Глава 8

                    В поместье Е царила суматоха. Е Сяо и Е Цинъюй отбыли в императорский дворец, как только поиски принца-заложника были признаны бесполезными; охрана, склоня головы, со страхом ожидала возвращения главы семьи, потому что никто не видел, как и когда Таньтай Цзинь покинул территорию поместья.       Е Сиу, проносясь по галерее, с досадой стукнула по опоре; ойкнула, прижала пострадавшую руку к груди и бросила полный подавляемого раздражения взгляд на изогнутый карниз чердака. Так тихо сидел там столько времени, а теперь открыл всем свою натуру?!.       Как, скажите на милость, ей выполнить свою миссию, если бог демонов сбежал? Уже не впервые она кляла свою беспечность, свою веру в то, что ускользнуть без присмотра он не сможет. Давно пора было понять — глаз с него нельзя спускать, ни на день, ни на минуту. Теперь он где-то замышляет недоброе, а она застряла в поместье, где уровень охраны взлетел в разы против прежнего; покинуть пределы дома будет непросто без весомой причины даже ей, пока подозрения императора в пособничестве семьи Е принцу-заложнику не будут развеяны.       Е Сиу взлетела по лестнице, едва глядя под ноги, и толкнула двери, врываясь в небольшую комнату на чердаке — комнату, где она всегда чувствовала себя неуютно, неуместно и вечно боролась с ощущением, что её обитатель только и ждет, когда она уйдет.       Преодолев загораживающие обзор стеллажи, она замерла.       Как Е Сиу и ожидала, та, кого она искала, была здесь — и одновременно очень далеко. Хуа Мэй сидела на разобранной постели, глядя вдаль сквозь шкафы и стены, и комкала в руках знакомую темно-зеленую ткань. Что произошло между ними?..       Она прошла дальше и встала перед служанкой, ожидая, пока рассеянное внимание той сфокусируется на ней. Хуа Мэй наконец медленно подняла глаза — уставшие, заплаканные, с залегшими под ними тенями. Е Сиу нашла в себе силы улыбнуться уголками губ.       — Прежде я говорила тебе, а ты не слушала, — с сожалением проговорила она, складывая руки на груди. — Таньтай Цзинь воспользовался тобой. Он не заслуживал…       Хуа Мэй несдержанно фыркнула. Изогнувшая её губы улыбка не отразилась в глазах и выглядела страшно, как попытка смеяться, когда все, чего жаждет сердце, — это заходиться криком. Она с некоторым усилием заставила себя подняться, встала перед Е Сиу, отказываясь смотреть снизу вверх.       — Госпожа, — девушка заговорила чуть хрипло, и Е Сиу едва не вздрогнула от обманчивой теплоты тона и снисходительности, окатившей её с этим единственным словом. — Вы, должно быть, мните себя знатоком человеческих душ. Я, помнится, говорила вам раньше. Не берите на себя так много. Видя только то, что желаете видеть, вы никогда не станете той, кем себя представляете.       Вплоть до этого мига Е Сиу — Ли Сусу — верила, что Хуа Мэй обманута богом демонов, заманена им в ловушку иллюзий и погрязла в заблуждениях, а сама она глядела на картину со стороны и поэтому ясно понимала то, что оставалось скрытым для той. Но сейчас ей впервые показалось, что Хуа Мэй видит что-то, что осталось недоступным её взору.       Это было неприятное чувство.       Чувство, что её обошли. Обвели вокруг пальца.       Чувство, что на неё все это время смотрели свысока.       Досада горчила и царапала изнутри, как никогда прежде, а внезапная мысль вдруг показалась до того логичной, что сдержать слова было выше её сил.       — …Ты помогла ему бежать? — вырвалось у Ли Сусу. Взгляд сполз с не выразившего никаких эмоций в ответ на это лица Хуа Мэй ниже, на сбившийся ворот её простого ханьфу, где на поношенной ткани безмолвной издевкой покоился распахнувший крылья ворон.       От неожиданности резко втянув в грудь воздух, Ли Сусу едва не поперхнулась, когда обоняния коснулся странный запах — она чувствовала его накануне на ярмарке. Этот запах вился за Е Цинъюем и его таинственной спутницей; запах демона, приставший к человеку. Почему от Хуа Мэй пахнет той демоницей? Они виделись? Знакомы?..       Одежда Таньтай Цзиня, все еще прижимаемая служанкой к груди, тоже источала тонкий, почти выветрившийся шлейф этого аромата.       Ли Сусу показалось, что она на грани того, чтобы отыскать ответ на важный вопрос. Она впервые учуяла демоницу лишь вчера; до вечера Таньтай Цзинь был под присмотром, значит, мог уйти только глухой ночью, ближе к рассвету, или рано утром — уйти не в одиночестве, ведь Хуа Мэй тоже несет на себе след взаимодействия с демоном. Они уходили, затем вернулись, но теперь служанка здесь одна. Если кто и может знать, где сейчас Таньтай Цзинь, то это она и, может быть, та демоница.       Хуа Мэй никуда не денется. Она простой человек, незнакомый даже с самыми простыми чарами, из поместья ей не выйти, а вот демоница может в любой момент покинуть город. Ли Сусу не может позволить себе очередной оплошности. Она отыщет демона и узнает то, что известно ей, а после вернется и займется Хуа Мэй.       Напоследок бросив на служанку нечитаемый взгляд, Ли Сусу стремительно вышла из неуютной комнаты.       