Глава 10

                    Холодный ветер нес с реки запах рыбы.       Этот запах — а также запах каменной пыли, крови и пота — пропитывал все, чего достигал: одежду, стены хлипких построек, где рабы спали вповалку, волосы, кожу. Казалось, он въелся даже в души, тлеющие на дне изможденных глаз.       Хуа Мэй стиснула зубы и напомнила себе не жаловаться даже мысленно. В конце концов, всегда может быть хуже, а здесь… Е Цинъюй сказал все верно, нагрузка не была непосильной, но отстояла от таковой очень недалеко. В этом месте действительно было немного женщин; обычно провинившихся отправляли в монастыри, если не доходило до казни удушением, и такой приговор ясно говорил — эта преступница ненадолго нужна живой, но в глазах императора не заслужила относительно спокойного быта в затворе.       Недалеко от реки изгибалась скалистая гряда, которая показалась Сяо И удачным местом для каменоломни и каторги. Хуа Мэй и её товарки по несчастью не допускались в шахты, потому что не протянули бы там и пары недель, но на них сваливалось все остальное: обслуживание охраны, стирка, почти бесполезная в условиях гонимой ветром пыльной взвеси, готовка, перетаскивание посильных грузов и все, что только еще было можно сбросить на них.       Первое время Хуа Мэй удавалось убеждать себя, что это не настолько сильно отличается от службы в поместье Е, чтобы свалиться с ног и не иметь сил подняться. Однако… уже очень скоро эта наивная ложь самой себе перестала работать. В поместье работа никогда не занимала у неё большую часть суток и ограничивалась определенными обязанностями, здесь же… было то, что было. Вкупе с необходимостью следить за окружением, уворачиваться от шального хлыста и искать ночлег в каком угодно закутке, хоть в кустах, лишь бы не в общих бараках, куда нередко заглядывали захмелевшие стражи.       Охрана была явно усилена с тех пор, как возникла угроза нового конфликта с Цзин, и это приводило Хуа Мэй в отчаяние. Она жила единственной мыслью о побеге, как, наверное, и все остальные, кто оказался на задворках империи Шэн, но патрули часто менялись, за периметром тщательно следили, и за недели она не сумела найти ни одной подходящей лазейки, бреши или слепой зоны стражников. В этом месте действительно удерживали тех, кто имел какое-то значение для политических целей императора, но при этом не был слишком уж ценен. Как это сочеталось, Хуа Мэй не понимала, но результат прихоти Сяо И привел её в эту ловушку, медленно, но верно выпивающую силы.       Свалив тяжелый тюк со спины на мостки, Хуа Мэй присела у воды и с содроганием опустила руки в ледяную воду. Новый год миновал лишь недавно, река была бурной и полноводной — её воды нескоро согреются. Пальцы заныли, но девушка могла лишь закусить губу и приняться за привычную работу; на самом деле, стирка воспринималась почти отдыхом, потому что руки двигались отточенно и независимо от того, чем была заполнена её голова.       Хуа Мэй часто думала о Таньтай Цзине.       Эти мысли спасали от жалости к себе, от безысходности и погружения в полное отчаяние. Он, наверное, сейчас в Цзин, упрочняет свое положение на троне, вероятно, готовится к столкновению с Шэн — ведь Сяо И непременно нападет, если еще не напал, уверенный, что принц-заложник окажется легкой добычей.       Его ждет неожиданный по силе отпор.       Хуа Мэй спрятала тень улыбки, мелькнувшую на губах. О, ей уже не так важен был побег; просто знать бы, что Цзинь добьется своей цели, объединит империи и встанет во главе построенного им государства. Он заслуживает признания людей. В груди теплела гордость, смешанная с беспокойством и тянущей нежностью. Что с ним сейчас?.. Чем он занят, о чем его мысли?       Вспоминает ли он о ней?..       Нет. Она встряхнула головой, отгоняя все чаще возникающий в её голове вопрос. Это неважно. Важно то, что она обещала, и это значит, что ей снова нужно аккуратно обойти охраняемый периметр в поисках возможного пути побега, не вызывая подозрений и лишнего внимания стражи.       Хлипкие, насквозь сырые и пахнущие гнильцой доски мостков вздрогнули под упавшим рядом тюком, не меньшим, чем предстояло перестирать Хуа Мэй. Справа с тяжелым вздохом и еле сдерживаемым кряхтением на ноющие колени опустилась Цяо Хуэй — единственная, с кем Хуа Мэй охотно перебрасывалась парой слов.       — Опять в облаках витаешь? — проворчала та, и девушка признала её правоту маленькой улыбкой.       Цяо Хуэй застряла здесь из-за своего мужа, чиновника средней руки — и руки весьма нечистой, поскольку он заинтересовался делами не по рангу и выкрал некие сведения, которыми не успел выгодно распорядиться. Теперь, пока им занимались в императорских темницах заплечных дел мастера, выясняющие, что ему известно и сколько тайной информации утекло за звонкую монету, она, как та, кому предписано всюду следовать за мужем и разделять его помыслы, оказалась в этой дыре, медленно сводящей их всех в могилу.       Ей, наверное, было лет тридцать с небольшим, но Хуа Мэй не умела определять возраст по лицам здешних женщин, потому что каждая способная мыслить здраво старалась как-нибудь перепачкать пылью лицо, сгорбиться и вообще не поднимать глаз. Во всяком случае, она точно была старше, и Хуа Мэй относилась к ней соответственно.       — Лучше витать в облаках, — пробормотала она, — чем думать о том, что перед глазами.       Цяо Хуэй хмыкнула с отчетливой сварливой ноткой, но Хуа Мэй знала, что та сердится не на неё. Просто… такой уж у неё характер. С виду ворчливая, всегда чем-то недовольная, но на деле способная к сочувствию и заботящаяся исподволь. Когда Хуа Мэй только оказалась здесь, Цяо Хуэй была той, кто улучила минутку, утащила её за стенку старой развалюхи и от души натерла ей щеки и лоб грязными разводами, слегка ссадив нежную кожу. Свои действия она пояснила тычком под ребра и сердитым "Лицом не свети, дурочка". Уже через ночь Хуа Мэй поняла смысл предупреждения, скорчившись под ничтожно тонким, истертым покрывалом из грубого полотна, и вслушиваясь в пьяный смех и всхлипы. В сердце теплилась благодарность к старшей, и она старалась чем-нибудь ненавязчиво помогать. Та все равно замечала, конечно. Ворчала, рукой махала. Но за молодой подопечной присматривала.       — Видела я, как ты рукавом улыбку стирала, — Цяо Хуэй с громким всплеском плюхнула в воду портки какого-то стражника, не забыв почти театрально скривиться. — Никак зазнобу свою вспоминала?       Цяо Хуэй говорила по-простому — здесь не до соблюдения вежества, никому нет дела до отшлифованной речи. Она рассказала о себе не так уж много; Хуа Мэй знала, что Цяо Хуэй была дочерью наложницы — простолюдинки, но на редкость красивой — и от матери взяла многое, а стать главной женой ей помогла лишь воля случая и то, что на её мужа семья не возлагала больших надежд, оттого не гналась за всецело выгодным браком для него.       — О замужестве грезишь? — фыркнула женщина, остервенело полоща штаны, будто душу из их владельца вытряхивала.       Хуа Мэй улыбнулась с немалой долей печали.       — Цяо-цзе, боюсь, только грезы мне и остаются. Даже не потому, что я здесь… Он человек высокого происхождения, с прекрасной родословной, а я простолюдинка. К тому же, — она горько усмехнулась. — У него жена есть. Ревнивая.       Цяо Хуэй издала совершенно непозволительный для дамы её статуса присвист.       — Ревнивая или нет, а наложниц терпеть придется. Или быть наложницей не по тебе?       Хуа Мэй тихо посмеялась. В своей первой жизни ей как-то не довелось задумываться о браке, а в этой… ну, она тоже много об этом не думала. Но…       — …Разве каждая девушка не мечтает быть женой? — риторически спросила она. Её собеседница вздохнула.       — Так-то оно так… Ну, да, что об этом говорить? Замужем или нет, а все мы здесь, — новый громкий всплеск сопроводил рубаху, всю в потных разводах.       — Цяо-цзе… — Хуа Мэй помялась, но решилась спросить. — Что с тобой будет?       Та на мгновение замерла, невидяще глядя в глубокие воды, и стряхнула оцепенение, выполаскивая ткань.       — А что будет?.. Император скуп на милости. Мужа… казнят, а меня, — она утерла лоб, — либо задушат, либо здесь сгнобят. Семью бы не тронули, вот и вся моя забота. Ты бы о себе так переживала, сердобольная.       — Если бы… — Хуа Мэй перекрутила в руках мокрое покрывало, выжимая. — Если бы у тебя был шанс уйти отсюда, куда бы ты пошла?       — Что толку говорить об этом? — недовольно дернула плечами Цяо Хуэй. — Только душу травить почем зря…       — И все-таки?       — Не сдаешься, бестолковая? Неважно куда. Жива и хорошо. Госпожой мне все равно больше не быть, замуж снова не выйти. Устроилась бы прислугой, с детства умеючи… Может, и числилась господской дочкой, а главная жена у отца та еще ведьма была, детей наложниц гоняла, будто они лично её и девять поколений её семьи оскорбили.       — Я бы ушла в Цзин, — пробормотала едва слышно Хуа Мэй, тоскливо посмотрев через реку.       — Так близко и так далеко? — отозвалась Цяо Хуэй, проследившая за её взглядом. — Угораздило же тебя…       Так близко, так далеко. За рекой Мохэ берег, принадлежащий империи Цзин, но до него не доплыть — ни вплавь, ни на лодке. Либо холод убьет, либо прихотливые пороги. Хуа Мэй подавила горькую усмешку; вот она, лазейка, но это путь не в Цзин, а на тот свет — истинная издевка судьбы. Будто бы та смеялась над ней и показывала, что вот оно, окончание пути, дальше ей дороги нет.       Но она отказывалась в это верить.       Хуа Мэй обещала Цзиню, что по доброй воле не оставит его. Она не сдастся, не оставит попыток найти ту непроторенную тропу, которую не заметила до сих пор. Сколько времени бы ни ушло на поиски, она продержится.       Они еще встретятся, что бы там ни предрекала им судьба.       

***

      Таньтай Цзинь рассматривал пляшущие по полу тени от факела, чадящего в коридоре за углом.       Это был единственный свет, который он видел с тех пор, как его заключили в каменном мешке под императорским дворцом Цзин. Таньтай Минлан был серьезен, обещая ему самую холодную камеру; камни, на которых он лежал, не согревались тем немногим теплом, которое было способно отдать его тело. Но сейчас пробирающий до костей холод был почти благом. Таньтай Цзинь, задержав дыхание, чтобы не издать ни звука, чуть сместился и повернулся набок, покрепче прижимаясь к кладке ушибленными ребрами. Пользы от этого никакой, он понимал, но чувствительность притуплялась, а это было лучшим способом сохранять ясность сознания.       Таньтай Минлан и в самом деле не собирался торопиться со своим возмездием. Пока он только изредка тешил самолюбие и развлекался, заставляя младшего брата ожидать все большей боли и новых унижений.       Будто мало было прибытия во дворец.       Иногда Таньтай Цзинь тосковал по тому времени, когда унижение ничего для него не значило. Тогда что-то внутри не дрожало бы так от сдерживаемого гнева и стыда, когда правитель-тиран решил привезти пленника во дворец по главным улицам столицы в клетке, открытой всем взглядам, будто животное.       Даже воспоминание об этом заставляло его сжимать зубы до того, что начинали ныть челюсти, и впиваться ногтями в ладони.       Понимание своих чувств порой не приносило никакой радости. И все же… сохранять голову холодной — это то, что он научился делать еще ребенком, безуспешно пытавшимся осмыслить жестокость окружающих людей к нему.       Таньтай Цзинь видел лица людей, сгрудившихся по сторонам улиц, по которым его везли. Никто не приветствовал императора, все жались к домам и лавкам, а взгляды, предназначенные ему, связанному и заключенному в клетушке с преувеличенно толстыми прутьями, были боязливыми и чаще всего сочувственными. Он, наверное, еще никогда не был так благодарен Хуа Мэй за то, что так долго и терпеливо объясняла ему все те непонятные прежде эмоции, выдаваемые людьми глазами, жестами и позами.       