Глава 17

                    С того момента, как император оставил свиту, уйдя вслед за своей женщиной, Е Бинчан оказалась предоставлена сама себе и не преминула возможностью приблизиться к младшей сестре, что выглядела как в воду опущенной. На её памяти третья госпожа их семьи впервые так часто оставалась ни с чем, и это обстоятельство проливалось целебным бальзамом на её душу.       Е Сиу потерянно комкала края рукавов непривычно скромного платья; впрочем, откуда бы взяться её изысканным нарядам в лагере? Ей стоило радоваться и тому, что нашлось. Е Бинчан, будучи той, кому было дозволено посещать шатер императора и проводить с ним время в заботе о его ранении и коротких беседах, прекрасно знала, что у сестры так и не было шанса побыть с ним наедине с тех пор, как они поссорились. Должно быть, это не давало Е Сиу покоя; она привыкла иметь все, что пожелает, и для неё внове оказаться отвергнутой и вынужденной проявлять осторожность на каждом шагу — ту осторожность, которой она проявлять не умела и оттого теперь производила впечатление брошенной на волю судьбы не оправдавшей своего долга жены.       Её приближения она не замечала, пока Е Бинчан не остановилась в паре шагов от неё.       — Сестра, — чуть натянуто улыбнулась.       — Сиу, — ответная улыбка Е Бинчан была не в пример искреннее, правда, главный вопрос крылся в том, какие чувства её вызвали. — Чем ты так подавлена?       О, она совершенно точно знала чем. Но соблазн пройти по больной мозоли было так трудно подавить!.. Е Сиу годами ударяла по её уязвимым точкам, разве не может она себе позволить этот миг торжества, это мимолетное удовлетворение от толики справедливости, выпавшей на их долю?       Изобразить на лице участие было нетрудно; Е Бинчан преуспела в мастерстве лицедейства, живя в семье, где её достижения ничего не значили, а любая провинность каралась по всем правилам, пока младшую сестру баловали и спускали ей с рук все, что бы она ни натворила. В расстроенных чувствах даже Е Сиу не заподозрила бы неискренность в любезности Е Бинчан.       — Я… допустила оплошность, — на её взгляд, Сиу чрезмерно преуменьшила масштабы совершенной "оплошности". Впрочем, такая попытка сделать вид, что ситуация не настолько плоха, как кажется, была вполне понятной.       — Вы сможете поговорить и прояснить недопонимание, — Е Бинчан сочувствующе улыбнулась, глядя в глаза сестры, внимающей утешению. — Уверена, Хуа Мэй успокоит Его Величество, и он будет готов выслушать твои извинения.       Короткая вспышка смятения на лице Е Сиу была наградой в ответ на шпильку. Третьей госпоже за всю её жизнь ни разу не доводилось просить прощения — и уж тем более, не у оскорбленного ей мужа, чей душевный покой, к тому же, зависит от другой женщины.       Е Бинчан испытывала редкое для себя чувство умиротворения.       Добавить ей было нечего, а от пустой беседы с кисловато улыбнувшейся сестрой её спасло появление Нянь Байюя; и Е Бинчан вновь почувствовала удовлетворение от услышанного:       — Госпожа, требуется ваше присутствие подле Его Величества.       Все же, своевременно она подошла к Е Сиу!.. Е Бинчан согласно склонила голову и, удерживая смиренное выражение лица, последовала за главой Стражи теней. У дверей в, надо полагать, императорские покои он остановил её и скрылся внутри.       Войдя внутрь, Нянь Байюй увидел, как ему навстречу поднялась госпожа Хуа Мэй, до этого момента сидевшая на краю постели и проверявшая температуру Его Величества. Один взгляд на то, как бессознательно её ладони сцепились у живота, словно она собиралась встречать вошедших поклоном, заставил его приблизиться и тихо, но твердо сказать:       — Не кланяйтесь. Вы не служанка, а госпожа в этом дворце.       Он не знал, какие слова смогли бы убедить её в этом, смогли бы донести о переменах, неумолимо коснувшихся её статуса; даже если император пока не отдавал никаких указов, даже если закрыть глаза на его отношение к ней и все знаки, указывавшие на фаворитку государя, госпожой в глазах приближенных императора и прислуги эта девушка стала с тех пор, как широко разошлись слухи о жизни императора в Шэн. В войске чтили верность, а среди слуг — самоотверженность, и для простого люда намного понятнее и ближе была та, кто родилась на окраине империи, выполняла свой долг и хранила в себе человечность, чем та, кто всю жизнь ни в чем не ведала нужды, взрослея в поместье прославленного генерала и ни во что не ставя тех, кто по рождению был ниже.       Свой титул госпожа Хуа Мэй заслужила, а не получила по наследству.       Убедившись, что она не станет привычно склоняться перед той, кому когда-то прислуживала, Нянь Байюй пригласил в покои наложницу принца Сяо Линя.       Когда Е Бинчан вошла, от неё не укрылась опасливая осторожность во внимательном взгляде бывшей прачки, застывшей рядом с постелью императора. Хуа Мэй, все еще боровшаяся с привычкой кланяться господам, посчитала, что, по крайней мере, уважительно наклонить голову не будет лишним — и, вероятно, не ошиблась, поскольку Е Бинчан, помедлив, ответила тем же небольшим жестом.       