Глава 7

                    Праздник в поместье Е вышел с размахом — Е Цинъюй отсутствовал три года, и теперь домочадцы стремились порадовать его, пока не пришло время ему уезжать обратно на перевал Цзя. Сам виновник особенного торжества весь вечер был как в воду опущенный — Хуа Мэй удалось увидеть его всего пару раз, во время смены блюд с закусками, и ей показалось, что мысли о Пянь Жань уже захватили прославленного генерала, лишив его душу спокойствия.       Было обидно видеть Цзиня, оторванного от всеобщей радости, сидящего в стороне и задумчиво перебирающего ткань рукава. Хуа Мэй, унося опустевшие тарелки, прикусила щеку изнутри и намеренно прошла ближе к нему, зацепив его одежду подолом своего ханьфу. Это привлекло внимание принца, и он, подняв голову, улыбнулся ей уголками губ.       На кухне царила суета. Из-за того, что часть кухонной прислуги отпросилась у хозяев к семьям в город, к готовке и мытью использованной посуды приспособили тех, кто остался, и планы Хуа Мэй на праздник грозили остаться нереализованными.       Сердито сдув севшую на нос мыльную пену, она подхватила стопку вымытых тарелок и резко развернулась, неожиданно вместо стола с расставленной на просушку посудой наталкиваясь на чью-то грудь. Столкновение вышло едва ощутимым — человек шагнул назад раньше, чем она уткнулась в него носом, и придержал за плечи, спасая тарелки от участи разлететься по полу.       — А?.. — Хуа Мэй подняла глаза и не удержалась от смущенно-радостной улыбки. — …Ваше Высочество?       Она едва не назвала его по имени, но вовремя спохватилась, что на кухне полно болтливых служанок, а ей не нужны проблемы с некоторыми из господ, любящими совать носы не в свои дела, которые наверняка, услышав о неуместном сближении принца и служанки, на ровном месте придумают измену и позор всей семье Е и создадут проблемы уже Цзиню.       На самом деле, Хуа Мэй запоздало отдала себе отчет в возможных последствиях своих действий. Косо смотреть на неё стали еще осенью, ожидая, когда же третья госпожа сорвет на ней гнев; однако с тех пор, как нрав той удивительным образом смягчился, ветра пересудов среди прислуги также переменились. Известно, что болтливые кумушки ничего не любят больше, чем истории о любовных драмах, треугольниках, борьбе за сердце красавицы или соперничестве за мужчину — оттого-то на подворье теперь только и перешептывались о том, что госпожа, видать, все же влюбилась в навязанного мужа, а сердце того оказалось в руках служанки, что заботилась о нем в то тяжкое время, когда супруга всячески его угнетала. Конечно, никто не хотел, чтобы театр заканчивался, потому не было и попыток наушничать господам.       Говоря откровенно, сторонников третьей госпожи среди прислуги найти было затруднительно. Е Сиу славилась на всю столицу и за её пределами своим вздорным нравом, но только в поместье знали полноту её избалованности и жестокости, происходящей из вседозволенности. Слуги, опасаясь за свое подчиненное положение, стремились угодить ей, подольститься, улыбаться тем, кому улыбалась она, и быть жестокими к тем, к кому была жестока она. Таков был способ выживания в поместье, если хотелось сохранить достойное жалованье; Хуа Мэй не прельщалась этим не только из-за своего неприятия к подхалимству, но и потому что на одну себя почти не тратила денег, чего нельзя было сказать о слугах, многие из которых имели большие семьи и прибавка к получке означала месяц-другой, когда можно было не беспокоиться о помощи родителям, содержании жен и покупке одежды быстро подрастающим детям.       Конечно, было место и стадному чувству, и беспричинной жестокости… Но все же приспособленчество оставалось основной причиной.       Теперь же, когда третья госпожа перестала придираться ко всему, что попадало в поле её зрения, и выискивать жертв для срыва дурного настроения, многие подняли головы и вздохнули с облегчением. Её по-прежнему опасались — а ну как нежданная блажь пройдет? — и все же стали звучать сначала редкие, а ныне все более смелые шепотки о прежних её проступках, о внезапной любезности как с семьей, так и, что вообще с трудом укладывалось в представления о возможном, с мужем.       В переменчивых натурах нашлось место вдруг проклюнувшемуся сочувствию. Застарелое негодование, годами запрятываемое в сердцах, скрываемое за поклонами и опущенными глазами, толчками пробивалось в шушуканье прислуги. Нашлись и особо глазастые служки, раз-другой углядевшие, как сменялось выражение лица госпожи, когда она тепло улыбалась супругу, а стоило ему или ей самой отвернуться — сразу мрачнела или поджимала губы. Люди не любят вспоминать собственную неискренность или лицемерие, но, видя чужую, с радостью станут о ней судачить.       Когда угроза ярости третьей госпожи больше не нависала над головами простых слуг, те осмелели. Радуясь безопасности, они все же, кроме благодарности в лицо, за спиной шептали о былом и неизвестном грядущем. И, конечно, немалую долю перешептываний составляли пересуды об отношении госпожи к мужу — о странных улыбках, будто стираемых, стоит ему перестать смотреть на неё, о заботе, которой прежде и в помине не было, о резкости, только теперь доставшейся на долю обычной прачки, чудом прежде избегавшей неприятностей.       