Последние двадцать лет Таньтай Цзинь только и делал, что смирялся с насилием и изображал покорное, кроткое принятие, лишь бы избежать большей боли. Он привык, что, видя его жалкое состояние, мучители лишь посмеются, ударят его в напоминание о своей силе и власти над ним, и уйдут. Малейшее сопротивление разжигало в них азарт и жажду крови, он выучил этот урок еще в холодном дворце Цзин и потому всегда подчинялся.       Он вполне может сыграть в эту игру еще раз.       Поэтому вместо привычной безучастности и отстраненности его лицо выражало спокойствие, скрытую боль, печаль и ожидание неминуемого конца; спина была прямой, связанные руки смиренно сложены на подогнутых коленях, а веревки сдвинуты так, чтобы приоткрывать обзор на ссадины и кровоподтеки. Весь его вид говорил о принятии судьбы и был исполнен чувства собственного достоинства.       Таньтай Минлан не скрывал, кого везет во дворец, желая подвергнуть долгой и мучительной казни.       Напрасно.       Таньтай Цзинь видел каждый взгляд, в котором сочувствие озарялось осознанием. Видел все эти взгляды, обращавшиеся затем к императору и наполнявшиеся тщательно запрятанным отторжением и страхом. Видел бессильно сжимавшиеся кулаки и движения перешептывающихся губ. Репутация Таньтай Минлана в народе никогда не была хорошей, а теперь он не оставлял от неё камня на камне.       Дорога к дворцу была долгой, но не бесконечной. В итоге Таньтай Цзиня отволокли в подземные темницы, где он был недолго предоставлен самому себе; позже пришел император.       Он не спешил, много говорил о несправедливости мира к нему, жестокости судьбы, невнимательном отце и своей матери, не заботясь о том, слушает ли его пленник. Вспоминал о детстве и пока удовлетворился избиениями, не желая прибегать к помощи лекарей слишком рано.       Отследить время, не видя дневного света, было трудно, и Таньтай Цзинь вскоре бросил попытки считать проведенные в этом месте дни. Он выжидал, не зная, чего именно ждет. Но что-то должно было произойти; рано или поздно появится лазейка, Таньтай Минлан совершит ошибку, где-то оступится. Его главная задача в том, чтобы оставаться в ясном сознании и не упустить свой шанс, когда тот предоставится.       Тени, стелющиеся по каменному полу из-за угла, нервно вздрогнули, на миг бросившись на стену и вновь затрепетав у поворота. В холодном воздухе разносились голоса; Таньтай Цзинь заставил себя открыть стремящиеся устало сомкнуться веки и прислушался к шагам: четкая поступь стражи и легкие шаги, сопровождающиеся шелестом платья. Таньтай Минлана нет. Его крадущуюся походку он узнавал еще в детстве, сейчас подобных звуков не было.       Свет пригас, закрытый вышедшими из-за поворота гостями. Как и предполагалось, пришли два стражника, следующие в двух шагах за… Как её зовут? Фу Юй — так назвал свою заклинательницу Таньтай Минлан?       Она остановилась, не подходя вплотную к решетке, и некоторое время молчала, надменно-снисходительно улыбаясь и разглядывая пленника, лежащего на полу и равнодушно обводящего её и её сопровождение взглядом.       — Император желает тебя видеть, — наконец, проронила Фу Юй, давая небрежный знак стражникам. Те безмолвно повиновались и подошли к нему, за локти вздергивая его на ноги.       — Твой император счел, что спускаться в подземелья самолично ему больше не по статусу? — вяло съязвил Таньтай Цзинь. Он действительно не понимал, почему Таньтай Минлан не пришел сам, если все время с возвращения с Цзин так и поступал. Только если… он задумал что-то?..       Его вопрос так и остался без ответа, но он догадался, что был прав, как только его притащили в приемный зал, полный советников, и бросили на пол перед троном.       Таньтай Минлан недолго молчал, лишь самодовольно улыбаясь и наслаждаясь чувством собственного превосходства. Советники вокруг едва слышно роптали, переглядываясь и не решаясь взглянуть на приведенного пленника.       Что тут происходило?.. Таньтай Цзинь украдкой огляделся, ловя обеспокоенные выражения лиц, и молча строил предположения. Император решил сделать из его наказания показательный пример для чиновников? Запугать их его мучениями? Это вполне укладывается в поведение Таньтай Минлана.       — Советники, — провозгласил тот, довольно оглядывая собравшихся, жмущихся то ли друг к другу, то ли к стенам. — Вы пеняли мне на гибель моих братьев. Дескать… принцы заслуживали милости и хотя бы управления отдаленными регионами в подчинении мне. Взгляните на это, — он махнул рукой на распростертого у трона младшего брата.       Таньтай Цзинь, начиная понимать смысл происходящего, заставил ноющее от внезапного тепла и боли тело двигаться и подобрался, усаживаясь на колени. Ребра протестовали и дыхание прерывалось, стоило ему выпрямить спину и поднять голову. Руки мелко дрожали, все так же связанные путами реки Жо, и плечи горели от слишком долгого пребывания в одном положении. Хотелось свернуться и забыться в целебном сне, но пока рано. Он еще не добился своего.       Таньтай Минлан поднялся с трона и неторопливо подошел к нему, внимательно оглядывая и мимолетно усмехаясь всякий раз, как его взгляд находил оставленные им синяки. Таньтай Цзинь не двигался, хотя инстинкты терзали натянутые струны нервов. Он знал это состояние, этот безотчетный страх перед тем, кто держит его в своих руках и своей власти; знал и не выносил каждое мгновение напряженного ожидания удара. Он слишком долго терпел это мучение от Е Сиу, не мог забыть этого даже теперь, когда она неожиданно смягчилась и стала искать его общества, дарить подарки, будто заглаживая прежнее дурное отношение, и проявлять заботу. Таньтай Цзинь всегда хорошо владел собой и не позволял инстинктам затмевать разум, но у тела своя память и стереть её не так просто.       Он все равно крупно содрогнулся, когда рука брата безжалостно схватила его волосы, отдергивая голову назад и оставляя горло беззащитным.       — Взгляните, — повторил Таньтай Минлан, внимательно изучающий реакцию на свое приближение. — Вот мой младший брат, о рождении которого вы когда-то шептались с надеждой. Самый долгожданный сын нашего отца и самое горькое его разочарование. И он у моих ног, дрожащий, как битая собака. Остальные были и того хуже; один плакался, когда я пришел разбить его надежды забрать власть, другой пытался сбежать и позорно погиб. Этот хотя бы не скулит, как они. Он с детства молчал и только смотрел исподлобья, злобный щенок.       Он разжал хватку и отступил на пару шагов, брезгливо отряхивая руки.       — Они недостойны править империей Цзин.       Только ли ради этого его приволокли сюда?.. Таньтай Цзинь не верил, что все обойдется пустыми угрозами, и скользнул глазами по залу, пытаясь найти что-то, объясняющее его присутствие здесь. Ведь Таньтай Минлан не ограничится словесным предупреждением?       Вероятно, нет. Взгляд Таньтай Цзиня прикипел к греющемуся над жаровней плотно закрытому котлу. Воздух над ним рябил от жара, но пар не вырывался из-под крышки, хотя содержимое, судя по едва слышному клокочущему звуку, некоторое время уже кипело.       — Куда ты смотришь, пес? — Таньтай Минлан заметил его сосредоточенное внимание. — Ах, верно. Это для тебя, дорогой младший брат.       — Для меня? — прошелестел Таньтай Цзинь. Губы шевелились неохотно, отчего слова прозвучали немного невнятно, а внутри все сжалось.       Таньтай Минлан потер тыльную сторону левой ладони через плотную перчатку.       — Помнится, я обещал тебе такие же отметины… Ах, но если сделаю все так, как хочу, лекари тебе могут и не помочь. В тебе едва душа держится, не хочу, чтобы ты сбежал от меня слишком рано. Я еще не рассчитался с тобой по старым долгам.       — А что я тебе должен? — устало спросил Таньтай Цзинь. — Я был в утробе матери, когда ты пострадал по случайности. Как ты можешь винить меня в этих шрамах?       — Отца ничто так не заботило, как ты и та ведьма, твоя мать!.. — затрясся от несдерживаемого гнева Таньтай Минлан. — Он даже не пожелал меня видеть! Даже перед смертью… даже умирая, он вспоминал её глаза и просил меня привезти тебя к нему, чтобы он мог упокоиться с миром, посмотрев напоследок на тебя.       Таньтай Цзинь не ответил. Внутри что-то дрогнуло — неясное сожаление о несбывшейся встрече, наверное. Пусть за всю свою жизнь он видел отца лишь несколько раз в раннем детстве… Если тот сожалел, он хотел бы встретиться с ним. Он не простил бы его за годы пренебрежения, не так просто, но, возможно, смог бы отпустить это.       Но теперь уже поздно. И для встреч, и для сожалений.       В повисшей тишине, которую не решались нарушить согнувшиеся в полупоклонах советники, раздавалось только тяжелое дыхание Таньтай Минлана. Он внезапно хрипло рассмеялся и посмотрел младшему брату в глаза бешеным взглядом.       — Я спросил его. Спросил, передал бы он мне трон, если бы ты просто родился и твоя мать осталась бы жива.       Таньтай Цзинь настороженно замер, ожидая продолжения.       — Он не дал мне прямого ответа!.. — самоуничижительный смех на миг сорвался на безумное хихиканье и затих. — Не хотел меня расстраивать?.. Но я знаю, что он сожалел! Каждый день сожалел! Собственные подданные оставили его, а он и не заметил этого, вечно скорбящий по той ведьме. Все ходил в гробницу, носил ей цветы и часами говорил с поминальной табличкой. Знаешь… он не сомневался, когда подписывал указ, которым отправлял тебя в Шэн заложником. Но через несколько лет… отец стал подсылать соглядатаев в Шэн. Читал их донесения, каждое сберегал. Следить за дворцом было нелегко, охрану принц Сяо Линь вымуштровал хорошо, и записки были короткими. Но защита поместья генерала слабее. Отец никогда не признавал своих слабостей, но, когда он стал получать известия о том, как обращались с тобой в поместье, я увидел его сожаление так ясно, как никогда прежде. — Таньтай Минлан снова рассмеялся, на этот раз горько.       Таньтай Цзинь стиснул челюсти и сжал кулаки, вцепляясь в полы потрепанной одежды. Зачем рассказывать это ему?.. Старший брат надеется причинить ему боль этими словами? Прежде… Наверное, он ничего бы не почувствовал, услышав подобное год или два назад. Но теперь сердце ускорилось в груди, а мысли смешались, рождая ужасный в своей безответности вопрос: простил бы он отца, если бы тот забрал его домой и постарался хоть как-то исправить все былое?       Он никогда не узнает этого. Есть вещи, о которых как ни сожалей, а их не вернуть.       — Он хотел тебя вернуть, — без жалости и к нему, и к себе продолжал Таньтай Минлан. С его лица не сходила кривая, невеселая усмешка. — Но у него не было такой возможности. Что скажешь об этом? Наверное, есть вопросы, которые ты хотел бы ему задать?       Таньтай Цзинь глубоко вздохнул и призвал себя к спокойствию. Поднял взгляд, устремляя его к глазам брата, раненым и обозленным.       — Наверное, есть, — негромко ответил он. — Но время уже ушло. Сожаления отравят сердце и причинят боль душе. Я могу быть твоим пленником, но не стану узником своих сожалений. Мое сердце свободно от ядовитой горечи.       Таньтай Минлан прерывисто выдохнул. Его усмешка задрожала.       — А мое сердце… — он помедлил. — Полно ей. И я не успокоюсь, пока не изолью её и не отплачу тебе за свои… сожаления.       Напряжение тонко звенело в воздухе. Не понять было, кто пленник, а кто дышал свободно; два принца — старший и младший, нынешний император и бывший заложник — будто балансировали на грани.       Задребезжала крышка котла, разбив тишину и оцепенение. Таньтай Минлан растянул губы в предвкушении, выстланном на дне его глаз.       — Мы непростительно отвлеклись, дорогой младший брат.       Таньтай Цзинь не хотел сжиматься, когда тот решительно двинулся к нему, но колени сами дернулись к груди, а тело попыталось отпрянуть. Стоило жесткой хватке сомкнуться на волосах и жалобно треснувшем вороте одежды, он замер, будто кролик в ловушке, позволив волочь себя по полу. Советники, до сих пор старавшиеся не поднимать глаз и не привлекать к себе внимания вспыльчивого правителя, занервничали, принялись переглядываться и шептаться, но никто не рискнул подать голос.       