Хуа Мэй проводила третью госпожу взглядом и, устало выдохнув, опустилась обратно на постель. Сил думать, что та себе вообразила и куда сорвалась, будто ей платье подпалили, не было. Во всяком случае… Е Сиу осталась в поместье Е. Выходит, Таньтай Цзинь покинул Шэн без дражайшей супруги. Это вызвало нервный смешок. Ли Сусу, Ли Сусу, стоило ли так стараться?.. Должно быть, она сейчас оскорблена в лучших чувствах.       Думать о чужих раненых чувствах было проще, чем о собственных.       Истерика давно прошла, оставив за собой стылую ясность и чистоту в мыслях. Хуа Мэй погладила кончиками пальцев разложенное на коленях ханьфу и дернула уголком губ в пародии на улыбку. Таньтай Цзинь… Цзинь. Она почти представляла, как он посмотрел бы на неё. Немного неуверенно, отчасти виновато, выжидающе. Но вместо взгляда у неё был только этот прощальный жест, последняя просьба — точнее, напоминание о просьбе. Он просил её вышить это ханьфу накануне вечером.       — Наглец, — усмехнулась она, против воли испытывая нежность и укоризненно качая головой. Есть в его натуре что-то лисье…       Ей бы обижаться. Чувствовать себя обманутой, в чем так уверяла её Ли Сусу.       Вместо этого Хуа Мэй тихо посмеивается и прижимает ладонь к сердцу, стучащему робко-быстро, так, будто и не думало разбиваться всего лишь стражу назад.       В груди все еще больно, но тепло и щекотно от глупой надежды.       Если и существовал призрачный шанс, что слова Ли Сусу достигли бы своей цели, то он безвозвратно исчез, стоило Хуа Мэй перетерпеть первую боль и осознать значение этого маленького прощального жеста. Цзинь просил помнить о нем. Помнить о данном обещании.       Ах, ей еще предстоит разъяснительная беседа с ним, что некоторые вещи — лучше бы все — нужно говорить словами через рот. По крайней мере… она надеется на это.       Хуа Мэй перебирала рукава темно-зеленого ханьфу и, сведя брови к переносице, силилась разобраться, что чувствует сейчас. Какой цветок распустится на теплой ткани? О чем пытается сказать её сердце, раненое, тоскующее и ждущее новой смутно обещанной встречи? Отчего оно так трепещет, так зовет её оставить все и идти к границе между Шэн и Цзин?.. Предчувствие тоже не молчало. Смутное беспокойство никак не оставляло её, не только потому, что память подбрасывала воспоминания о злоключениях, которые по сюжету изначально должны были выпасть Таньтай Цзиню на пути в Цзин, но и из-за Е Сиу, разговор с которой оборвался на неожиданной ноте.       Её станут подозревать в пособничестве принцу-заложнику? Это возможно; найти крайнего будет лучшим, может быть, единственным шансом семьи Е оправдаться перед параноидальным императором Шэн. Хуа Мэй сжала кулаки, сминая материю, согретую её теплом. Если так, то времени у неё немного. Бежать из поместья?.. Вся охрана на ушах, слуги тоже всполошились. Проблемы господ всегда отражаются на прислуге. Остаться?.. У неё и выбора-то другого нет.       "Цзинь, чего ты пытался добиться, уйдя вот так?.. Что бы это ни было, каждый из нас оказался сам по себе наедине с ударом судьбы — ты со своим, я со своим", — Хуа Мэй прикрыла глаза, выравнивая сбившееся дыхание: "Выдержим ли мы их, не будучи опорой друг другу? Почему я здесь, а ты — где-то на речном пути в Цзин?"       Почему она не хочет разжимать руки? Почему не желает развеивать иллюзию объятий с тем, кого здесь нет? Почему не может найти названия чувству, подпитывающему тоску в сердце?.. Взгляд, бесцельно блуждающий по комнате, упал на стол. Там все еще стоял поднос, давно остыла загодя принесенная свеча — Цзинь ведь нередко читал или переписывал трактаты по ночам — и свитки грудами сдвинуты к краям, того и гляди, соскользнут, рассыпятся по полу. Они часто пили чай за этим вечно заваленным столом, разговаривали — когда о повседневных делах, когда о потемках чужих душ. Хуа Мэй хотелось рассмеяться. Она раз за разом отвечала на вопросы Цзиня, помогала сориентироваться и понять, какие эмоции поколебали его покой. И теперь не может толком определить, что чувствует сама?.. Не смешно ли?       Ведь именно здесь Цзинь спросил её?..       "— Е Сиу сказала, что любит меня. Я спросил у неё.       — Что она ответила?...       — Что любовь — это когда ты хочешь, чтобы любимый человек жил, хочешь быть с ним, волнуешься, когда его нет рядом, а когда вы вместе — сердце поет".       Когда чувств слишком много, они выходят со смехом или слезами — так Хуа Мэй однажды сказала Цзиню. За прошедшие стражи она выплакала столько, сколько не плакала за последние годы. Теперь ей остается только смеяться.       Какая ирония!.. Самая фальшивая, самая неискренняя вещь, которую Ли Сусу осмелилась сказать Таньтай Цзиню, оказалась столь удивительно честной для Хуа Мэй.       "Хуа Мэй, Хуа Мэй, какая же ты глупая", — она покачала головой, зажмуриваясь и тщетно пытаясь подавить насмешку над собой: "Тебе не только за мыслями следить надо, но и за собственным сердцем. Из всех безрассудств, доступных тебе, ты влипла в любовь".       Любовь к тому, кто только познает чувства, учится их различать. Любовь к тому, кто любви не знал. Любовь к тому, кто минувшей ночью признал её другом.       Хуа Мэй взяла в руки швейный набор.       