Хуа Мэй и понятия не имела, сколько обид нанесла слугам Е Сиу и сколько в них было затаенного желания, чтобы госпожа потерпела неудачу — испытала то поражение и ущемление, которого не испытывала с рождения, защищенная любящим семейством, потакающим её капризам. И она не знала, что в глазах тихо жаждущих справедливости слуг именно она и являлась тем орудием вселенского возмездия и кармы, которое взыщет долги и раздаст по заслугам.       Поэтому появление Таньтай Цзиня на кухне, где в поте лица трудились все оставшиеся в поместье слуги, вызвало не подозрительные взгляды искоса, а сцеженные в рукава маленькие улыбки и хитрые переглядки.       — Мне так жаль, — понизив голос, повинилась Хуа Мэй. — Я обещала, что мы встретим Новый год вместе…       — И мы встретим, — спокойно кивнул Цзинь, поддергивая рукава и становясь рядом у мойки. — Я тебе помогу.       — …Ваше Высочество!.. — Хуа Мэй со стуком поставила тарелки на стол и попыталась забрать испачканную глубокую миску, которую уже намыливал принц. — Вы принц, а не слуга! Вы не должны делать черную работу, это не ваша обязанность!..       — Но я также… — он отвел руку с миской в сторону, не давая ей дотянуться, и внимательно посмотрел напрямую в глаза. — …Твой друг. Как друг, я хочу тебе помочь. Так и должно быть, разве нет?       Хуа Мэй замерла от неожиданности, неверяще глядя в его серьезное и вдумчивое выражение лица. Он никогда не спрашивал её о концепции дружбы, а она просто не подумала, что стоило бы её объяснить, но, похоже, Цзинь и сам справился с анализом и выводами, и теперь… он считал их друзьями?       Сердце пропустило удар, а щеки потеплели.       Друзья равны друг другу. Цзинь считает их равными?..       — Эта скромная служанка… — начала она, не зная, как выразить свои смятенные чувства, но принц мотнул головой, прерывая её.       — Прекрати. Не надо этой вежливости, просто прими помощь.       Разве же она могла теперь возразить?.. Хуа Мэй опустила голову, пряча смущение, и вернулась к нервному намыливанию тарелок, ощущая, как горят уши — и от чуть снисходительного взгляда сверху, и от быстрых поглядываний украдкой, то и дело бросаемых ей в спину.       Вдвоем они управились за пару палочек благовоний, после чего Цзинь, едва вытерев руки, прихватил её за локоть и потянул к выходу с кухни. Пылающей румянцем Хуа Мэй казалось, что звуки сдавленных пересмешек будут преследовать её до смертного одра. Что думают о ней?.. А о нем?.. Они явно не так все истолковали!..       Таньтай Цзинь не выглядел так, словно его волновали досужие сплетни о собственной персоне. Напротив, он излучал самодовольство и ни капли не беспокоился.       — Мы не на чердак? — удивилась она, когда принц остановился посреди двора, под деревом на замерзшем пруду.       — Что там делать? — риторически спросил Таньтай Цзинь, поднимая лицо к ночному небу.       Снегопад усилился за прошедшее с их возвращения с ярмарки время; пушистые хлопья неторопливо кружили в холодном чистом воздухе, ветер изредка гнал их в причудливом танце, быстро стихая, и ощущение, что мир замер в ожидании чего-то нового и неизведанного, крепло с каждым ударом сердца.       — И потом, — он вытолкнул из-за припорошенного снегом валуна загодя вынесенную знакомую корзину. — Есть фейерверки, которые нужно зажечь.       Конечно, они не зажглись. Но, глядя на тонкие струйки дыма, вьющиеся от фитилей и запутывающиеся среди снежинок, Хуа Мэй все равно чувствовала радость и улыбалась со всей искренностью.       — Ничего, — мягко произнесла она. — Пусть они отсырели, но, купив их, ты совершил хороший поступок. И все равно есть что-то красивое.       Таньтай Цзинь, ничуть не расстроенный, внимательно осмотрел расставленные по высоте фейерверки, похожие на задутые порывом ветра свечи. Красота невесть какая, но дым закручивался и впрямь причудливо. Он перевел взгляд на Хуа Мэй, пританцовывающую на месте и похлопывающую в озябшие ладоши, понаблюдал за редкой яркой улыбкой, приподнятыми уголками смеющихся глаз и румянцем на щеках, и тихо согласился:       — Есть.       Птичья трель ворвалась в тишину чуждым переливом. Ощутив на лице дуновение ветра, рожденного крыльями пролетевшей совсем близко птицы, Хуа Мэй проследила за ней глазами и недоуменно наклонила голову:       — Это… соловей?       Только спросив, она поняла, чей это соловей и кто сейчас тайно присутствует во дворе, скрываясь в тенях. Верно. Настало время… когда Таньтай Цзиню предстоит возвращение в Цзин. Хуа Мэй будто обдало холодом, сердце сжалось.       — Холодает, — проронил Цзинь, задумчиво проследив за птицей. — Давай вернемся на чердак. Принесешь туда чай? Я скоро приду.       Чувствуя, что её деликатно отсылают, Хуа Мэй сдержанно кивнула и ускользнула с пруда. Был велик соблазн задержаться, но соловей не даст ей остаться незамеченной. В груди кололо сожалением и преждевременной тоской; она не ожидала, что это время придет так скоро и неумолимо.       Таньтай Цзинь проводил глазами свою служанку и неохотно повернулся к затененной части внутреннего дворика.       — Выходи, — прохладно велел он. Кто бы ни пришел, этот человек помешал ему. Он не склонен расточать любезности.       