Казалось, они обе присматриваются друг к другу и оценивают — а противника или союзника, покажет только время.       — …Нянь Байюй сказал, вы заботились о ране Его Величества, госпожа Е, — наконец, нарушила молчание Хуа Мэй. — Позвольте выразить благодарность за это. Я несведуща в искусстве целителей, мои знания неглубоки. Надеюсь, вы не откажете в помощи.       Это… было интересно. Е Бинчан заинтригованно склонила голову набок. История знала немало примеров тому, как возвышенная господином простолюдинка забывала о том, из какого положения была поднята, и отбрасывала осмотрительность в потакании резко возросшим амбициям, но Хуа Мэй являла собой исключение, чья осторожность только усиливалась по мере восхождения. Е Бинчан видела в ней свое искаженное отражение. Все верно. Быть бдительной — все, что оставалось им, идущим разными путями к схожему результату, будь тот поставленной целью или последствием прежних поступков.       — Конечно, — любезно улыбнулась Е Бинчан, подходя ближе.       Если она хочет удержаться подле императора, ей нужна твердая основа. Будет совершенно не лишним прощупать почву с Хуа Мэй; тем более, от неё зависит благорасположение духа Таньтай Цзиня и она до сих пор ничем её не оскорбила. Проявление уважения, пусть не как к госпоже, но как к равной, слегка успокоило Е Бинчан, чье сердце еще изнывало от разочарования и обиды, бывших её бессменными спутниками, пока она жила в столице Шэн и безуспешно ждала ответа на письма, что писала Сяо Линю.       Однажды Хуа Мэй уже защитила её от Таньтай Цзиня. Иметь её в качестве барьера между собой и императором Цзин и при этом оставаться рядом — лучшее решение.       Хуа Мэй не знала, какие мысли роятся в голове Е Бинчан, не менявшей нейтрально-вежливого выражения лица, но предположила, что согласие той помочь — это уже утешительно. Память подсказывала, что Е Бинчан остро реагирует на неуважение и пренебрежение; что же, ей не будет трудно обходить острые углы. Хуа Мэй никогда не была столь высокомерна, чтобы кого-то ни во что не ставить. Следует только проследить, чтобы особо говорливые и богатые воображением слуги не позволяли себе лишнего; надо полагать, настал тот момент, когда ей придется воспользоваться преимуществами нового положения и контролировать шепотки и сплетни. Как это сделать, она пока не имела представления, но должна разобраться в кратчайшие сроки. Может, спросить Цяо Хуэй?..       Эти размышления крутились в её разуме, выцепляя все новые вопросы, пока Хуа Мэй наблюдала за тем, как Е Бинчан отводила в сторону край одежд Цзиня и убирала старую повязку. Рана выглядела лучше, чем она ожидала, исходя из состояния императора; должно быть, потеря сознания была следствием не столько ранения, сколько потрясения, но взаимное влияние все равно не стоило исключать. Во всяком случае, признание заслуги Е Бинчан в хорошем заживлении явно не было лишним.       Это была самая неловкая тишина в жизни Хуа Мэй.       Нянь Байюй принес все необходимые лекарства и застыл у дверей, делая вид, что не присматривает вполглаза; Е Бинчан выглядела невозмутимо и уже привычными движениями обрабатывала рану, а Хуа Мэй изо всех сил пыталась не уступать этим двоим в умении держать лицо и подавала то, на что указывала наложница Сяо Линя.       Когда была наложена новая повязка, а одежды императора приведены в порядок, Е Бинчан выпрямилась, глядя прямо на неё и по-прежнему сохраняя на лице эту выверенную улыбку, от которой становилось слегка не по себе. В тот момент Хуа Мэй особенно четко осознала, что за ней признают власть принимать какие-то решения — власть, которую она никогда не ожидала получить и не просила, но теперь имела и должна была научиться ей распоряжаться.       — …Нянь Байюй, — стараясь не допустить в голос нерешительность, охватившую все её существо, позвала она. Тот мгновенно сосредоточил свое внимание на ней. — Проследи, чтобы госпоже Е подготовили соответствующие её статусу покои во дворце. К ней должны относиться с тем уважением, которое полагается при её положении.       — Будет исполнено, госпожа Хуа Мэй, — поклонился Нянь Байюй и, верно истолковав её очень пристальный взгляд, совершил поклон и для Е Бинчан. — Госпожа Е, прошу следовать за мной.       Что-то в улыбке Е Бинчан изменилось, когда она проходила мимо; возможно, та стала более искренней, а, может быть, в ней отразилось довольство услышанным указанием. Хуа Мэй надеялась, что, по крайней мере, пока этого будет достаточно, а свои дальнейшие ходы она обдумает немного позже.       Сейчас, когда она предоставлена сама себе, Хуа Мэй хотела сосредоточиться на Цзине, чье дыхание, наконец, стало спокойным и глубоким, как у спящего.       Остальное подождет.       