Таньтай Минлан схватил свернутый отрез ткани, оставленный у края жаровни, и рывком подтащил Таньтай Цзиня ближе.       — Для огня слишком рано, дорогой брат, — прошипел он. — Ты еще не прошел через воду.       В то же мгновение он резко отбросил крышку обернутой тканью рукой, и столб сдерживаемого ранее пара вырвался вверх, туманными клубами заволакивая зал.       Еще когда старший брат только тянулся к крышке, Таньтай Цзинь осознал, что произойдет, зажмурился и задержал дыхание. Едва его слуха коснулось звяканье, он разом забыл о сковывавшей его боли, об усталости и слабости; слепой инстинкт самосохранения судорожно выгнул тело, заставил рвануться в сторону с нечеловеческой силой. Не чувствуя наливающихся на шее багровых следов от сорванной жестокой хватки, он упал на спину, все еще дрожа и пытаясь отползти дальше от бурлящего котла, ныне беспрепятственно распространяющего клубы пара и разбрасывающего коротко жалящие брызги.       — И это… — Таньтай Минлан осклабился. — Это пресмыкающееся, по-вашему, достойно трона Цзин?       Шарахнувшиеся от правителя советники только клонили головы к груди и отступали к закрытым дверям.       Глаза Таньтай Цзиня слезились, боль вернулась с удвоенной силой: теперь не только от побоев, но и от ожога. Пусть он сберег глаза, пусть не успел вдохнуть, и раскаленный пар задел его лишь по касательной, столь стремительным был его рывок, ошпаренная кожа чутко ощущала малейшее дуновение, слишком чувствительная, какой не бывала прежде. Пребывание в наполненном стылым холодом подземелье станет тяжелейшим испытанием и невыносимой болью.       Щеки грубо дотронулась рука в плотной перчатке. Таньтай Цзинь попытался увернуться от прикосновения, но имел слишком мало пространства для любых маневров. Из-за увлажнившихся глаз было плохо видно Таньтай Минлана, но его голос выдавал сытое удовлетворение хищника, наслаждающегося мучениями загнанной жертвы.       — Ты потешил меня, младший брат. Где же все твое равнодушие, которым ты так раздражал меня в детстве?.. Пока хватит. Я приду к тебе позже, — он выпрямился, больше не обращая внимания на лежащего у его ног пленника. — Фу Юй! Верните его в подземелье. И… — он, помедлив, хмыкнул. — Воспользуйтесь оковами.       Пока его тащили обратно во мрак темницы, Таньтай Цзинь старался понять смысл последних слов брата. На стене… на стене каменной ловушки, где его заперли, висят неиспользованные ранее оковы. Вероятно, Таньтай Минлану надоело довольствоваться избиением связанного узника, и он решил перейти к пыткам, подразумевающим пускание крови.       Его небрежно бросили у стены, и пока стражники гремели цепями, вокруг него обвились похожие на плети петли чужой ци, поднимая тело в воздух. Фу Юй шагнула ближе, удерживая контроль над своей энергией; та, пусть и не была чем-то материальным, причиняла боль и нестерпимо жгла там, где касалась его.       Путы на запястьях ослабли, виток за витком снимаемые с рук, но ни охрана, ни Фу Юй не опасались, что он останется без ограничителя; Таньтай Цзинь в нынешнем состоянии просто не мог сосредоточиться достаточно для использования своей ци, и в любом случае, ему потребовалось бы время на то, чтобы разогнать её по меридианам вновь и собрать для атаки. Это было много больше, чем заняло бы приковывание его к стене и перевязывание пут так, чтобы они не помешали Таньтай Минлану в его планах.       Таньтай Цзинь с трудом поднял голову и устремил мутный взгляд на Фу Юй. И откуда она взялась?.. Отчего столь преданно служит его брату? Фу Юй была непонятна и неприятна ему на уровне ощущений; что-то в ней было глубоко неправильно, искажено, а её сила…       Её сила?       — Ты человек, — Таньтай Цзинь сощурился, стараясь увидеть её лучше, и свел брови к переносице. Что-то царапалось в памяти, но никак не желало всплыть на поверхность, сбиваемое с пути прокатывающейся по телу с дрожью болью.       Фу Юй недоумевающе взглянула на него, но не удостоила ответом, лишь с приподнятыми бровями дрогнула демоническая метка на лбу.       "…твоя ци — демоническая, но ты человек. Не идя по темному пути совершенствования, ты не можешь её культивировать".       Он вспомнил.       Фу Юй совершенствуется, она заклинатель, но…       — Твоя ци — демоническая, — прошелестел Таньтай Цзинь. — А, значит… я могу её забрать.       Он рванулся вперед, насколько позволяли сомкнувшиеся на запястьях оковы, сжал пальцы в кулаки, бессознательно совершая хватательное движение, и ощутил, как отчаянно, но безуспешно засопротивлялась красная ци, втягиваемая в его тело силой. Фу Юй дернулась, пытаясь отступить, но не смогла и шелохнуться, словно привязана была и она тоже.       — Путы!.. — в обычно спокойном или насмешливом голосе прорезались панические ноты. — Путы реки Жо, быстрее!..       Стражники бестолково заметались, подхватывая брошенные на пол веревки, но Таньтай Цзинь слепо толкнул захватываемую энергию в стороны, и они, сбитые хаотичной волной ци с ног, отлетели к стенам.       В наполнившихся ужасом глазах Фу Юй он видел красноватые отблески, не осознавая, что светились алым его собственные глаза, в которые она неотрывно смотрела; лоб пекло, будто и на нем полыхал демонический узор.       — Премного благодарен, — губы Таньтай Цзиня дрогнули, верхняя чуть приподнялась, превращая улыбку в хищную гримасу. — Что пришла ко мне сама.       Фу Юй еще пыталась что-то сказать, но из её горла вырывались только всхрипы; ци стала обрываться, медленно тускнея, пока даже клочья её не покинули содрогающееся тело — а за ними последним всплеском алого из заклинательницы просочилось ядро её силы, ослабшее, исчерканное тьмой. Демонический эликсир, созданный из нарушенного темным путем совершенствования киноварного зерна.       Забрав все до последней капли, Таньтай Цзинь сбросил собравшиеся под кожей и обжигавшие его излишки, словно "откашливал" ту энергию, что ранее была направлена на его удержание. Фу Юй, оцепенело замершую перед ним, смело волной ныне враждебной ей силы; она отлетела назад и, ударившись спиной и головой о решетку, тяжело рухнула на пол и более не шевелилась.       