Из тени на лед выступила женщина, чье лицо скрывала вуаль.       — Покажись, — терпение Таньтай Цзиня было невелико. Незваная гостья повиновалась, отводя тонкую полупрозрачную ткань.       — Ваше Высочество. Наконец я к вам вернулась, — она преклонила колени, а он мог только вспоминать, как в последний раз видел это лицо двадцать лет назад.       Лань Ань.       Таньтай Цзиню казалось, она ушла безвозвратно — как всегда уходили те, кто уставал от него и больше не хотел быть рядом. Для чего ей быть здесь спустя столько лет, пересекать границу Шэн и Цзин, рисковать на таком долгом пути — зачем он ей?       Принц не верил в бескорыстие людей, не так легко. Он помнил, что в начале и от Хуа Мэй ожидал дурного, но она была терпелива с ним и не жалела сил и времени, чтобы мало-помалу убедить его в чистоте своих намерений. На это ушли месяцы. Лань Ань бросила его на двадцать лет; ждет ли она, что его тронет её неожиданное возвращение, что он вправду захочет знать, отчего она не смогла вернуться раньше и зачем пришла теперь?..       Каковы бы ни были её ожидания, о чем бы ни говорил проникновенный, чуть виноватый и полный хрупкой надежды взгляд няни, Таньтай Цзинь не чувствовал радости, видя её. Он был в смятении. Он хотел развернуться и уйти, так же, как она ушла от него, когда он был совсем мал и неспособен понять сложный мир, в котором родился. Он хотел… он хотел, чтобы Хуа Мэй обняла его и объяснила, почему люди могут бросить кого-то и вернуться спустя целую жизнь, веря, что их примут, им будут рады и забудут о годах одиночества — пугающего одиночества и беззащитности, когда не к кому прийти, не с кем поговорить и некого просить о помощи.       Таньтай Цзиню было больно.       — Я подвела принцессу, — заговорила няня дрожащим голосом. — Но я не лгала вам. Я обещала и теперь вернулась.       Больше всего на свете… Таньтай Цзинь хотел, чтобы она замолчала. Не говорила таких жестоких слов. Не напоминала, что всё, чем он является для неё, — это долг перед его матерью.       Лань Ань сбивчиво объясняла, что произошло двадцать лет назад; почему она ушла, с какой целью, говорила о том, как надеялась привлечь племя Июэ к помощи ему, однако старый глава скончался, а новый не желал конфликта с императором Цзин.       И она осталась в племени.       На это у Лань Ань был готов ответ. Ответ, который ранил, как тот кинжал в его кошмаре, что испил его крови и был в одном движении от того, чтобы напиться и его жизнью.       — Принц, я не смею разочаровывать принцессу. Я жила в позоре, пытаясь закрепиться в племени; мне даже пришлось выйти за главу!.. У меня ушло двадцать лет, чтобы стать верховной жрицей, теперь племя подчиняется мне. Наконец, со Стражами теней мы прошли тысячи ли, чтобы найти вас. Я вернулась спасти вас, принц!       У Таньтай Цзиня было много вопросов к услышанному. Была ли нужда закрепляться в племени той, кто вырос в нем и покинул менее, чем на десятилетие; почему она говорит о своем браке как о вынужденном поступке; и разве не должно племя подчиняться её мужу, а если не так, не ради этого ли она выжидала так долго?.. Но он не задал ни один из них, лишь молча принял предложенные оправдания.       Двадцать лет — долгий срок. Лань Ань могла переживать, что он не узнает её, потому что был маленьким ребенком, когда она оставила его; почему он не может предполагать, что и его образ стерся из её сердца, если вдруг был там хоть однажды?       От императора Шэн он узнал, что Таньтай Уцзи тяжело болен, а совсем недавно до столицы дошли вести о кончине правителя Цзин. Это означает, что в спор за трон вступят его старшие братья, и исход здесь предрешен — не было среди них более жестокого, вцепляющегося мертвой хваткой бешеного пса в то, что считает своим, чем Таньтай Минлан. Образ брата был смутным в памяти Таньтай Цзиня, но он не верил, что годы смягчили его сердце. Цзин ожидает правление императора-тирана, мелочного, параноидального, озлобленного на весь мир.       Племя Июэ также часть Цзин, и его старейшины ищут мира. Для племени выгоднее всего, если трон империи достанется родному сыну их принцессы, они будут защищены и упрочат свое положение.       Вот и все.       Вот цена обещанию Лань Ань.       Таньтай Цзинь отказал бы ей, хотя бы ради того, чтобы увидеть реакцию и послушать, что она скажет еще. Но речь шла о племени мамы. Мама вышла замуж за Таньтай Уцзи ради своего народа. Она выбрала благо племени, выбрала его жизнь вместо своей — значит, ценила их обоих. Ему следует уважать то, чем она дорожила.       Поэтому он предложил Лань Ань продолжать.       — Не помню, чтобы у тебя был дар племени. Кто прислал соловья?       На её зов откликнулся человек, тут же с почтением склонившийся перед ним. Таньтай Цзинь не всегда мог отличить ложь, но выражение лица Нянь Байюя говорило об искренности; он заслуживал того, чтобы присмотреться к нему поближе.       — Он командует Стражей теней, — пояснила Лань Ань. — Старый глава как-то спас его отца, поэтому Нянь Байюй будет верен только вам.       