***

      Плечо отзывалось лишь отголосками боли, когда Таньтай Цзинь проснулся от упавших на лицо солнечных лучей. Близился закат, и золотистые с всполохами оранжевого дорожки света скользили по императорским покоям, медленно уступая удлиняющимся теням. В разуме разливалась пустота, но совсем не похожая на ту, что снедала его изнутри последние несколько дней; в этой пустоте царили тишь и покой.       Таньтай Цзинь чувствовал легкость во всем своем существе. Потеря, что тяготила его, отступила, исчезла, отогнанная Хуа Мэй; боль в душе потеряла смысл и развеялась, а груз скорби упал с плеч. Первым в опустошенное сознание пришло ощущение давления на здоровое плечо. Чуть повернув голову набок, Таньтай Цзинь увидел её — устало сомкнувшую веки, привалившуюся к нему, то ли согревая, то ли ища защиты и тепла, бессознательно схватившую кончик его косы, словно связующую нить — и его сердце затопило щемящей нежностью.       Даже видение прошлого не тревожило его сейчас. Пусть почти все повторяло исполненную уюта сцену, обернувшуюся худшим кошмаром, Таньтай Цзинь на удивление четко осознавал грань между сном и реальностью, и то, что он испытывал сейчас, было намного глубже, намного более настоящим, чем в наваждении демоницы.       Хуа Мэй была здесь. Та, кто преданно ждала его, берегла его сердце, не щадя своего, дарила тепло, не боясь остаться без защиты в стылом холоде одиночества. Она спала рядом с ним, прижимаясь так тесно, словно боялась, что он исчезнет, если она на миг поддастся усталости. Таньтай Цзинь не мог бороться с охватившими его чувствами и наклонил голову сильнее, в порыве потираясь щекой о её мягкие волосы.       Она едва заметно вздрогнула, вырываясь из поверхностного сна, зашевелилась, поднимая лицо к нему, и Таньтай Цзинь, не сдержавшись, коснулся её лба губами. Легкая улыбка мгновенно заискрилась на её губах и в глазах; помедлив всего несколько мгновений, Хуа Мэй приподнялась на локте, невесомо дотрагиваясь до отворота его одежд:       — Как твоя рана?       — Не беспокоит, — он не солгал, улыбаясь ей, и в жесте привязанности прикоснулся к её щеке ладонью, едва ощутимо погладив теплую кожу. — Сяо Хуа… Я люблю тебя.       Она зарделась, но не отвела взгляд.       — И это чувство родилось во мне… потому что это ты. Я был чужим этому миру, оторванный от него с младенчества, отчужденный и отвергнутый, но ты была единственной, кто не отвернулся. Со мной было тяжело. Не возражай, — качнул Таньтай Цзинь головой, заметив мимолетно вспыхнувший протест в её глазах. — Я знаю, каков я. Знаю, каково было тем, кто вынужден был оставаться подле меня годами. Они не хотели такой судьбы, и я был неподъемным грузом. Даже в детстве… У меня было слишком много вопросов о том, что для других так же естественно, как дыхание. Объяснить само собой разумеющееся — это сложно, потому что лежащее в основе всего необъяснимо и понятно, как восход солнца и его закат, как прилив и отлив. Но ты… находила слова для меня. Ни разу не отмахнулась, не посчитала, что я должен знать ответы; если не знаю, то должен сам их искать в себе, а если не нахожу, значит, это во мне что-то глубоко и непоправимо неправильно.       Хуа Мэй прикусила губу. Кто сказал ему такое?.. Кто позволил ему верить в это?       — Ты никогда не считала меня ошибкой, — взгляд Таньтай Цзиня пронизывал насквозь; он смотрел на её лицо, отразившее теперь такое знакомое и понятное сострадание, и видел все, что произошло за последний год, перечеркнувший и исправивший все долгие годы одиночества и неприкаянности до него. — Ты подарила все, чего мне не хватало, не ожидая ничего взамен; научила стольким чувствам, не зная, сможешь ли прорастить в бесплодной пустыне их ростки. И там, где раньше не было ничего, кроме тьмы и пустоты… Теперь все усеяно первоцветами. Благодаря тебе. Все они твои. Я твой.       — Цзинь…       — Будь моим всем. Будь моей, — тихо попросил Таньтай Цзинь.       Хуа Мэй рвано вдохнула. Горло сжалось, не давая вымолвить ни слова в ответ; в груди щемило от нежности и боли, и она не нашла иного способа выразить все, о чем кричало её сердце, кроме как склониться к нему и, замерев всего на мгновение, коснуться своими губами его.       