***

      Запах демона петлял по рынку и переулкам, умело путая след; Ли Сусу дважды пришлось искать его по-новой после того, как отвлеклась на гнетущие мысли и потеряла тонкую нить. Должно быть, только к обеду ей удалось выйти к переулку Орхидей, в конце которого находилось логово демоницы — любой ученик секты смог определить бы это, лишь взглянув на дом. Хорошо, может быть, не любой. Но Ли Сусу было некогда искать Пан Ичжи и просить его поучаствовать в засаде на демона.       Ворота легко поддались — неудивительно, хозяйке этого дома не нужны засовы, чтобы чувствовать себя в безопасности от людей. Двор был тих и пуст, только с открытого окна наружу свесился небрежно брошенный плащ, в котором Ли Сусу после некоторых раздумий признала вещь Е Цинъюя. Он был здесь?.. Верно, он ушел посреди ночи, вернулся лишь недавно, весь помятый и как будто ошеломленный, а после сразу сорвался во дворец. Никто не задавал вопросов о его состоянии, все подумали, он обеспокоен пропажей заложника. Что ж, это несомненно внесло свою лепту.       — Что тебе здесь нужно? — раздался приятный, но довольно резкий голос за спиной.       Ли Сусу едва не подпрыгнула и поспешно обернулась. Как же ей не хватает полных сил её совершенствования!.. Будь она в той же форме, что прежде, демоница никогда не подкралась бы к ней незамеченной.       — Здравствуй, — мило улыбнулась она. — Я… сестра Е Цинъюя, Е Сиу.       Демоница фыркнула, скрестила руки на груди. Посмотрела на неё снисходительно.       — Пришла просить за брата? Ни к чему, его здесь никто не держал, он и сам был бы рад остаться.       Ах. Если у Ли Сусу и были сомнения в том, какой природы этот демон, то теперь они рассеялись без следа.       — Так ты лисичка, — понимающе кивнула она. Демоница свела брови к переносице:       — Лисица, — жестко поправила она. — Пянь Жань, если запомнить не сможешь.       "Чего так злиться-то?" — мысленно посетовала Ли Сусу, но не позволила себе отвлечься и решила, что настало время перейти к сути.       — Вообще-то, — неловко замялась она. — Я к тебе не совсем из-за брата пришла. То есть, я беспокоюсь за него, но сегодня… кое-что произошло, возможно, ты могла бы дать подсказку?       — С чего вдруг? — Пянь Жань казалась искренне позабавленной нелепой просьбой незваной гостьи.       — Сегодня сюда приходил человек, — продолжила Ли Сусу, напряженно следя за реакцией. — Молодой мужчина в зеленом ханьфу.       Лицо лисицы едва заметно дрогнуло. Бог демонов точно был здесь, но с какой целью? За чем приходил, с чем ушел?..       Между тем лиса восстановила самообладание и провокационно улыбнулась.       — Да, он навещал меня. Такой красавец, как я только отпустила?..       Ли Сусу сдержанно приподняла уголки губ.       — Видишь ли… Таньтай Цзинь мой муж. Он пропал, и мне тревожно. Я беспокоюсь за него, не зная, где он.       Пянь Жань заинтригованно склонила голову набок. Это утро преподнесло ей немало неожиданностей, как приятных, так и весьма затрудняющих ей жизнь. Выходит, этот Таньтай Цзинь женат, вот только благоверная его не привлекает. Хищник вывернулся из-под руки, норовившей ухватить за загривок, и сбежал в объятья ласковые. Какая милая романтичная история. Ей хотелось фыркнуть и от души посмеяться.       — Раз не захотел возвращаться, так может, не к кому? — вместо этого ехидно спросила она, приподнимая бровь. Гостья на миг поджала губы, но смутить себя не позволила.       — Или обстоятельства ему помешали. Прошу, если знаешь, куда он отправился, скажи мне.       — А ты хочешь знать?       — Я его жена, я люблю его. Конечно, я хочу знать, — о, её слова звучали убежденно, глаза смотрели ясно, безотрывно.       Но это лишь слова. Лишь самый обыкновенный открытый взгляд.       Пянь Жань улыбнулась, без насмешки, без подначек. Вежливо улыбнулась. Эта девушка ума лишилась — быть столь неразумной и беспечной, стоя перед лисой? Пусть два её хвоста стали платой за бегство из Пустынной Бездны, у неё все еще остаются семь других. Пянь Жань — лисица, за её спиной прожитые века; эта самонадеянная девочка вправду думает, что обведет её вокруг пальца столь топорно? Уловки — вторая натура демона, подобного ей, но всегда, без исключений и допущений, Пянь Жань была честна в любви — бесценной и ныне ей недоступной.       И сейчас эта Е Сиу лжет ей в лицо о любви?..       Память о прошедшем утре еще свежа. Неважно, пройди даже неделя или месяц с тех пор, Пянь Жань бы не забыла; как можно забыть, когда всё, что остается для утешения лишенного любви сердца, — это смотреть, как любят другие? Из её памяти не изгладилось доверие во взгляде прирученного хищного зверя, обращенном на простую человеческую девочку с сердцем и душой нараспашку. Пянь Жань видела её, их любовь — может быть, они оба еще не поняли, как увязли друг в друге, но она понимала.       Цзян Чжао… Часть её сердца, наверное, навсегда останется с ним.       Е Сиу все еще невинно смотрела на неё, надеясь получить желаемый ответ. Пянь Жань заставила себя собраться.       — Рискнешь пойти за ним?       — Да, — решительно ответила Ли Сусу. — Где бы он ни был, пойду за ним.       — Какая жертвенная любовь, — "восхитилась" Пянь Жань. — Кто я такая, чтобы мешать воссоединению разлучившихся волей рока супругов?.. А если ценой станет жизнь, тоже пойдешь?       — От того, найду я его или нет, зависит, смогу ли спасти их, — взгляд Е Сиу скользнул в сторону, выдавая мимолетное сожаление о былом.       — Кого спасти?       — Много кого. Очень много людей. Поэтому так важно… отыскать Таньтай Цзиня. Лисица… Что он хотел от тебя?       Пянь Жань скорбно опустила глаза.       — Твой супруг ищет демонических сил. Демонам не уйти с его пути, я спаслась лишь чудом. Это едва не стоило мне моих хвостов. Отсюда он мог отправиться лишь в одно место.       — Куда? — Ли Сусу нетерпеливо шагнула ближе, испытующе заглядывая ей в глаза. Что за наивное дитя, в самом деле?..       — Туда, где проще всего отыскать сильных демонов, конечно, — как само собой разумеющееся ответила Пянь Жань, пожимая плечами. — В Пустынной Бездне он получит столько демонической энергии, сколько человеку не выдержать. Но он… необычный. Что-то в его природе… настораживает.       — Я не могу рисковать, — пробормотала Ли Сусу под нос и с надеждой уставилась на лису. — Ты можешь отвести меня к Бездне?       — Хм… — та неуверенно поджала губы. — Я соглашусь, если не станешь просить приблизиться к Бездне. Я много сил потратила, чтобы вырваться оттуда, не хочу возвращаться. Мы подойдем к окрестностям, я укажу путь, а дальше ты сама по себе. Ну, что, все еще хочешь рискнуть головой в поисках мужа?       Е Сиу приподняла уголки губ, обреченно хмыкая, и с горечью ответила:       — У меня нет другого выбора.       Пянь Жань было почти жаль её. Почти.       — Тогда приходи через три дня. Путь далекий, мне понадобится восстановить силы взамен тех, что позаимствовал твой муж.       — Спасибо тебе, — ох, этот чистый взгляд. Лиса лишь отмахнулась.       — Не благодари.       "Не благодари, Е Сиу. Я чувствую твою энергию, пусть она и слаба; ты изучала чары. Если не зайдешь слишком далеко — выберешься, Бездна станет тебе уроком. Если же зайдешь… то все твои надежды на Хранителя".       Куда бы ни ушел на самом деле Таньтай Цзинь, его истинной целью было не накопление сил, а защита той девочки. Возможно, однажды он и добрался бы до Бездны… Пянь Жань просто направит Е Сиу по ложному следу.       Ложь за ложь.       Провожая Е Сиу взглядом, Пянь Жань мысленно пожелала Таньтай Цзиню добиться желаемого.       