Старый глава. Надо полагать, дед Таньтай Цзиня, которого он никогда не видел. Подобные линии верности слишком причудливы; он не понимал — как можно быть преданным тому, кого не знаешь, лишь по причине его кровного родства с тем, кому действительно обязан? Но Нянь Байюй, как казалось по его поведению, относился к этому очень серьезно.       — Принц, — Лань Ань перешла к сути. — Боюсь, император подозревает вас после инцидента с воронами. В эти дни мы отбили несколько групп убийц, направленных от дворца, они явно не собираются легко отступать. Я привела группу Стражей теней и подготовила корабль к отплытию. Их хватит, чтобы вас сопроводить до племени Июэ в полной безопасности.       Наконец, это прозвучало. Как он и думал — его хотят вернуть, а затем использовать. Императорская кровь в его венах никогда прежде так не горела, напоминая о судьбе заложника.       — Я не говорил, что хочу вернуться, — сорвалось с его губ.       Лань Ань замерла, пораженная услышанным. Нянь Байюй также застыл, но Таньтай Цзинь и не думал забрать эти слова назад.       — Вы хотите остаться в Шэн… и быть заложником? — осторожно уточнила Лань Ань, неверяще глядя на него. — Не могу понять. Разве вас тут что-то держит? Племя Июэ — ваш дом, — убеждающе произнесла она. — Лишь людей вашего племени волнует, поели ли вы…       Но это не так.       "Пусть это немного, но я собрала для вас более подходящий обед. Вам нужно хорошо питаться".       "Держи. Ешь быстрее, остынет за минуту".       "…зачем ты пошел на кухню? Знал же, что я принесу еду. Больше не надо. Я приду к тебе".       Перед внутренним взором мелькнули сначала скромные свертки; чашки супа, принесенные в солнечный морозный день и бывшие тем немногим, что грело его, когда тело изнывало от боли, а разум путался между желанием тепла и потери сознания; затем простой деревянный поднос, с глухим стуком опускающийся на стол на чердаке, пар от горячего чайника.       — …тепло ли одеты…       "Я научу вас, как правильно зашивать швы. А эту дыру заштопаю сама, тут придется приложить воображение".       "Отдай мне, я зашью".       Одеяла, всегда отстиранные, взбитые и заштопанные. Теплая постель, запас свечей и… цветы: аккуратная мелисса, склоненные венчики колокольчиков — они не дарили тепла телу, но согрели душу, запали в сердце и успокоили разум.       — …счастливы ли вы…       "Я хотела дать вам почувствовать, что вы не один".       "Я просто рада. Это от радости, что смогла тебе помочь. Тебе ведь… Стало легче?"       "Можно подарить кому-то что-то, просто потому что того требуют приличия, или из-за чьей-то просьбы, или чтобы что-то получить. А можно подобрать такой подарок, который ты знаешь, что понравится тому, кому ты даришь. И когда ты видишь радость этого человека, на душе теплеет и ты радуешься сам".       Теплое плечо рядом с его плечом — опора хрупкая, незначительная, но своим постоянством и упорством ставшая самой ценной. Слезы — он впервые узнал, что можно плакать не от боли, а от счастья, и это принесет облегчение. Подвеска-напоминание, бережные касания тонких пальцев; искра в глазах, от которой затеплился огонек в груди и он впервые почувствовал, как заполняет душу и разливается по телу радость.       — …мы оградим вас от опасности, будем охранять и защищать вашу жизнь.       "Должно быть, вам и просто стоять прямо больно. Пожалуйста, разрешите мне помочь".       "Достаточно ли этого, чтобы позволить мне обработать ваши раны?"       "Сейчас мы оба живы. Благодаря им, нашим мамам, что дали нам эту жизнь. Мы должны ценить их дар… Лучшее, что мы можем сделать, — это быть достойными их памяти".       Она исцеляла раны физические и душевные — оставленные жестокостью людей вокруг него и полученные в борьбе с самим собой, кошмарами и реальностью. Она не могла встать между ним и обидчиками, но стояла между ним и пропастью отчаяния — с решимостью и настойчивостью, достойными глубокого уважения. Пусть не она сдержала его руку, но именно она, а не кто-то другой, побудила его захотеть жить. Сохранение существования бесцельно, если нет желания жить — и она была той, кто защищал его от потери смысла жизни.       — Неужели вам не хочется жить в уважении, где все ваши приказы будут исполняться?       "Ваше Высочество!.. Вы принц, а не слуга!"       Но еще он её друг. Он уважает её, и потому никогда не станет ей приказывать.       — Тетя Лань Ань, скажи, — Таньтай Цзинь помедлил, разглядывая свою руку, вспоминая течение темной ци вокруг неё. Власть пьянила, но была ли она ценнее того тепла, что он помнил?.. — Разве не у всех должно быть… чувство тоски по дому?       Потому что он его не испытывал. Напротив — его сердце сжималось и тянуло его не уезжать.       — Человеку свойственно тосковать по дому.       Таньтай Цзинь не сдержал ироничной улыбки. Да. Её аккуратный ответ — столь удивительно честный. Она сбежала в племя. Ин Синь предала его ради обещания вернуть её домой. Люди тоскуют по дому.       Люди. Не чудовища.       "Что бы тебе ни говорили в прошлом, что бы тебе ни вменяли в вину в будущем, всегда помни одну истину — ты не жесток. Ты не чудовище".       "Ты не святой".       "Ты имеешь право защищаться".       "Ты хороший человек. Добрый. И очень стремящийся понять людей, их беды и нужды; заботящийся о других, не только о себе. Если тебе суждено стать правителем… не теряй себя. Твоя империя будет процветать".       Хуа Мэй… верила в каждое сказанное ей слово. Она верила в него.       Таньтай Цзинь не может разочаровать её в этой вере.       Вера Хуа Мэй — самое ценное, что у него есть.       Он вернется в Цзин. Станет правителем — хорошим правителем. Построит процветающую империю.       Таньтай Цзинь докажет себе, что он хороший человек. Что он заслуживает доброты и веры Хуа Мэй, отдавшей их ему просто так, без ожиданий, без условий.       Но ему предстоит нелегкий путь. За трон Цзин нужно сражаться, и Таньтай Цзинь не может позволить своим противникам — он никогда не знал их как своих братьев — обнаружить его уязвимость. Хуа Мэй — опора его душевных сил, поддержка, к которой он всегда может обратиться, но она хрупка и ранима, а защитить её во время борьбы может оказаться для него невозможным. Ему нельзя рисковать ей.       Ему нельзя…       "…я хочу пообещать тебе. До тех пор, пока я нужна тебе, пока ты хочешь, чтобы я была рядом с тобой, — я буду. Даю тебе слово. Добровольно я тебя не оставлю".       Однажды Таньтай Цзинь попросит прощения.       Ему придется стать тем, кто оставит её первым.       Он вернется за ней. Обязательно вернется, когда будет безопасно.       Он надеется, что она простит его.       — Значит, — Таньтай Цзинь сглотнул горечь и заставил себя заговорить. — Я вернусь в Цзин… чтобы унять тоску по дому.       — Неважно, куда вы хотите пойти, — Лань Ань выглядела неуверенной, но не позволила себе отвлечься. — Я последую за вами.       Разве это должно помочь ему почувствовать себя лучше?.. Ведь та, кого он хочет видеть рядом, последовать за ним не сможет.       — Когда может отплыть ваш корабль? — он не может ждать долго. Если ожидание продлится, он передумает, не захочет расставаться — и либо останется в Шэн, где однажды встретит погибель, либо заберет её в Цзин, где опасность будет подстерегать уже её.       — Он стоит у причала. Мы сможем быть там завтра утром.       Значит, утром.       Через несколько страж…       — Хорошо, — Таньтай Цзинь не дал себе времени на размышления, в груди болело. — Ждите меня завтра на причале. Мне осталось уладить одно дело.       — Как прикажете, — Лань Ань, а следом за ней и Нянь Байюй склонились в поклоне и растворились в тенях так же незаметно, как и пришли.       Не одно дело. Два. Перед отбытием нужно позаботиться о запасе демонической ци; он не знает, когда представится возможность отыскать достаточно сильного демона, а в столице уже живет та, кто подойдет ему для усиления.       Но это терпит до утра.       Сейчас… пока не взошло солнце, Таньтай Цзинь может притвориться, что рассвет принесет с собой обычный день.       Лестница привычно поскрипывала под равномерной поступью, но шаги были тяжелыми; тяжело было и на сердце, брови норовили тревожно сойтись над переносицей, и болело — так болело, что хотелось свернуться калачиком в принесенных ей одеялах и захлебнуться в жалости к себе, но он не мог себе этого позволить. Он сделал трудный выбор, и ему ничего не остается, кроме как придерживаться этого выбора. Ведь есть риск, который недопустим, как бы ни изнывало сердце.       На столе уже ждал его поднос с чайником, над которым вился пар. Заслышав его шаги, Хуа Мэй принялась отточенными движениями разливать чай по пиалам, не поднимая глаз. Ей казалось, что, стоит ей посмотреть на Таньтай Цзиня, и он увидит, как болезненно искажено выражение её лица.       Таньтай Цзинь был рад отсрочке её внимательного взгляда; он боялся, что его лицо выдаст все гнетущие мысли.       Пусть это будет обычное чаепитие. Пусть они поговорят — как обычно, как всегда — и пусть разойдутся уверенными, что утром встретятся снова.       Пусть внутри болит. Он улыбнется ей так искренне, как никогда прежде.       — Замерз?       Хуа Мэй не посмела сказать ничего более — голос грозил сорваться, звучал тонко, на грани, едва не разлетался осколками плача.       — Немного.       Таньтай Цзинь уронил слишь одно слово, боясь вслед за ним сказать слишком много, — сказать хрипловато, с запинкой, не от того холода, что окрасил щеки розовым, а от стылого мрака, заставлявшего содрогаться изнутри.       Пальцы дрожали, обнимая кромку чашки, обжигались, но продолжали хвататься за нагретый фарфор, как за единственную связующую нить между ними и привычным времяпрепровождением.       Они молчали.       Потому что никогда не лгали друг другу.       — …Чай стынет, — Хуа Мэй первой посмотрела на него. Её взгляд был ясным, спокойным; это помогло ему вспомнить, что разлука не навсегда.       — Скоро рассвет, — невпопад ответил Таньтай Цзинь.       — Знаю, — тихо согласилась она. — В наступающем году нас ждет что-то новое, да?       — Да, — одними губами произнес он, потому что голос подвел его.       — Пусть это будет что-то хорошее, — Хуа Мэй улыбнулась одними уголками губ и подняла пиалу обеими руками. — У нас нет праздничного вина, но есть этот чай. Выпьем?       — Хорошо, — наконец смог улыбнуться Таньтай Цзинь, поднимая пиалу в ответном жесте.       Теплый чай касался губ, надежно замыкая все то, что осталось несказанным.       