Поцелуй горчил лекарством, которое она давала Цзиню раньше, но Хуа Мэй не замечала горечи, и сердце забилось только сильнее, стоило ей почувствовать, как его пальцы скользнули в её волосы, путаясь в прядях. Щеки рдели и пылали, а внутри росло и ширилось чувство неизбывного, переполняющего счастья, от которого прерывалось дыхание и слезились глаза; все, что их окружало, перестало быть существенным, и каждое ощущение сосредоточилось в неловких, немного щекотных касаниях. Поцелуй оставался почти целомудренным и только скреплял данное обещание, которое они сдержали бы, даже если бы их жизни подверглись опасности.       "Твоя", пыталась сказать Хуа Мэй, не в силах издать ни звука и лишь раз за разом приникая к губам Цзиня, раскрывающимся ей навстречу, дарящим такие же отрывистые прикосновения, едва способные передать все их чувства, единые на двоих. И, ощущая сумасшедшее биение его пульса под пальцами, гладящими его шею, она знала, что он понимает.       — Ты мой, а я твоя. Тебе не нужно об этом просить; это так уже давно, и иначе быть уже не может, — сбивчиво прошептала Хуа Мэй, чуть отстранясь, чтобы посмотреть в темные глаза, жадно впитывающие каждую черту её лица. Наверное, и сама она смотрела так же, и готова была вновь делить с ним дыхание, и нежность, и расцветающую страсть…       …когда после короткого стука двери открылись, пропуская в императорские покои Нянь Байюя. Хуа Мэй не находила более деликатного выражения, чем "немая сцена", потому что никак иначе разыгравшуюся пантомиму было не назвать: Цзинь прикрыл глаза ладонью, сама она подскочила от неожиданности, поспешно садясь прямо, а глава Стражи теней застыл, едва перешагнув порог, и неотвратимо заливался краской, верно толкуя её растрепавшиеся волосы и порозовевшие губы обоих. Ну, по крайней мере, двери закрыл, что хоть немного утешало.       Казалось, Нянь Байюй не мог определиться, сбежать ли ему или сделать вид, что ничего не видел, и доложить весть, которую нес, а Цзинь не собирался издавать ни звука, поэтому Хуа Мэй сжалилась и решила помочь.       — Что ты хотел сообщить?       Все еще смущенный Страж вышел из ступора и отвел взгляд в сторону, не смея и дальше смотреть на императора и его избранницу.       — Госпожа, ваше поручение выполнено. Покои для госпожи Е Бинчан подготовлены, она размещена со всеми положенными её статусу удобствами.       Цзинь убрал руку от лица и посмотрел на неё отчасти заинтересованно, но с каким-то странным проблеском в глазах, напомнившим ей о провинившемся щенке. Хуа Мэй озадаченно склонила голову набок. Он… переживает за то, как она отреагирует на то, что он привез Е Бинчан из Шэн? Это было… мило и немного смешно. А еще глупо, и ей стоит донести это до него. Не обращая внимания на совсем стушевавшегося Нянь Байюя, Хуа Мэй протянула руку и пробежала кончиками пальцев по волосам Цзиня, прослеживая вязь косы и передавая чувство спокойствия этим нежным касанием.       — Госпожа Е заслуживает уважительного отношения, — заговорила она, не обращаясь ни к кому и одновременно к обоим безмолвным слушателям. — В Шэн она была оставлена на милость императора Сяо И своим супругом, а в Цзин её единственная опора — семья, дорожащая третьей госпожой. Ей, должно быть, неспокойно в столь нестабильном положении. Кроме того… я признательна ей за заботу о Его Величестве. Благодаря её усилиям его ранение скоро затянется окончательно.       Цзинь почти не изменился в лице, но Хуа Мэй чувствовала, как он расслабился.       — М-м… господин… — Нянь Байюй явно боролся с собой, но долг требовал завершить доклад, поэтому Таньтай Цзинь с коротким вздохом кивнул. — Третья госпожа Е просит увидеть вас. Она держится поблизости от ваших покоев уже вторую стражу.       Император длинно выдохнул, прикрывая глаза, и Хуа Мэй почувствовала в этом такую усталость, что стало ясно — Е Сиу одолевает его давно и упорно.       — Пусть уходит, — коротко повелел он. Что-то в его голосе едва заметно дрогнуло; Хуа Мэй закусила губу, внезапно вспомнив о ссоре, наверняка произошедшей между ними. Эта мысль отдалась вспышкой раздражения. Ли Сусу не щадила чувств Цзиня еще по тому, что подсказывала ей память; как знать, насколько отличался их разговор, учитывая изменившийся характер их взаимоотношений? Что могла она ему сказать? Не это ли толкнуло его и заставило считать, что в нем есть что-то "глубоко и непоправимо неправильное"? Пальцы сами собой дернулись, сжимаясь в кулаки.       Цзинь так уязвим перед подобными злыми словами от тех, кого он подпустил к себе. Как смела она ранить его сердце так жестоко?..       