На шум и буйство ци последовала реакция; запоздало в камеру ворвался Ци Шуан, приглядывавший за пленником, но не слишком внимательно, что метафорически развязывало Таньтай Цзиню руки. Практически же… Ци Шуан был намного быстрее и ловчее обычной стражи и обучен останавливать способных к управлению ци людей, тем более скованных цепями. Увернувшись от неловкого лезвия ци, он возник прямо перед Таньтай Цзинем и, стремительно ударив по нескольким точкам и временно заблокировав этим силы, восстановил узлы пут реки Жо.       Стражники, ранее отброшенные в стороны, зашевелились, осоловело мотая головами и шатко поднимаясь на ноги. Ци Шуан, тяжело дышащий и сжимающий кулаки, процедил:       — Известите… императора о произошедшем.       Те на миг замерли, будто парализованные, что было не так уж далеко от истины — их сковал страх. Все знали, как ценит Таньтай Минлан свою преданную помощницу; доложить, что она подверглась атаке и пострадала, смерти подобно. Один из стражников медленно, на негнущихся ногах приблизился к лежащей без движения женщине и приложил пальцы к её шее, пытаясь считать пульс. Он завис над ней больше, чем на целую минуту, и Ци Шуан нетерпеливо рявкнул:       — Она жива?!       — Она… — стражник отстранился, его руки бессильно повисли вдоль тела. — Мертва.       Повисшую в камере зловещую тишину нарушил смех.       Таньтай Цзинь захлебывался тихими смешками, обводя их слезящимися глазами. Пускай он все еще пленник. Он отобрал у Таньтай Минлана Фу Юй; теперь тот не будет терпелив, не станет размениваться на долгое воплощение своего возмездия.       А это именно та осечка, которой он ждал.       — Безумец, — Ци Шуан был мертвенно бледен, его лицо покрывал холодный пот. — Император шкуру с тебя снимет.       — Я жду, — все еще смеясь, почти нараспев ответил Таньтай Цзинь.       Со стороны он, наверное, и вправду выглядел обезумевшим.       Стражники, повинуясь нетерпеливому жесту Ци Шуана, пошатывающейся походкой вышли из камеры, а сам он, несколько мгновений слепо проглядев в пространство, стряхнул оцепенение и расстелил на полу свой плащ. Гнев императора уже сейчас не поддается осмыслению; лучше не делать хуже и не оставлять Фу Юй лежать на полу у решетки в изломанной позе.       Таньтай Минлан не заставил долго себя ждать. Ци Шуан только успел уложить бездыханное тело на плащ и отойти в тень, не привлекая к себе внимания, когда от входа в темницу прокатился грохот распахнутых с излишней силой дверей. Шаги императора впервые звучали не крадучись; он спешил и был зол, и в смятении, и… Таньтай Цзинь не был уверен, слишком сложная эмоциональная смесь для определения по одной лишь походке.       Он ворвался в камеру вихрем в темных одеждах; наверное, все еще запугивал советников в приемном зале, когда к нему явились стражники с известием. Какова судьба принесших дурные вести, можно было только гадать, но разъяренный вид императора сам по себе говорил, что едва ли те ушли от первой волны его гнева.       — Фу Юй!.. — взревел Таньтай Минлан, бросаясь к заклинательнице. Несколько мгновений он всматривался в её лицо, все еще несущее отпечаток пережитого потрясения, даже снял свои перчатки, пытаясь найти пульс, но в холоде темницы тело быстро остывало, а биения жизни, согревавшего его, больше не было.       Таньтай Цзинь, все еще не утративший остатков охватившей его от небольшой победы эйфории, почти с любопытством наблюдал за братом. Сознание слегка туманилось от захваченной ци — демонической, но принадлежавшей человеку; тело еще не успело усвоить её должным образом, и путы реки Жо в этом не помогали. Веки норовили сомкнуться, но усилием воли он удерживал себя от обморока.       Император молчал. Он сгорбился, волосы занавесью упали на лицо так, что было не разобрать выражения — это в любом случае было бы трудно, в темнице почти нет света, но угрожающая аура, обещавшая смерть каждому, кто рискнет приблизиться, ощущалась безошибочно.       — Таньтай Цзинь, — проскрипел он и поднялся, пошатываясь. Обернулся, открывая взгляду перекошенное бешенством лицо. — Ты…       Таньтай Цзинь заставил себя вопросительно приподнять бровь. Усугублять ярость Таньтай Минлана было рискованным делом, но особого выбора в ситуации, в которой он оказался, у него не было.       — Собака научилась кусаться?.. — брат приблизился. Его губы кривились, подрагивая, шрам на щеке натянулся, на челюстях перекатывались желваки. — Забыл свое место?       — Сними путы, и я напомню тебе о твоем, — не громче шепота ответил Таньтай Цзинь. Силы оставляли его, но было все еще слишком рано.       Таньтай Минлан расхохотался. Это был истеричный смех, срывавшийся на короткие высокие смешки, безумный — смех человека, который совсем не испытывает веселья, но не знает, как еще выразить обуревающие его чувства.       — Я не дам тебе шанса напасть на меня её силами!.. — он в слепом гневе махнул рукой, оскалился. — Я убью тебя, и твоя смерть будет невыносимой мукой!..       Император вскинул руку, и на лице Таньтай Цзиня сжалась цепкая хватка, лишившая его малейшей подвижности. Челюсть заныла, но вырваться он не мог.       — Я хотел, чтобы ты умирал долго, — лихорадочно зашептал Таньтай Минлан, будто даже не к нему обращаясь, а говоря с самим собой. — Хотел насладиться каждым днем твоих страданий… Но ты забрал её… Ты, звереныш, молчишь, когда тебе больно, но я заставлю тебя испытать такую боль, что ты не сможешь сдержать крика. Пусть даже это убьет тебя быстро, я хочу увидеть каждое мгновение твоей агонии, — он вновь истерически рассмеялся. — О, не зря отец дал тебе такое имя… Все увидят, как ты разлетишься пеплом по ветру. Я сожгу тебя!..       