***

      Таньтай Цзинь ускользнул со двора через восточное крыло — запустелое и плохо охраняемое в новогоднюю ночь — не дожидаясь пробуждения обитателей поместья. Е Сиу была непреклонна в своем желании всюду сопровождать его; ему не нужно, чтобы она увязалась за ним и заставила отвлекаться на себя, когда ему потребуется сосредоточиться на демоне.       Улицы были пустынны, люди еще спали, утомленные долгим празднованием; в этой тишине перестук легких шагов за спиной был услышан им еще на полпути к переулку Орхидей. Обернувшись, Таньтай Цзинь закусил щеку изнутри.       Он думал, она еще спала. Накрыл одеялом, прежде чем уйти, полагая, что надолго — на ближайшие месяцы, наверное — запомнит её мирно спящей.       Хуа Мэй, разрумянившаяся и тяжело дышащая, бежала за ним.       — Цзинь!.. — зазвенело в тишине морозного утра.       Догнав, она схватила его обеими руками за локоть, придерживая и не давая идти дальше. С трудом восстановив дыхание, Хуа Мэй вопрошающе заглянула ему в глаза.       — К-куда ты?..       — Мне нужно кое-что уладить, — справившись с сжавшимся горлом, мягко ответил он. Неубедительно, это чувствовалось; она сомневалась. — Е Цинъюй ушел с праздника, до сих пор не вернулся.       — Еще так рано, и он не ребенок, — пробормотала Хуа Мэй. Мысли её метались, никак не складываясь в цельную картину. С одной стороны, она не должна была допустить, чтобы Цзинь поглотил Пянь Жань; с другой — они должны встретиться. Как ей быть?.. Как балансировать, сохраняя важное и не позволяя статься дурному?       — Все же, не помешает убедиться, что все в порядке.       Что ж, пусть так.       — Я… я пойду с тобой. Я тоже беспокоюсь. — Хуа Мэй не уточняла, за кого именно беспокоится, возможно, потому что и сама не была уверена в ответе.       — Ладно, — смиренно согласился Цзинь. — Но, на всякий случай… держись в стороне.       Дом в конце переулка Орхидей выглядел обычным, ничто не указывало на то, что здесь годами живет демоница. Оно и неудивительно; лисицы старше пятидесяти лет, как правило, способны ужиться с людьми, не причиняя им вреда.       Ворота не были заперты, но пройти через двор ближе к дому Таньтай Цзинь не позволил.       — Останься здесь, — попросил он, и у Хуа Мэй не нашлось аргумента, чтобы оспорить его слова. В конце концов, Ли Сусу даже без развитой божественной сущности могла пользоваться талисманами, а у неё не было и этого. Хуа Мэй была во всех смыслах самым обыкновенным человеком.       Переминаясь с ноги на ногу, она осталась у ворот и напряженно вслушивалась в тишину, готовая сорваться на бег сразу, как только кто-то покинет дом или поднимет шум.       Должно быть, Таньтай Цзинь вспугнул лисицу, потому что отливающая малиновым вспышка вылетела из окна почти сразу, как он скрылся в доме. Зная, что принц неизбежно будет преследовать её, Хуа Мэй не стала ждать его появления и бросилась бежать за слабым следом угасающего сияния энергии Пянь Жань. Она не могла почувствовать особого демонического запаха, не видела потоков сил, но, по крайней мере, следовать за светом было в её скромных возможностях.       Пянь Жань явно была опытна в том, что касалось пряток и уловок. Скрыться в доме увеселений было умным ходом; жаль, настойчивого охотника сбить со следа не удалось.       Легкие горели, а ноги болели от непривычно долгого бега; проверяя комнату за комнатой, Хуа Мэй невольно подумала, что, наверное, найдя этих двоих, вместо связной речи просто рухнет им под ноги. К сожалению, времени на восстановление сил не было.       Она успела почти в критический момент. Сцена перед её глазами вызывала дежавю, полностью повторяя то, что когда-то она видела с экрана, удобно устроившись на диване и не помышляя о беге и сбитом дыхании. Цзинь тянул энергию, настроенный забрать все; на его шее сочились кровью маленькие ранки, оставленные лисьими когтями. Хуа Мэй пришлось отмести беспокойство в сторону, потому что именно сейчас расстановка приоритетов была как никогда важна.       — Цзинь!.. — задыхаясь, выпалила она, ввалившись в комнату и затормозив только между ними. — Остановись!       Поток энергии резко оборвался. Ощущая на себе горящий лисий взгляд, Хуа Мэй не позволила себе растеряться.       — Тебе не нужно брать все. Ведь со временем сила закончится?..       Брови Таньтай Цзиня дрогнули, сходясь к переносице.       — Откуда ты?..       Святая импровизация!.. Хуа Мэй не знала, кому молиться, но сейчас все зависело от её способности быстро соображать.       — Пан Ичжи никогда не говорил о победе над демоницей, что насылала на людей кошмары. А на свадьбе… твоя ци — демоническая, но ты человек. Не идя по темному пути совершенствования, ты не можешь её культивировать. Я не знала, возможно ли такое, но ты берешь её взаймы. А взятое рано или поздно закончится.       Было сложно говорить разумно, находясь между молотом и наковальней, но, казалось, Пянь Жань заинтересовалась и не торопилась нападать — а, может, просто выжидала лучшего момента для побега. Таньтай Цзинь тоже не спешил, внимательно слушая; однако в его случае это, скорее всего, было в силу привычки принимать её объяснения.       — Ты выбрал простой путь получения силы, но это временная мера. Так меньше риска, но и меньше силы… в перспективе.       — Риска? — переспросил Цзинь, чуть сощурясь.       — Риска быть преданным, — упавшим голосом пояснила Хуа Мэй. Вспышка адреналина прошла, усталость навалилась тяжким грузом, а она еще должна донести до принца, что ему нужно научиться выстраивать линии верности. — Если бы… вы смогли прийти к соглашению, это имело бы большую ценность в будущем. Лисица осталась бы жива и способна оказать тебе поддержку, а ты не столкнулся бы с проблемой иссякшей силы. Ты мог бы совершенствоваться и вместе с этим иметь с ней договор.       Цзинь бросил беглый взгляд на замершую лису и нахмурился в смятении.       — Даже если она даст мне слово, откуда мне знать, что она сдержит его? Что не воспользуется своими уловками?       — Договор подразумевает, что у обеих сторон есть обязательства друг перед другом. Предложи ей что-то взамен. Что-то ценное для неё.       — Например? — Таньтай Цзинь посмотрел прямо на лисицу, но Пянь Жань изучала взглядом Хуа Мэй так, словно ей попался до крайности занимательный человеческий экземпляр.       — Какая интересная девочка, — вырвалось у неё.       — Почему ты заступаешься за неё? — принц наконец определился с порядком вопросов и выбрал насущный.       — Цзинь, подумай, — Хуа Мэй переводила глаза с одной на другого, не зная, на ком сосредоточиться. — Люди здесь не жалуются на происки демонов, а тот дом явно хорошо обжит. Она живет в столице давно и не причиняла зла местным жителям. Может, она и демон, но это не значит, что она… чудовище.       Это нашло отклик в Таньтай Цзине, Хуа Мэй видела. В глазах Пянь Жань светился лукавый огонек, а прищур выдавал расчет. Лисица не ожидала, что смертный, погнавшийся за ней, окажется способен поглощать демоническую силу; мало того, его кровь ослабила её. Трезво оценивая свои возможности, Пянь Жань понимала — пожелай он завершить начатое, от неё ничего бы не осталось. Он шел по её следу увереннее ищейки; однажды он может отыскать её снова, но рядом не окажется этой человеческой девочки, способной заставить его прислушаться к себе и рассмотреть… не живодерские методы взаимодействия с демонами.       — Мы можем договориться, — выпалила она, склоняя голову набок и одаряя его очаровательной улыбкой.       Смертный уставился на неё хищным взглядом, от которого её, семихвостую лису, пробрала дрожь вдоль позвоночника.       — Чего ты хочешь в обмен на верную службу? — вкрадчиво спросил он, и Пянь Жань пришлось очень быстро обдумать ответ.       Шкурка дорога ей, как и совершенствование, и без того подорванное бегством из Бездны. Подчиняться смертному охоты мало, но он сам предложил ей выставить условия… Что ж, если желает её верности, пусть будет готов к тому, что она не продешевит.       — У меня пропало кое-что ценное, — Пянь Жань, не скупясь, добавила в голос печали. — Верни пропажу, и я буду предана тебе.       — Что это?       Хуа Мэй очень старалась не таращиться на лису в немом шоке. В голове кругами носилась одна мысль: "Куда катится сюжет?!"       — Нити любви, — с готовностью ответила лисица, и глаза её блеснули почти торжествующе.       — Что такое… эти нити? — озадаченно переспросил Таньтай Цзинь, непонимающе хмурясь.       Пянь Жань медленно поднялась на ноги под его пристальным взглядом.       — Нити любви есть у каждого разумного существа. Только с ними можно испытывать любовь. Но мои нити пропали, я до сих пор не отыскала их.       — И как мне их узнать, что я их нашел? Как узнать, что нашел то, что нужно?       Пянь Жань на мгновение замерла. Этот смертный и впрямь настолько жаждет заполучить её силы, что заключит подобный договор?.. Могущество семихвостой лисы велико; забрав её энергию, он мог бы использовать её очень долго, пока она не исчерпалась бы. Для чего такая сила человеку?       Её глаза скользнули в сторону.       Смертный ценит слова этой девочки. Девочка близка ему, зовет по имени. То, как он стоит, напряженный, готовый шагнуть между ними; то, как смотрит — так глядят не просто на что-то свое, но на нечто важное, бесценное. Сам похож на дикого зверя, натуру хищника Пянь Жань способна чуять издалека. Его потрепали, безжалостно потрепали, и опасность ходит за ним по пятам.       Ах. Он хочет защитить её. Уберечь от своего рока. Не остановится ни перед чем, чтобы добиться своей цели.       Он хотел отнять её силы, но готов уступить и рискнуть собственной шкурой, пойдя на заключение соглашения, — потому что девочка склонила его к этому, не прося явно, но давая понять, что для неё этот способ будет предпочтительнее, чем то, что он намеревался сделать изначально.       Прирученный хищник.       Пянь Жань было это знакомо.       Понимающая улыбка тронула её губы. Ладно. Она даст подсказку, смягчит условия.       Медленно она подняла руку, и на кончиках пальцев заклубилась малиновая энергия, закручиваясь и сворачиваясь в плотную мерцающую сферу.       — Нити отзовутся на мои силы, — ответила Пянь Жань, протягивая ему получившуюся крупную бусину. — Ни с чем не спутаешь. Носи при себе.       Смертный принял её уступку, покатал между пальцами и зажал в ладони.       — Я найду твои нити любви, — спокойно сказал он, будто это так просто — отыскать то, что принадлежало ей и что она сама не могла найти уже семь лет.       Но отчего-то… его словам верилось. Такие, как он, не умеют отступать.       — Вернешь мне их — и я буду верна тебе, — кивнула Пянь Жань, давая обещание.       Если этот человек сможет выполнить её условие, то он, без сомнения, заслуживает преданности. Бросив последний заинтригованный взгляд на девочку, усмирившую хищника, лисица метнулась к окну и выскользнула наружу, скрываясь в переулках.       