Нянь Байюй коротко поклонился и ушел передавать волю императора провинившейся супруге, а Хуа Мэй взволнованно посмотрела ему в глаза:       — Цзинь, что она сказала тебе?       Несколько мгновений он смотрел на неё нерешительно, будто готовый ответить как на духу, но раз прикрыл веки и, когда открыл глаза снова, только мимолетно улыбнулся, словно это было что-то несущественное:       — Сяо Хуа, не тревожься. Это не имеет значения.       — Имеет! — запальчиво возразила она. — Для меня это важно! Ты мне важен! Прошу, скажи мне.       Её слова разбили ту стену, которую пытался выстроить Таньтай Цзинь. Он пытался взять себя в руки, оставить безобразную ссору между собой и Е Сиу, в одиночку, как привык, пережить вылитый на его сердце яд, зализать раны и притвориться, что их не было, что его нельзя задеть, потому что он неспособен чувствовать.       Но он способен. Теперь он знает это. Он человек, и сердце его не звериное и не каменное.       Таньтай Цзинь плотно сомкнул веки, позволяя яду покинуть его тело с тихим шелестом слов.       "Ты чудовище. Безжалостный и полный злобы к миру, что тебя не принял. Но никогда мир не примет существо, подобное тебе!.. Ты такой, какой есть, и таким и останешься!"       "Ты неспособен прощать, ты не ведаешь добра…"       "…такова твоя судьба".       "Ты рожден таким, и, что бы ты ни делал, сущность монстра тебе не изменить!"       Яд слов Е Сиу проник глубоко. Задел самые болезненно натянутые струны в душе. Он не впервые слышал подобное, но только теперь это смяло его своей жестокостью. Е Сиу, когда-то желавшая его страданий, смягчившая к нему свое сердце, ставшая похожей на невинную ласковую Сан Цзю — их сходство заставило его утратить бдительность, научиться принимать её перемены. Он сам изменился, разве не могло то же случиться и с ней?.. Но реальность оказалась безжалостна. Е Сиу открыла свое сердце всему миру, но не ему. На его долю досталось лишь умелое лицедейство, отброшенное, стоило лишь немного надавить.       Ему не было бы так больно, не успей он поверить в её игру.       Цзинь говорил тихо и скомканно, прерывался, сбивался; Хуа Мэй смотрела, как он не открывал глаз, будто опасался увидеть её реакцию, и её сжатые губы мелко дрожали от сопереживания и поднимающейся волной ярости. Когда последнее слово угасло между ними, и его ресницы приподнялись, она не могла вынести раненый взгляд, скользнувший к её лицу. Хуа Мэй хотела лишь одного — взглянуть третьей госпоже в глаза. Она не знала, что сказала бы ей, но противостоять этому желанию было выше её сил.       Хуа Мэй резко дернулась, но мгновенно сомкнувшаяся на её запястье отчаянная хватка заставила её сесть обратно на кровать, непонимающе воззрившись на Цзиня.       — Не уходи!..       Ей стало больно. В памяти четко всплыла картина ясного дня в тихом саду, когда солнце светило так ярко, не грея, а вдалеке слышался вороний грай. Тогда Цзинь тоже решил, что она хочет покинуть его. Бросить одного.       Хуа Мэй и думать забыла о Ли Сусу.       — Цзинь, — она не стала высвобождать руку и только положила другую ладонь на его щеку, легко поглаживая кончиками пальцев. — Помнишь, что я сказала тебе в тот день?.. Я имела в виду каждое слово. Я рядом. Была, есть и буду. Я тебя не оставлю.       — Но ты…       — Разозлилась и поддалась порыву, — перебила Хуа Мэй. — Но я знаю, что нужнее здесь. Ты сомневаешься во мне?       — Нет, — ответ последовал моментально. Цзинь хмурился, недовольный сам собой, и отпустил её, возвращая себе самообладание, пошатнувшееся под наплывом болезненных воспоминаний.       — Прими и то, что я не сомневаюсь в тебе. Все, что я говорила тебе раньше, — во все это я твердо верю. Я это знаю.       Злость схлынула, и Хуа Мэй, еще раз нежно проведя по щеке Цзиня рукой, прилегла рядом и положила голову на его здоровое плечо. Пальцы сами собой нашли кончик косы, принимаясь играться с ним.       — Давай просто отдохнем. Побудем вместе, — вполголоса предложила она и почувствовала на волосах теплый выдох. Цзинь не ответил, но согласие ясно читалось в том, как он после кратковременной возни обнял её за плечи, притягивая ближе в объятия.       Засыпая, Таньтай Цзинь испытывал облегчение.       Весь яд, обжигавший его сердце, вытек со словами, а речи Хуа Мэй излечили ожоги.       Его сон был спокоен — и вновь благодаря ей.       