***

      Корабль рассекал водную гладь, и Таньтай Цзинь мысленно считал не то, как долго осталось до прибытия в Цзин, а то, насколько он удалился от поместья Е в столице Шэн. Без разговоров было тихо, но он не хотел говорить с людьми на корабле; еда казалась безвкусной, а горячий чай не согревал. Тоска не ослабевала со временем, лишь ненадолго утихала, чтобы позднее всколыхнуться от сущего пустяка, напомнившего ему о ней, и начать душить его только сильнее.       Лоб покрывала испарина, а руки мелко дрожали. Страж теней Ци Шуан приносил по указанию Лань Ань эликсир пойманного в бурных водах демона; Таньтай Цзинь не хотел поглощать его, обуреваемый странным ощущением, но тот смотрел выжидающе и не собирался уходить, пока не убедился бы, что дар принят. Ах, Таньтай Цзиню следовало бы прислушаться к интуиции и вспомнить о статусе, чтобы отослать его, а принятие эликсира отложить до другого времени. Но сожаления бессмысленны, эта сила уже с ним, а охватившая его слабость… возможно, демон был стар и нездоров.       Дверь в каюту открылась, пропуская Лань Ань.       — Принц, — она поклонилась. — Слышала, вы приняли эликсир демона. Я пришла осмотреть вас. Вы весь в поту, вам плохо?       Она мягко касалась его лба, стирая испарину свернутым платком, а Таньтай Цзинь… хотел и не мог почувствовать заботу в этом жесте. Двадцать лет пролегли между ними непреодолимой пропастью. Он вырос. Он больше не был ребенком, который во всем мире знал хоть какое-то тепло только от своих нянь. Точнее, когда-то Таньтай Цзинь так думал. Но с тех пор, как узнал подлинное тепло, искреннюю заботу, больше не мог принимать так же безропотно, как прежде, то, что так усердно за заботу выдавали.       — Я в порядке, — коротко ответил он, едва заметно отклоняясь и уходя от прикосновения ткани. — Ты вовремя. Хочу вручить тебе… дар.       Эту шпильку он купил, направляясь на причал, у которого ждал корабль. Таньтай Цзинь за всю жизнь накрепко усвоил урок: обманул однажды — обманет дважды. Даже понимая мотивы Лань Ань, связанные с благом для племени, он не мог верить ей так же естественно, как в детстве, и не собирался рисковать. Подарок был и даром, и проклятием; шпилька, которую он сейчас рассматривал, — это меч, и от конечного выбора Лань Ань зависит, станет ли меч безобидным украшением или же падет на её шею.       — Ступени заросли лилейником прекрасным, — процитировал он. Таньтай Цзинь в последнее время искал среди доступных ему книг те, в которых упоминался язык цветов, но в поместье Е таких не водилось. Он узнавал о значениях некоторых цветков, изучая поэзию, и лилейнику было посвящено немало теплых, пропитанных нежностью строк. — Этот цветок — символ матери. Я потерял свою мать, и мне некому отдать эту шпильку. Может… ты примешь её?       Потерянный взгляд Лань Ань говорил о многом. Она не ждала подобного дара; не ждала, что её признают кем-то, сопоставимым по важности с образом матери. Но, как смутно ощущал Таньтай Цзинь, в первую очередь, она не ожидала такого жеста от него. С детства холодного, странного. Не понимающего самых, казалось бы, простых вещей.       Она ничего не ответила. А Таньтай Цзинь не намеревался повторять свое предложение и, подождав немного так и не последовавшей за его вопросом реакции, потянулся к Лань Ань и вставил шпильку в её прическу.       — Лань Ань, — он улыбнулся ей с призрачным теплом — столь же мимолетным, сколь вина, мелькнувшая в её глазах. — Ты старалась воспитать меня и верила в мое будущее. Я… этого не забуду. Интересно, старший брат удивится, увидев меня?..       — Должно быть, одним небесам ведомо, что творится в голове Таньтай Минлана, — наконец, Лань Ань заговорила. Таньтай Цзинь не мог не заметить, что она ничего не сказала о подарке, никак не ответила на предыдущие его слова. Словно в самом деле винила себя и не чувствовала себя достойной дара, предназначенного матери.       Лань Ань оставалась подле него и в последующие стражи. Когда по её распоряжению подали обед, она объясняла ему, какие блюда готовят в племени, а когда он спросил о новостях из Цзин, пересказала то, что ему уже было известно или он о том догадывался. Таньтай Цзинь слушал её ровный, выверенный голос, и с каждой минутой шепот интуиции становился все громче.       Его отвлекают.       Осознанию сопутствовал шум с палубы — не обычная упорядоченная суета, а лязг оружия и звуки глухих ударов о дерево. Таньтай Цзинь резко поднялся на ноги и, не произнеся ни слова, вышел из каюты.       — Принц! — обеспокоенно звала Лань Ань, но ему не было дела.       Борт в борт рядом с ними шел другой корабль, и абордажные крюки вгрызались в палубу, оставляли ощетинившиеся щепой борозды в древесине. Нападавшие пересекали узкое пространство, разделявшее корабли, и Таньтай Цзинь сосредоточился, собирая в ладонях темную ци.       Концентрация давалась тяжело — намного тяжелее, чем даже в самый первый раз, когда он поглотил демоницу снов. Ци была вязкой, с трудом продиралась по меридианам; он задыхался и ощущал дрожь во всем ослабшем перенапряженном теле. И все же, превозмогая слабость, Таньтай Цзинь отказался от тонких воздействий и лишь сбросил в пространство высвобожденную энергию, разлившуюся волной, снесшей атакующих, но увы, не повредившей их корабль — навстречу вырвалась волна чужой ци. Гораздо более сильная, четко направленная; и эта энергия… он чувствовал, что она уже ему знакома, пусть прежде он и не встречал эту женщину в черно-красных одеждах, с демонической меткой на лбу. Так и есть, Таньтай Цзинь уловил ноту этой ци в запахе недавно принятого эликсира демона; эта незначительная примесь его испортила.       