Хуа Мэй только теперь смогла выдохнуть спокойно. Она и подумать не могла, что её попытка остановить Цзиня от поглощения лисы выльется в заключение странной договоренности, но это была лучшая сделка из возможных — без угроз, без обмана и шантажа, основанная на взаимной выгоде. К тому же, ей известно, где нити любви Пянь Жань, нужно только правильно навести Цзиня на след.       — Мы…       Вернемся. Она хотела предложить вернуться в поместье, но в волнениях этого утра забыла о ночных тревогах. Забыла — и в своей беспечности уловила лишь быстрое движение руки и всплеск темно-зеленого цвета перед глазами, прежде чем по шее пришелся короткий удар и мир потемнел, исчезая за пеленой беспамятства.       Таньтай Цзинь поймал обмякшее тело Хуа Мэй, инстинктивно прижимая её к себе. Он… никогда не хотел причинять ей боли, даже такой мимолетной, но и позволить ей следовать за ним сейчас не может. Сегодня она побежала за ним, лишь проснувшись и увидев, что он ушел. Она и в самом деле… помыслить не могла, что оставит его.       Сердце словно сжала безжалостная рука, сдавила, сдерживая заполошное биение жизни. Таньтай Цзинь не мог вдохнуть, из горла рвался не то скулеж, не то рык; в глазах туманилось, а щеки отчего-то стали мокрыми.       Он не хотел уходить.       Он не хотел разжимать руки и выпускать её.       Он не хотел оставлять её одну…       …он не хотел оставаться один.       Поместье Е все еще было окутано сонной тишиной, когда Таньтай Цзинь вернулся на чердак с драгоценной ношей, отпустить которую едва не было выше его сил.       Было видно, что Хуа Мэй убегала в спешке — одеяло отброшено в сторону, свитки с одного края края стола сбиты и рассыпаны по полу, оставшийся с ночи поднос скошен и одним углом остался без опоры. Будто чувствовала, что он уходит не во двор, посмотреть на красоту этого чистого безоблачного утра, а покидает поместье и отправляется в места, где не был целую жизнь.       — Я вернусь за тобой, — сорванным шепотом обещал Таньтай Цзинь, бережно опуская её на постель и возвращая одеяло. Но развернуться, уйти не смог.       Замер, склонившись над ней, запоминая черты лица — не такого спокойного и умиротворенного, как стражу назад; нет, теперь между тонкими бровями пролегала едва заметная морщинка, выдающая беспокойное забытье, плотно сомкнуты губы, напряженно вздрагивали ресницы. На лбу выступила испарина, и выбившаяся из растрепанной от бега прически прядь прилипла к светлой коже. Бессознательно Таньтай Цзинь потянулся к ней, убирая в сторону и заправляя за ухо.       Нужно уходить.       Корабль ждет.       Он позволил себе лишь минуту — одну минуту обманываться тем, что не спешит, одну минуту представлять, что, открыв глаза, она улыбнется, а не… он не знал. Она разозлится? Расстроится?.. Заплачет?..       Потому что он не мог остановить слезы. Они обжигали лицо, от них болело сердце; Таньтай Цзинь не хотел плакать, но что его желания этой кристально прозрачной капле, упавшей на её щеку, будто принадлежит ей?..       Это чувство, не царапающее, а скребущее изогнутыми когтями что-то мягкое и уязвимое внутри, — тоска?       Если так, то как ему быть уверенным, что он не умрет от неё, шагнув за дверь?       В груди знакомо затрепетал хрупкий росточек. Таньтай Цзинь берег его, надеялся, что разлука не вырвет его с корнем. Первоцветы так нежно красивы; ему следовало бы помнить, что их судьба — пробиваться к солнцу через мерзлую землю и талый снег.       — Такая дерзость, — шепнул принц, неохотно выпрямляясь. — Просить тебя сдержать слово, когда обманул сам.       Уходя, Таньтай Цзинь не оборачивался.       

***

      Хуа Мэй пришла в себя с глухим стоном и потянулась к шее, нывшей так, словно она заснула под открытым окном.       — Цзинь, зачем так-то?.. — пробормотала она, только затем открывая глаза и осознавая.       Она снова на чердаке, снова укрыта одеялом. Снова в одиночестве.       Хуа Мэй знала, что этот день неизбежно придет. Таньтай Цзинь уйдет, отправится завоевывать власть в империи Цзин, вернет себе свое, станет правителем и объединит два государства. Это ключевые этапы сюжета, она и мысли не допускала, что чего-то из этого может не произойти. А еще не задумывалась, что будет делать сама, когда настанет это время, малодушно откладывала размышления на потом. "Потом" наступило. У неё все так же не было ответов и решений.       Где он сейчас?.. Наверное, уже на корабле.       Он на корабле. А она здесь. Не может помочь ни делом, ни словом.       В груди было удивительно спокойно, тихо; но это было не равнодушие, нет, а затишье перед бурей. Хуа Мэй чувствовала её, эту зарождающуюся бурю, сворачивающуюся тугими петлями под сердцем. Это… на стольких уровнях неправильно — быть здесь, когда Таньтай Цзинь где-то далеко. Смутная тоска поднималась волной, разрастаясь, грозя захлестнуть её с головой, затопить в темных водах. Дыхание учащалось по мере того, как прояснялось освобождающееся от забытья сознание. Хуа Мэй опустила руки вдоль тела, сжала кулаки, сгребая в горсти одеяло, и замерла, ощутив кожей разницу; склонила голову набок, чтобы увидеть лежащее рядом с ней, стиснутое её рукой темно-зеленое ханьфу.       Ткань совсем остыла.       Почему-то именно это стало последней каплей. Тоска хлынула наружу слезами, вырывалась с приглушенными подвываниями, пугавшими её саму. Хуа Мэй разрыдалась, сама не понимая, отчего так больно, так досадно.       — Т-таньтай Цзинь… — она всхлипнула, подволакивая к себе ханьфу и исступленно прижимая прохладную материю к груди в судорожных объятиях. — Ты… Ты совсем не умеешь прощаться.       Истерический смешок взвился к потолочным балкам, затерялся под крышей.       Еще никогда Хуа Мэй не смеялась так горько.