***

      Ощущение подвешенности и незавершенности было тем, что Пянь Жань не умела и не терпела переносить. Дни шли, и ей казалось, что она ясно дала понять генералу Е свое отношение к нему и тем чувствам, которые он готов был ей дарить; и несмотря на это, её все еще преследовали долгие преданные взгляды, будто побитой собаки.       Лишенное любви сердце сжималось, ощетинивалось, пытаясь защититься и не испытывать горечи сожалений; лисице было проще язвить, насмешничать, высмеивать чужую привязанность — только так она могла заглушить скорбный скулеж в собственной душе. Отталкивать Е Цинъюя было неприятно, больно; что еще она может сделать, чтобы отогнать его раз и навсегда, сорвать повязку с раны и, наконец, зализать её, зарастить и забыть?..       Если жестокие слова оказались бессильны… Пянь Жань обесценит чувства генерала, сведя их к сиюминутному физическому удовольствию. Пусть разочаруется в ней. Пусть идет дальше. У него есть нити любви, однажды он полюбит снова, найдет ту, которая ответит взаимностью. У него будет счастливая жизнь, семья, будет глубокая и искренняя любовь. Не то, что она может дать ему.       Проникнуть в покои генерала было просто, и так же до смешного легко — смутить его. Е Цинъюй относился к ней со всей бережностью и уважением, и это до того напоминало ей о Цзян Чжао, что она поспешила сказать об этом ему, рассчитывая задеть.       Задела.       И разочаровывалась в себе с каждым мгновением все сильнее.       Пянь Жань была на грани того, чтобы поверить, что совершает ошибку, но отчаянно шла до конца, не веря в счастливый финал сказки о бравом генерале и лисице.       А ему… было все равно. Все равно, какой будет финал.       — С тех пор, как ты спасла меня, я влюблен в тебя. Человек ты или демон, что ты делала — для меня это все неважно. — Е Цинъюй верил в каждое произносимое им слово, и Пянь Жань ничего так не хотела, как поверить тоже.       Но как она могла?.. Все, что ей оставалось, — бросить правду ему в лицо.       О том, что она была замужем за Цзян Чжао. Что отдала ему свои нити любви и потеряла их, когда он не вернулся с границ империи, где защищал приснопамятный перевал Цзя. Что не может испытывать чувство любви. Пянь Жань была столь жестока, что высмеяла откровенно высказанное желание Е Цинъюя провести с ней жизнь. Предложила в насмешку звать себя Цзян Чжао, хотя все её нутро яростно протестовало: и не только потому, что это оскорбляло память о её покойном муже, но и потому, что оскорбляло генерала Е — как бы ни был он похож на Цзян Чжао, то сходство было мимолетным и имело значение лишь в тот миг, когда она принимала решение спасти его. Е Цинъюй завоевал собственное место в её сердце; и как же жаль, что перешагнуть незримую грань и полюбить было вне её возможностей. Она навсегда останется со своей склонностью, не ставшей любовью. С больной привязанностью, омраченной сожалениями.       Пянь Жань была уверена, что достигла предела терпения Е Цинъюя, а если нет, то до того недалеко. Надавить еще немного — и он сорвется, неважно, к какому из двух оставленных ему выборов, она все равно уйдет, потому что виновата будет в любом из них.       — Остановись, — вдруг попросил он.       Пянь Жань ошеломленно посмотрела в лицо, всего мгновение назад отражавшее внутреннее смятение и обиду, а теперь внезапно спокойное, доброе; увидела взгляд, больше не острый и раненый, а печальный, словно… Словно она допустила ошибку, и её игра развалилась на части, как разваливалась она сама изнутри.       Е Цинъюй положил ладони ей на плечи, и от его тепла её прошило дрожью.       — Ты нас обоих… ранишь. Пянь Жань.       Горло лисицы сжималось, а перед глазами мутилось, но она подняла взгляд, не мигая, не позволяя сорваться предательски выступившим слезам.       — Не для того ты защищала мое сердце, чтобы разбить.       Она должна была сбросить его руки. Должна была посмеяться над наивностью и глупостью, на деле бывшими редкой проницательностью и глубокой верой. Но… Пянь Жань просто не смогла себя заставить. Сил на притворство не осталось, от уловок стало тошно. Если после всего, что она наговорила, он все еще не разочаровался в ней… какова его любовь? Чем она её заслужила?..       — Ты лишилась нитей. Ты не можешь меня любить. Но я… не могу не любить тебя, — Е Цинъюй улыбнулся с оттенком самоиронии. — Позволь мне выбирать за себя самому. Я никогда не пожалею о своих чувствах к тебе. Не жалей и ты.       И… Пянь Жань позволила притянуть себя в объятия.       Если не можешь что-то победить, остается либо возглавить это, либо поддаться.       Может быть, однажды генерал Е все же испытает сожаление, но сейчас она готова последовать за ним. Пусть Пянь Жань неспособна подарить ему любовь, она научится её принимать. Она надеялась, это сделает их счастливее… Хотя бы ненадолго.       