Значит, нападение — не случайность, не непредвиденное обстоятельство. Это спланированная заранее засада.       Согласованная с кем-то на борту.       И ответ прямо сейчас прижимался к его шее. Не стоило столь беспечно оставлять Лань Ань за спиной.       Чувствуя кожей касающееся горла лезвие, Таньтай Цзинь смеялся. Смеялся в наступившей тишине, нарушенной лишь раз звуками брошенного на палубу оружия.       — Неужели жизнь заложника так трудна, что ты обезумел? — с перекинутых между кораблями мостков сошел смутно знакомый мужчина. — Младший брат.       Он мог бы и не упоминать об их родстве, Таньтай Цзинь узнал его сразу. Не по шрамам, нет, — по взгляду. Этот взгляд не изменился более, чем за двадцать лет, — жестокий, алчущий чужих страданий. Взгляд взбешенного тигра, которому опалили морду факелом.       — Таньтай Минлан, — пусть ему удалось унять горький смех, ироничная усмешка не сходила с лица. — Что ты знаешь о жизни заложника?       — Знаю, как приятно держать чью-то жизнь в своих руках, — осклабился тот. — И твоя… теперь принадлежит мне. Каково это, переходить из рук в руки, зависеть от чьей-то милости каждое мгновение?       — Увлекательно, — съязвил Таньтай Цзинь. Воины в доспехах Цзин заполонили палубу, отрезали его от большинства Стражей теней, кроме Ци Шуана, отступившего ближе к Лань Ань, застывшей в ожидании. Два стражника поставили его на колени; Таньтай Цзинь не чувствовал себя слишком уязвленным, слабость от испорченного эликсира все равно подкашивала ноги. — Столько одержимых властью безумцев повидал. Но разве это стоит упоминания?.. Старший брат, ты видишь подобное каждый день… если решаешься взглянуть в зеркало.       Намек на увечье вывел Таньтай Минлана из себя. Быстрее, чем младший принц успел заметить, он приблизился, и тяжелый удар раскрытой ладонью по лицу заставил его голову мотнуться в сторону так, что заныла шея, а в левом ухе зазвенело от вложенной в пощечину силы. Пока Таньтай Цзинь пытался проморгаться, Таньтай Минлан неторопливо снял с руки плотную перчатку и поднес её тыльной стороной ладони прямо к его глазам.       — Тебе кажутся забавными эти отметины? А ведь твоей милостью… они появились.       Лишенное смысла обвинение помогло Таньтай Цзиню сосредоточить поплывший после удара взгляд. Сколько он себя помнил, эти шрамы были на теле старшего принца, и он никогда не имел достаточно сил, чтобы предпринять что-то, что могло бы так того ранить.       — Моей?..       Таньтай Минлан расценил спонтанно вырвавшийся вопрос как предложение поделиться этой, без сомнения, трагической историей.       — Когда мне было шесть, на осенней охоте наложница Жоу натравила на мою мать диких зверей. Все кругом знали, что только наложница Жоу могла это сделать, но отец был предвзят и защищал её, он пренебрег жертвой и преданностью матери. Моя мать умерла, а Жоу понесла дитя. Во дворце судачили, что если родится мальчик, она точно станет новой императрицей, а её сын — наследным принцем Цзин. Мои служанки совсем распоясались. Однажды зимой в мои покои принесли неприкрытую жаровню. Я упал на горящие угли, чуть не умер, а отец не хотел потревожить сон Жоу и поздно явился. Я ждал вечность. И вот он пришел, но даже не взглянул на меня!.. Я слышал что он сказал снаружи: "Минлан повредил лицо и обезображен. Боюсь, ему будет сложно унаследовать трон". Это все из-за тебя… и наложницы Жоу.       Таньтай Цзинь не смог совладать с дрожащей на губах усмешкой. Таньтай Минлан… истово верил в то, что говорил. Спору нет, Таньтай Уцзи был далек от образа хорошего отца и пренебрегал сыновьями; но отчего, вместо того, чтобы направить свой гнев на него, его старший брат предпочел избрать жертвой своей ярости еще нерожденного ребенка и его мать? У Таньтай Минлана просто… никогда не было сил противостоять кому-то, кто обладал большей властью, чем имел он сам. И, конечно, проще травить маленького брата, чем набраться смелости высказать свои обвинения отцу.       Таньтай Минлан не изменился с детства.       — Тебе смешно?.. — прошипел он, захватывая в кулак волосы Таньтай Цзиня и дергая его голову назад. — От природы я не жесток и думал одарить тебя быстрой смертью после того, как наградил бы такими же шрамами. Но ты безрассуден и глуп, если смеешь смеяться мне в лицо!.. Ты во всем виноват! Будешь страдать в тысячу раз сильнее! Изуродую тебя, что никто не узнает; на коленях смерти будешь просить!..       — Ваше Величество! — боковым зрением Таньтай Цзинь увидел, как Лань Ань нервно шагнула вперед. — Я согласилась помочь с убийством, но пытки…       — Молчать!.. — Таньтай Минлан уродливо кривился в яростной гримасе. — Не вмешивайся в мои дела, если хочешь увидеть свою дочь.       Его слова осадили рвение Лань Ань; она отступила, пряча взгляд, и отказалась смотреть на своего бывшего подопечного.       — Ты будешь умирать так долго, как я этого пожелаю, — голос Таньтай Минлана упал до предвкушающего забаву шепота. — Будь то дни или месяцы. Лекари позаботятся о том, чтобы ты не отправился к предкам раньше времени. Мы не виделись двадцать лет, младший брат. Я полон решимости возместить эту несправедливость; отныне я буду часто навещать тебя… в твоей личной камере в самой холодной темнице дворца. Принесите путы реки Жо!..       Ци Шуан с услужливым поклоном скрылся с глаз, а Таньтай Цзинь собрал последние силы ради одного удара — лишь одного удара, который дал бы ему достаточно времени, чтобы добраться до борта и спрыгнуть в воду. Вода реки Мохэ, где поджидала его засада, холодна и бурна, но лучше он встретится с её коварными порогами, чем вернется в Цзин в качестве пленника для долгих и мучительных пыток.       Но он был слишком медлителен. Испорченный эликсир демона все еще циркулировал по его меридианам, все еще ослаблял и не позволял быстро реагировать. Демоническая заклинательница, все это время безмолвно стоявшая за спиной своего правителя, заметила движение ци раньше, чем он успел сконцентрировать её в руках, и короткий точный удар энергией в его грудь сбил и его сосредоточенность, и дыхание.       — Прекрасно, Фу Юй, — Таньтай Минлан торжествующе ухмылялся. — Ты внимательна, как и всегда.       Женщина уважительно поклонилась, не скрывая польщенной улыбки. Таньтай Цзинь с трудом остановил кашель, когда вернулся Ци Шуан с тонкой веревкой, безобидный вид которой, впрочем, его не обманывал — эти путы лишат его последней защиты.       Чувствуя, как запястья оборачивают тугие петли, а ток ци застывает, обездвиженный, Таньтай Цзинь с горечью признал поражение, но на сердце его было спокойно.       Хуа Мэй осталась в Шэн. Ей ничего не угрожает.       А он найдет способ выжить и выйти победителем.       

***

      Хуа Мэй спешила, обрывая нитки и сворачивая оставленное ей ханьфу, складывая его к остальным одеждам Цзиня, что были вышиты её рукой, обвязывая их простым отрезом ткани для перевязок, оставшимся на чердаке еще с тех пор, как она лечила порез, который он нанес себе в кошмаре. Эти вещи останутся здесь, на аккуратно заправленной постели; она не задержится в этой комнате.       Сбежать из поместья Е для неё невозможно, но она все еще может не привлекать чужого внимания к этой обычно никем невостребованной комнатке. Пусть все здесь останется таким, каким они с Цзинем сделали это место.       В необходимости этих поспешных действий Хуа Мэй не сомневалась ни на секунду. Пропажа принца-заложника — не то, что спустят семье Е с рук, а те непременно попытаются определить личность вероятного пособника, и никто не подойдет на эту роль лучше, чем вечно бегавшая за ним служанка. Мало ли, о чем они сговорились?.. Пусть даже логика предположения о столь великих её способностях изрядно хромала, другие не будут искать истину. Им нужен крайний.       Цзинь вряд ли понимал, уходя, на что её обрекает таким безоглядным бегством. Хуа Мэй не винила его, ни за что бы не стала. Его жизнь в Шэн не продлилась бы и месяца, останься он здесь; у императора Сяо И более чем достаточно ресурсов, чтобы посылать новых убийц по душу принца хоть каждые три дня.       Но теперь он сам за себя; сама за себя и она, поэтому все, что ей остается в сложившихся обстоятельствах — принять то, что её ждет, и искать способ сохранить свою жизнь.              В прачечной на неё смотрели косо, шептались и будто бы ненароком отходили подальше, как если бы стоять рядом с ней означало разделить её участь. Хуа Мэй, хотя внутри все сжималось и холодели руки, сохраняла подобие внешнего спокойствия, продолжая заниматься своим делом. Она не пробыла личной служанкой и двух дней; нет веской причины держаться за это, тем более, когда физический труд отвлекал её от беспокойных мыслей.       — …Вот она! Это она!..       Хуа Мэй повернула голову на звук высокого, нервно подрагивающего голоса. С улицы в её сторону указывал знакомый слуга с кухни — не он ли всегда был особенно остер на язык, говоря с Таньтай Цзинем, пока Е Сиу внезапно не "подобрела"? Рядом с ним стояли двое охранников, переведших свои глаза на неё, коротко кивнувших ему и направившихся к ней.       Хуа Мэй прерывисто выдохнула и оправила рукава, сцепила пальцы в замок перед собой, надежно пряча под трепещущей занавесью самообладания все волнения. Вряд ли она сюда вернется. Самое меньшее и щадящее, что может её ожидать, — её выгонят из поместья. О большем думать не хотелось, иначе держать себя в руках ей бы не удалось.       Она не воин, не совершенствующаяся. Не демон, не бессмертная. Просто человек перед лицом превосходящих её обстоятельств; то немногое, что она способна сделать, — принять то, что сулит ей этот вечер, с достоинством.       Охрана вполне вежливо, что действительно удивило Хуа Мэй, сопроводила её в приемную залу поместья. Впрочем, не стоит забывать, что в отличие от основной части времени, на этот раз глава семьи дома, и именно он был тем, кто привез её сюда. Хотя бы из уважения к нему до предъявления обвинений с ней будут обращаться приемлемо.       Ах, не много ли чести?.. Собралось все семейство, даже слегка взмыленная Ли Сусу уже вернулась, и её лицо носило печать напряженных размышлений. Как только Хуа Мэй вошла, её подозрительный взгляд тут же скользнул к ней, глаза сощурились, и девушка мысленно велела себе набраться терпения и спокойствия. Пока нельзя с уверенностью сказать, чем все это закончится…       Или можно.       — Эта служанка, — проронила Е Сиу, отводя глаза в сторону, словно уже не находила, что в Хуа Мэй есть что-то, что достойно внимания.       Стоило третьей госпоже сказать свое слово, вся вежливость стражников осталась за порогом. Поддавшись давлению на плечи, Хуа Мэй была поставлена на колени; удар о крепкий дощатый пол был сильным, но она не позволила себе поморщиться, хотя в голове костерила на все лады эту картинную манеру "вершения правосудия".       — Подожди, Сиу, — Е Цинъюй выглядел мрачным, но сосредоточенным. Е Сяо на собрании не присутствовал; насколько Хуа Мэй помнила, император Шэн отправил того в тюрьму, пока младший генерал Е искал заложника. — Нет доказательств, что Хуа Мэй помогла принцу Таньтаю бежать.       Е Сиу одарила его странной терпеливой улыбкой с чуть поджатыми губами, будто выжимала её из себя через силу.       — Нет? — она коротко кивнула одному из стражников, и в следующее мгновение Хуа Мэй ощутила толчок.       От сильного тычка между лопаток она качнулась вперед, и из-за воротника старого ханьфу, повиновавшись инерции, выскользнула зловеще распахнувшая крылья подвеска-ворон, раскачиваясь на цепочке и приковывая к себе всеобщее внимание тусклым блеском.       — Это ворон!.. — истерический взвизг Е Цзэюя заставил её непроизвольно вздрогнуть. — Ворон — это символ Цзин!       Присутствующие наложницы, служанки и даже госпожи отреагировали остро — кто шатнулся назад, кто схватился за сердце, кто прикрыл лица рукавами, пряча гримасы, полные презрения.       — Её наверняка заслали из Цзин!..       — Не мели чушь! — рявкнул Е Цинъюй, и его брату хватило ума заткнуться, но семя упало на благодатную почву. Даже если Хуа Мэй могла ответить на это что-то в свою защиту, даже если глава семьи подтвердил бы её слово, веры любому оправданию не было.       Не было бы в любом случае. Её самоназначенные судьи не ищут справедливости.       — Я знаком с Хуа Мэй с тех пор, как она была ребенком, искавшим убежища от нападений на перевал Цзя. Она много лет усердно выполняла свои обязанности, никому слова поперек не говорила, — Е Цинъюй, похоже, был решительно настроен её защищать. Хуа Мэй почувствовала, как сдавливает горло внезапно возникший комок, а глаза обжигает слезами горячей благодарности. Она не будет плакать. Но и отрицать свою признательность не станет также.       — Чужая душа — потемки, дорогой брат, — Е Сиу скрестила руки на груди, все еще отказываясь смотреть на неё. — Может, ты знал её девочкой, но она повзрослела. С возрастом тени в душе становятся глубже, приходят амбиции. Ты не можешь знать, о чем её помыслы теперь.       Святые небеса, если бы Хуа Мэй не была уверена, что Ли Сусу заменила Е Сиу в теле той, она на полном серьезе бы решила, что перед ней прежняя третья госпожа. Чего ради та сейчас?..       — Ты сам видишь, Таньтай Цзинь сблизился с ней. Даже, — она фыркнула, будто одна мысль об этом её оскорбила, — подарил ей вещь со знаком своей семьи. Если кому-нибудь известно его нынешнее местонахождение, это может быть лишь она.       Ах, понятно. Кто о чем, а Ли Сусу о поисках "бога демонов". Должно же что-то в этом мире оставаться постоянным.       Тишина, последовавшая за отзвучавшими словами, была многозначительной. Все явно нашли смысл в высказанном третьей госпожой, и теперь можно было видеть задумчивые кивки, понимающе прищуренные взгляды, отвращение — надо полагать, к замечанию об их "близости" с принцем. Довольная произведенным эффектом, Е Сиу наконец обратила свое внимание на неё и подарила ей почти добрую улыбку. Хуа Мэй редко испытывала желание ударить другого человека, но сейчас с упоением представляла, как стерла бы эту улыбку ударом, который в детстве помогал ей поставить один из братьев. Конечно, ей никогда не хватало физической силы, чтобы сделать этот удар по-настоящему действенным и болезненным, но… мечтать не вредно. Ошеломленное выражение этого самодовольного лица уже было бы достаточным подарком.       — Сложившаяся ситуация затруднительная и подвергает риску всю семью Е, — заговорила Е Сиу, с таким отчетливым поддельным сочувствием в тоне. Хотя беспокойство о семействе было явно не наигранным. — Но, уверена, мы еще можем решить проблему малой кровью. Тебе не обязательно расплачиваться за то, во что ты была вовлечена по незнанию.       — Сестра!.. — пораженно воскликнул Е Цзэюй, но резкий знак от брата замолчать заставил его проглотить любые возможные возражения.       — Сиу, что ты предлагаешь? — Е Цинъюй был готов внимательно её выслушать. Ли Сусу сделала пару шагов вперед, выходя на открытое пространство и привлекая внимание всей семьи. Первая госпожа, хранившая сдержанное молчание с самого начала, одарила её полным любви и одобрения взглядом, и даже шушукавшиеся в тенях у стен служанки притихли.       — Хуа Мэй еще очень молода, — понимающе заметила Е Сиу. — Её сердце полно милосердия, наивно и чисто. Нет ничего удивительного в том, что Таньтай Цзинь смог обманом втереться ей в доверие и воспользовался её добротой в своих корыстных целях. Каждый из здесь присутствующих знает, что он способен, если пожелает, вызывать жалость одним видом — даже мне нелегко было не поддаться его манипуляциям. Вины Хуа Мэй в том, что она не сумела противостоять этому, нет.       