руками прижав к себе дымящуюся чашку, дробно стуча зубами, выбежала на улицу и, добравшись до пруда, мелко засеменила по льду к ссутулившейся фигуре, едва не сливающейся цветом со снегом.       — Е Сиу, чтоб тебе в колесе сансары воздалось!.. — простонала она, чувствуя, как за считанные минуты кончик носа стал ощущаться, будто восковой.       Таньтай Цзинь, услышав её, слабо фыркнул.       Хуа Мэй присела на корточки рядом с ним, протягивая чашку и доставая из рукава завернутую в чистую тряпицу ложку.       — Держи. Ешь быстрее, остынет за минуту.       Дважды повторять Таньтай Цзиню не нужно было. Человек, привыкший выживать, цеплялся за предоставляемые возможности без колебаний.       Хуа Мэй крутилась рядом с самого начала наказания, отлучаясь раз в несколько часов, чтобы принести что-нибудь горячее. Она помнила, что какой-то обделенной мозгами прачке придет в голову облить водой человека на морозе, и была полна решимости не допустить этого, раз уж наплевать на волю Е Сиу и увести его в тепло не могла.       — Заболеешь, — зыркнул на неё исподлобья Таньтай Цзинь.       — Это я-то заболею? — возмутилась Хуа Мэй, хотя зуб на зуб не попадал. — Ты уже весь инеем покрылся! Я хоть побегать вокруг могу! — она запрокинула голову и вопросила у небес: — Да когда эта ведьма уже вернется?!       — Уходи, — резко сказал Таньтай Цзинь, впихивая ей в руки опустевшую чашку с ложкой.       — Вот еще. Я за тобой присматриваю.       — Уходи, — с нажимом повторил он, и Хуа Мэй напряженно нахмурилась. Чутье на проблемы намекало обернуться, и она покосилась в сторону.       На периферии зрения маячил закутанный в пыльно-розовый цвет силуэт Чунь Тао, а из-за неё выступила фигура в нежно-зеленом отороченном белым мехом плаще.       Твою ж налево.       — Я буду рядом, — шепотом пообещала Хуа Мэй и, подскочив, убежала в сторону кухни, но не пошла в помещение, а затаилась за углом.       Третья госпожа, кем бы она ни была сейчас, сошла на лед, медленно приближаясь к Таньтай Цзиню. Это могла быть любая из них — Е Сиу нравилось неторопливо кружить вокруг принца, оттягивая нанесение удара и явно наслаждаясь его напряжением в ожидании боли. Когда эта женщина дотронулась до лица Таньтай Цзиня, Хуа Мэй закусила губу, страстно желая хлестнуть по её рукам. Произносимых слов ей было не слышно, но стоило принцу зыркнуть на Е Сиу уже привычным для неё, но, видимо, не для дражайшей супруги, взглядом исподлобья, как та отшатнулась и бросилась к дому.       Провожая взглядом Чунь Тао, бегущую вдогонку за госпожой, Хуа Мэй прикрыла глаза и обреченно вздохнула.       Это Ли Сусу.