***

      Императорские сады отчасти напоминали Шэн, но ощущались совершенно иначе. Е Бинчан бродила по шуршащим мелким гравием дорожкам, скользила взглядом по цветам и деревьям, в которых чувствовалась забота садовников, и не могла не вспоминать, что прошло едва ли несколько дней с тех пор, как она, не разбирая пути, брела по освещенным заревом ночного пожара тропам.       Тогда у неё не было никаких гарантий, что за считанные мгновения принятое решение просить милости Таньтай Цзиня обернется благом. К счастью, она всегда была сметлива и умела обращать внимание на то, что кому-то другому показалось бы несущественной мелочью, но ей эти мелочи спасали жизнь — игнорировать их было бы опрометчиво. Е Бинчан удалось сохранить хрупкий баланс и не навлечь на себя недовольство императора Цзин, которому в лагере старались не попадаться лишний раз на глаза, пока он не в духе; теперь важно было закрепить результат, и ничто не подходило для этого лучше, чем сближение с дорогой его сердцу женщиной.       Интересным наблюдением оказалось то, что бывшая служанка проявила осмотрительность, с первых минут предложив сразу два щедрых жеста: доверила ей здоровье того, кого беззаветно любит, и с уважением отнеслась к её статусу, дав ей то, что играючи было отнято в Шэн. Е Бинчан знала о причинах опалы в родной империи и так же хорошо представляла, какое отношение может получить в Цзин, лишенная поддержки мужа и семьи, привезенная на чужбину без указания на то, кем теперь является — пленницей, наложницей или прислугой.       Хуа Мэй же определила для неё положение госпожи, и Е Бинчан не могла не оценить подобной упреждающей любезности. С ней налаживали отношения, это чувствовалось, читалось в вежливой осторожности. Она не видела смысла отказываться от того, что само плыло в руки.       И все же, было кое-что, тревожившее её.       За несколько дней, проведенных в лагере, и впоследствии, на обратном пути в Цзин, Е Бинчан доводилось издалека видеть неоспоримо красивую женщину в алом, за которой вился её младший брат. Она не сталкивалась с Пянь Жань лицом к лицу и не стремилась к этому, узнав её с первой же секунды, как увидела лицо лисицы, верно служащей Таньтай Цзиню и вертящей хвостами перед Цинъюем.       До этих пор Е Бинчан видела её лишь единожды, но новой встречи опасалась на совершенно законных основаниях.       В конце концов, это её нити любви последние семь лет притягивали к Е Бинчан то внимание, которого она не могла получить собственным очарованием. Впрочем… она готова была признать, что эти нити так и не дали ей того, чего она по-настоящему желала, в насмешку бросив ей подделку, которую она так долго пыталась выдать в собственных глазах за истинное чувство.       У Е Бинчан не было примеров искренней любви перед глазами. Она была слишком мала, чтобы помнить, каковы были отношения отца с его горячо любимой главной супругой; ей не доводилось видеть, как император Шэн обращался со своей императрицей, и она не могла даже знать, любил ли он её. Она верила, что обходительность Сяо Линя — это то, что она искала. Но… иллюзия разбилась, столкнувшись с реальностью, в которой не существовало никаких правил для бывшей прачки, хватавшей императора за руки и игнорировавшей требования к обращению и поведению с особами его статуса. Не было их и для него, просто позволившего вести себя куда-то, будто ребенка. Хуа Мэй и Таньтай Цзинь, презревшие все, что их разделяло, олицетворяли для Е Бинчан то, о чем она мечтала с детства, но так и не смогла получить, погнавшись за обманкой, подаренной лисьими нитями любви.       Ей стоило бы помнить, что нити не вызывают чужую любовь, а лишь дают способность её испытывать их владельцу. Как жаль, что она вспомнила об этом так поздно, когда последние годы уже не переиграть, и остается только искать выгоды, которые может принести её нынешнее положение.       Пока выгод перспективы Е Бинчан обещали немного, тем более, немалую роль в сокращении возможных вариантов играли нити, что теперь не помогали, а грозили стать удавкой на её шее.       Пянь Жань была доверенным лицом императора и женщиной её брата, насколько Е Бинчан могла истолковать их отношения и хождение друг вокруг друга. Если кража нитей, пусть и невольная, пусть по незнанию, всплывет, то она может забыть о милости Таньтай Цзиня и с таким трудом завоеванном, но пока не закрепленном призрачном расположении. Да, она проявила осторожность с Хуа Мэй, и, возможно, добросердечная возлюбленная императора смягчит его сердце, но стоит ли уповать на заступничество? Хватит ли её слова, чтобы наказание было мягким? Е Бинчан не могла себе позволить такой беспечности.       Она должна сыграть на опережение.       Стоило этой мысли закрепиться в её разуме, Е Бинчан резко сжала в кулак пальцы, которыми не глядя поглаживала соцветия хризантемы. Холодная утренняя роса брызнула в стороны.       