Теперь некоторые взгляды стали отчетливо сочувствующими. Как же быстро меняется их мнение, стоит почуять сочную сплетню!..       Хуа Мэй испытывала тихое бешенство. Оно затмило даже непроходящий страх перед её дальнейшей судьбой — как могла она это терпеть, откуда ей взять внутренние силы, чтобы не потерять лицо и не послать Ли Сусу в пешее эротическое по Пустынной Бездне?! Она достаточно проверяла границы её терпения, высказывая свои смехотворные предположения с глазу на глаз, а сейчас решила выдать их за истину прилюдно?..       — Нам не обязательно заходить слишком далеко. Конечно, оставить все как есть мы не сможем, иначе никогда не очистим имя нашей семьи перед императором, но если ты скажешь, где сейчас Таньтай Цзинь, твое наказание ограничится лишь изгнанием из поместья.       Е Цинъюй нахмурился, но промолчал. Хуа Мэй не винила его; семья Е сейчас действительно в шатком положении, а он, как её глава, должен сохранить баланс, оправдаться перед императором-параноиком и освободить отца из тюрьмы. В таком положении не до спасения простой служанки; жива осталась — и то хорошо.       Несмотря на теплый тон, взгляд Ли Сусу смотрел остро. Хуа Мэй не могла отделаться от смутного ощущения, что её проверяют, напряженно ждут, что же она скажет в ответ. Негодование возмущенно ворочалось внутри: её пытаются подкупить обещанием смягченного наказания? её верность так мало стоит в глазах Ли Сусу? Но с негодованием пришел и страх — не тот страх за себя, временно заткнутый и забитый другими эмоциями до тех пор, пока она не останется наедине с собой, а тот, что поселяется в сердце вместе с любовью, как её преданная тень, — страх потери.       Ведь Ли Сусу не остановится. Она отправится на поиски Таньтай Цзиня, ей хватит упорства его отыскать — и что после? Она будет преследовать его, пока не добьется своей цели?..       Хуа Мэй опалило сильным защитным чувством. Она немногое может сделать, чтобы помочь Цзиню на его пути; она никогда не предаст его рани мнимой безопасности, ради обещаний награды или милости! Пусть отсрочка, которую она способна выиграть, мала и, быть может, даже несущественна, Хуа Мэй не станет этим оправдываться.       Небеса, пусть Цзинь скорее окажется в соседней империи.       — Я не могу вам помочь, третья госпожа, — обескураживающе честно ответила она, прямо глядя в ошеломленное лицо Ли Сусу.       — Подумай еще раз… — попыталась та снова. В сведенных бровях, взволнованных глазах читалось непонимание — как можно рисковать жизнью, защищая бога демонов?.. Хуа Мэй сдержала снисходительную усмешку, но в душе почти сочувствовала ей. Ли Сусу отлично знала, что такое стремление защитить любимых людей. Жаль, что в её сердце не находит отклика идея, что "бог демонов" способен на искренние чувства и заслуживает честного на них ответа.       — Госпожа. — Хуа Мэй позволила губам изогнуться в полуулыбке, вежливо-нейтральной и лишенной искренности. — Мне неизвестно, где сейчас находится Таньтай Цзинь…       — Но…       — …и даже если бы я знала, — спокойно продолжила она, игнорируя попытки уговоров. — То не сказала бы этого — ни вам, ни кому угодно другому, кто желает ему зла.       Повисшая вслед за её словами тишина взорвалась воплем Е Цзэюя:       — Негодная тварь!.. Так-то ты платишь за милость брата?!       Е Цинъюй ничего не сказал, но смотрел на неё странно, чуть прищурясь и сведя брови к переносице, будто делал для себя какие-то выводы, — однако без осуждения, в отличие от прочих членов семьи. Хуа Мэй и вправду… восхищалась этим человеком. Его способностью видеть дальше и больше, чем другим позволяли их понятия о долге, чести, принципах и справедливости. Е Цинъюй был тем, кто мог её понять, даже если их положение ставило их по разные стороны сложившейся ситуации.       Ли Сусу не проявила подобного понимания. Её лицо опустело, взгляд лишился последних крох тепла; Хуа Мэй не могла отделаться от назойливого ощущения, что после её слов на ней поставили крест. Ли Сусу больше не видела в ней человека, достойного спасения от, как она упорно представляла себе в своей голове, заблуждений. В её глазах тот, кто защищал бога демонов от заслуженной кары, был ничем не лучше и, если не находил дорогу к свету и не принимал помощи, заслуживал разделить ту же участь.       — Что ж, — Е Сиу отступила на шаг — отступилась от неё. — В таком случае… пусть твою судьбу решает император.       — Пусть, — голос Хуа Мэй сел на полтона, но это никак не изменило её прямого взгляда и уверенности в правильности своего решения.       Ей страшно. Ей действительно… так страшно.       Возможно, предстоящий рассвет будет последним, который она увидит. Возможно, она совершила глупость, даже не попытавшись спасти свою жизнь. Возможно, из-за этого ей не суждено встретить Цзиня снова. Возможно, она никогда теперь не скажет ему, что означают цветы, вышитые ей на темно-зеленом ханьфу — ханьфу, которое подарила Е Сиу, но которое он не хотел носить, пока на нем не расцветут чувства Хуа Мэй.       Так мало того, в чем она может быть уверена…       …но совершенно точно…       …сердце Хуа Мэй свободно от сожалений.