Внутренне Таньтай Цзинь содрогнулся, но заставил себя удержать внешнее самообладание. Император отдернул руку так быстро, будто сам обжегся. Боковым зрением наконец заметив Ци Шуана, пробормотал:       — Унеси Фу Юй отсюда… Ей здесь не место, — и пошатывающейся походкой вышел из камеры, не переставая бормотать. — Сожгу… Сожгу тебя…       Едва решетка захлопнулась со скрежетом засова, а отбрасываемые в свете факела тени прекратили метаться по стенам и полу, Таньтай Цзинь позволил себе повиснуть на цепях. Оставалось не так долго… Если он правильно использует сложившееся положение, получит все. Если ошибется… Нет. Он не допустит осечки, не тогда, когда так далеко зашел.       Беспамятство поглотило его.              Таньтай Минлан не затягивал с исполнением своих угроз. На этот раз его бешенство превзошло все ранее достигнутые пределы, он не был способен выжидать, полный необузданной жажды отмщения. Таньтай Цзинь не знал, сколько прошло времени — может быть, день или два, — прежде чем засов на двери камеры заскрежетал, впуская четверых стражников. Почти все это время он пребывал на грани обморока и иногда возвращался к действительности, его восприятие было спутано.       Он не оказывал ни малейшего сопротивления, покорно позволяя снять себя со стены, волочь куда-то по бесконечным коридорам и, все так же скованного цепями и связанного путами реки Жо, втолкнуть в уже знакомую тесную клетку.       "Должно быть", — пронеслось в его такой тяжелой сейчас голове: "Должно быть, Таньтай Минлан готовился к публичной казни". Иначе объяснить брошенные им ранее слова было нельзя; старший брат намеревался сжечь его на площади, прилюдно.       Необычная казнь. Чаще всего преступников вешали, в редких случаях, если совершенное преступление было чрезмерно тяжким, подвергали четвертованию. Но сожжение… Это можно было объяснить только прихотью Таньтай Минлана.       Солнечный свет ударил по глазам, заставив их нещадно слезиться и болеть. Таньтай Цзинь с трудом поднял руки к лицу, пытаясь заслониться, но с шипением уронил их на колени — оковы стерли в кровь и без того поврежденную веревками кожу запястий. Путь от дворца до главной площади столицы был недолог, и весь он полнился гробовой тишиной. Сквозь влажный туман в глазах Таньтай Цзинь видел людское море, но не слышал даже перешептываний; его провожали взглядами молча.       Колени предательски дрожали от слабости, когда его втаскивали на подготовленный эшафот и приковывали к столбу. Он ничего так не хотел, как потерять сознание, но пришло время — все или ничего. Ему нельзя было поддаваться усталости, клонившей его голову к груди. В ушах шумела кровь, он не слышал, что говорил Таньтай Минлан, — да и не хотел. Таньтай Цзинь лишь цепко, насколько был в силах, следил за его фигурой, за тем, как он лично вынул факел из чана со смолой и поднес его к стоящей поблизости жаровне, поджигая.       Шаг…       Второй…       Третий…       Таньтай Цзинь зажмурился, взывая не к ци, по-прежнему обездвиженной путами реки Жо, но к дару, поющему в его венах с самого рождения. Он звал на помощь, не издавая ни звука, кричал о своей боли, не размыкая губ.       И они услышали его.       Оглушительное карканье заставило его крупно вздрогнуть и распахнуть глаза. На площади раздавались множественные вскрики, руки взметывались в воздух, указывая на стайку чернокрылых птиц, обрушившихся на императора.       Таньтай Минлан взревел, полный первобытной ярости, взмахнул пылающим в его руке факелом, пытаясь отогнать воронов, но те бросались на него со свирепым бесстрашием, ударяя крыльями и метя когтями в искаженное бешенством лицо. В очередной раз безуспешно разрубив воздух рукой, он неосознанно ослабил хватку на древке, и факел неловко скользнул в его защищенной перчаткой ладони, пачкая её смолой, в то же мгновение занявшейся пламенем.       Безотчетный страх перед детским кошмаром затопил императора. Он не мыслил ясно, когда один лишь гнев туманил его разум, но теперь и былые страхи всколыхнулись, угрожая накрыть его с головой; он больше не мог думать, лишь бессильно сбивал огонь рваными движениями — столь суетливыми, что они не помогали, а только разносили смоляные пятна по одежде. Ужас сковал пальцы, не давая выпустить факел, заставляя хвататься за него, будто за соломинку; смятенный разум не сознавал, что нужно отбросить главный источник опасности. Рев Таньтай Минлана больше не был грозным; так ревут перепуганные звери, загоняемые лесным пожаром в ловушку без выхода и шанса на спасение.       Вороны продолжали нападать, оставляя когтями глубокие порезы на его лице и рукавах; Таньтай Минлан слепо отступал, потеряв самообладание и ориентацию в пространстве, и запнулся об опору, поддерживавшую чан со смолой. От толчка чан покачнулся, плеснув вязким содержимым, факел брызнул искрами — это заставило императора отшатнуться в сторону, и новая атака птиц подвела его вплотную к жаровне.       Нечеловеческий вопль Таньтай Минлана взметнулся к небесам; пламя жадно набросилось на смолу, столбом охватывая свою жертву, — это произошло так быстро, что стражники, окружавшие эшафот, не успели ничего предпринять.       Казнь пленника обернулась гибелью палача.       Вопли стихли, тело полыхающей кучей опало на землю, но никто все так же не решался двинуться с места в оцепенении. Вороны кружили над площадью, победно каркая, и один за другим опускались у подножия эшафота, пока в воздухе не остался один — самый крупный и свирепый, летевший во главе стаи.       — Их десять!.. Десять! — прорезал тишину чей-то крик. Люди, до этого перепуганно замершие, зашевелились, указывая друг другу на девять птиц, спустившихся к земле, и одну, горделиво завершившую полет и севшую на плечо прикованного к столбу пленника императора.       Таньтай Цзинь совершил усилие над собой и поднял голову, заставив себя оторвать взгляд, прикипевший к догорающему телу старшего брата. Людское море перед ним волновалось, стражники замерли, охваченные непониманием, что делать теперь, когда все перевернулось в одночасье и империя потеряла обезумевшего в своей жажде крови правителя.       Солнце слепило, оттого не сразу удалось разглядеть птицу, невесть откуда прилетевшую после кары, павшей на голову мучителя, но не жертвы. На край эшафота с пронзительным криком опустился распушивший перья петух.       — Это знак!.. — вновь раздался истошный крик из толпы.       — Небеса выражают свою волю!.       От сгрудившихся в стороне за оцеплением стражи советников, присутствовавших на казни, вероятно, по требованию желавшего запугать их ныне мертвого правителя, отделился один, должно быть, обладавший наибольшим авторитетом, если Таньтай Цзинь правильно уловил знаки отличия и почтенный возраст чиновника.       Рука советника тряслась от перенесенного потрясения, когда он поднял её, указывая на пленника, и провозгласил:       — Освободите!.. Снимите цепи!..       Стражники подчинились в то же мгновение, торопливо взбираясь на эшафот. Таньтай Цзинь не смотрел, как дрожащими руками они пытались разомкнуть оковы; он призвал остатки немногих своих сил, чтобы держать голову высоко и не отрывать взгляда от волнующейся толпы. Сам он слышал лишь грохот цепей, но вороны, бабочки и даже мошки делились с ним перекатывающимися среди людей торопливыми обрывками восклицаний:       — Небеса покарали тирана…       — Судьба огласила свою волю…       — …ты не знал? Это младший и любимый сын старого императора и принцессы Июэ!..       — Небо выбрало достойного императора!..       — …он избран Небесами!..       Ворон на плече Таньтай Цзиня оглушительно закаркал, лишь чуть неловко распахивая крылья и простирая их в стороны. Один за другим, сначала поодиночке, затем массово, люди, собравшиеся на площади, стали опускаться на колени, низко кланяясь объявленному волей Небес императору Цзин. За ними согнулись в поклонах советники, преклонили колени стражники — Таньтай Цзинь возвел глаза к небу, лишь теперь успокаиваясь и позволяя уголкам губ дрогнуть в наполненной облегчением улыбке.       Он справился.       Он выдержал.       Цзин в его руках; теперь ему предстоит путь правителя, и он исполнит когда-то данное себе обещание.       Таньтай Цзинь станет хорошим человеком. Хорошим правителем. Таким, каким видела его Хуа Мэй.       Он не позволит тьме захватить его сердце и отравить душу.       В его жизни есть истинный свет, и Таньтай Цзинь стремится лишь к нему.       Он почти не ощущал теперь уже бережных подрагивающих рук, помогавших устоять на ослабших ногах и сойти с эшафота; почти не слышал обеспокоенных голосов и не замечал благоговейных взглядов. Не запоминал размытую перед утомленным зрением дорогу ко дворцу, лишь провожал глазами ворона, кружившего над ним и осенявшего его путь своим полетом.       Словно сквозь ватную преграду до него доносились встревоженные восклицания советников, требовавших немедленно привести лекарей; в коридорах, галереях и в покоях, где его уложили в постель с причитаниями и просьбами не засыпать, Таньтай Цзинь искал взглядом дневной свет. Глаза, за долгое время привыкшие к нахождению во мраке темницы, слезились, но он все равно хотел видеть свет.       Свет дня.       Свет жизни.       Свет, который его научила любить Хуа Мэй.       

***

      Цяо Хуэй сердито шикнула и дернула её в сторону, скрываясь от посторонних глаз за развешиваемым ими на просушку бельем. Хуа Мэй пошатнулась, но устояла на ногах и послушно отошла, замирая и прислушиваясь.       Недели утекали сквозь пальцы. Она чувствовала, что с каждым днем её тело слабеет, но решимость лишь крепла с осознанием уходящего времени. Она готова была цепляться за любую подсказку, как ей вырваться из этого места, оттого ловила каждый разговор охранников о том, что происходит в мире за пределами сомкнувшейся вокруг неё ловушки.       Когда патрули менялись, это всегда занимало некоторое время — стражники считали своим долгом поделиться всеми услышанными сплетнями и обменяться новостями. Поэтому именно в такие моменты можно было узнать хоть что-то, способное пригодиться или, по меньшей мере, дававшее представление о нынешнем положении дел.       — …ты еще не слышал? О том, что творится в Цзин?       Хуа Мэй вздрогнула и потрясенно уставилась в сторону голосов, толком ничего перед собой не видя и лишь молясь, чтобы это были добрые вести.       — А что там? — скучающе отозвался тот, к кому обращались. — Беспорядки в престолонаследии после смерти старого императора? Это уже не новость. Все, кто хоть что-то понимает, знают, что из его сыновей старший будет тем, кто подомнет под себя империю. Но он, говорят, жестокий безумец. Нам в Шэн не стоит тревожиться о нем, пока он занят своим государством.       — Э, да что ты знаешь!.. Это давно не ново, время не стоит на месте. Ты же знаешь, что принц-заложник сбежал?       — Кто этого не знает?.. Император гневается на генерала Е, младшего и вовсе отослал обратно на перевал Цзя. Ну, сбежал, но не в Цзин же ему бежать? Он там с детства не был, поддержки никакой. Его там ничего, кроме погибели, не ждет.       — Тут ты неправ! — развеселился говоривший первым. — Слухи разнеслись быстрее ветра. Говорят, Таньтай Минлан в самом деле захватил брата, даже хотел казнить публично. Да вот только…       — Что там такое? Не томи, выкладывай уже! Нагнал таинственности, нашелся сказитель. Угощу тебя выпивкой в свободный день, только давай без лишней болтовни!       — Все только и судачат о том, что во время казни Небеса выразили свою волю, обратили кару против императора-тирана и ниспослали добрые знаки заложнику. Его превозносят как избранного небом правителя.       — Думаешь, к чему бы это?       — Не знаю, что там думают в Цзин, а наш император таким новостям не рад…       Голоса удалялись, но Хуа Мэй больше не вслушивалась. Прерывисто вздохнув, она обернулась к реке Мохэ, за которой простиралась империя Цзин, и впервые за многие дни её глаза наполнились внутренним светом.       Рука сама собой легла над сердцем, бессознательно касаясь места, раньше согреваемого подвеской-вороном, а на губах заиграла робкая, но счастливая улыбка.       "Цзинь", — мысленно позвала Хуа Мэй: "Обещаю, я выдержу. Мы встретимся снова".       Ведь свет надежды в её сердце разгорелся с новой силой.