Готовясь к встрече с императором, она учла все. В Цзин для знати принято носить одежды черного цвета и темных оттенков; Е Бинчан намеревалась предстать перед Таньтай Цзинем как смиренный проситель милости, и будет опрометчиво пытаться напомнить о статусе, когда в любое мгновение она может его лишиться, как и головы. Скромное нежно-голубое платье и неброские украшения — лучший выбор, если она хочет создать беззащитный образ. Яркий макияж тоже станет глупым решением; она не Е Сиу, неизменно привлекающая к себе внимание, и для неё разумнее сохранить сходство с непритязательным полевым цветком, красивым в своей простоте.       Лишь убедившись, что её внешний облик чист, невинен и не вызывающ, Е Бинчан отправилась к тронному залу.       Её расчет был верен. Слухи о правлении Таньтай Цзиня широко разлетелись по Шэн, и, хотя во дворце Сяо И запретил поминать бывшего принца-заложника, прислуга все равно шепталась по углам. Благодаря неумолчной болтовне, Е Бинчан представляла Таньтай Цзиня императором, который, даже несмотря на недавнее едва затянувшееся ранение, будет внимателен к делам своего государства и не пустит их на самотек.       Так и оказалось. В ранний час правитель уже занимался просмотром доставленных ему донесений и прошений.       Нянь Байюй пропустил её, не объявляя о её приходе и вежливо поклонившись; Е Бинчан внутренне улыбнулась тому, что указание Хуа Мэй исполнялось неукоснительно, а её присутствие подле императора поощрялось до тех пор, пока тот это дозволял. Однако, приближаясь к трону, она заставила себя стереть из мыслей все тихое довольство и сосредоточилась на уязвимости и открытости.       — Ваше Величество, — она поклонилась чуть глубже, чем раньше в лагере.       Шелест подсказал, что Таньтай Цзинь отвлекся от своих дел и отложил свиток, по меньшей мере, заинтересованный её внезапным визитом и еще более выраженной почтительностью.       У Е Бинчан всегда было хорошее чутье на опасность, и играть с Таньтай Цзинем было опасно. Были те, с кем она могла играть по своим правилам, но он был тем, кому она могла лишь подыгрывать, лавируя между подводными камнями разговоров с ним.       — Ты хочешь что-то попросить?       Иными словами: "Ты мало получила?". Е Бинчан была не так глупа, чтобы попасть в такую простую ловушку. Распрямившись и позволив себе быстрый взгляд на чуть сощурившегося императора, она признательно улыбнулась:       — Я не посмею. Госпожа Хуа Мэй проявила участие и милосердие, просить что-то свыше оказанной доброты было бы черной неблагодарностью.       От неё не укрылось, что Таньтай Цзинь заметил обращение и был доволен услышанной оценкой. К тому же, Е Бинчан еще в лагере обратила внимание на то, что император склонен к прямолинейности в повседневном общении. Это не удивляло; пусть он умеет расставлять ловушки, большую часть жизни занимался тем, что избегал их сам. Его пребывание во дворце Шэн и в поместье Е не требовало витиеватого общения, с ним вообще никто не говорил — слуги не на пустом месте обсуждали то, как принц-заложник разговаривает с лягушками в пруду и освобождает запутавшихся в траве птичек. Если Таньтай Цзиню угодна честность, Е Бинчан будет честной.       — Тогда с какой целью ты пришла?       Она на миг прикрыла глаза и задержала дыхание. Она проделала хорошую работу раньше; остается надеяться, что этого будет достаточно, чтобы купить ей шанс на снисхождение.       Е Бинчан плавно опустилась на колени, простирая сложенные в почтительном жесте руки перед собой и низко кланяясь.       — Молю императора о снисходительности.       Несколько мгновений висела тревожная тишина.       — …Вот как? — помедлив, спросил Таньтай Цзинь. — Что ты натворила?       В его голосе звучал интерес, за которым искрилось что-то, напоминающее веселье; Е Бинчан мысленно предупредила себя об осторожности. Вряд ли он знал о её давнем проступке, но сейчас нужно взвесить каждое слово. Она не может позволить себе осечки.       — Семь лет назад эта ничтожная поддалась любопытству и досаде и по неосторожности взяла кое-что чужое. Лишь недавно я узнала, что по незнанию присвоила, но мне неизвестен способ извлечь это. Однако… несколько дней назад судьба столкнула меня с истинной владелицей того, что оказалось в моих руках, и теперь я обращаюсь к императору в надежде, что в его силах помочь мне вернуть невольно взятое.       Вновь стало тихо. Е Бинчан не решалась поднять голову и ждала реакции, а Таньтай Цзинь…       Таньтай Цзинь был заинтригован.       Вопрос с нитями любви ждал его решения с момента возвращения в Цзин, но до этого дня у него не было возможности заняться им. Меньше всего он ожидал, что Е Бинчан придет к нему сама и попросит забрать некогда взятые нити — как многократно было ей упомянуто, без злого умысла. Это было интересно, но он не собирался разрешать этот конфликт без второй участницы.       — Нянь Байюй!       Двери в тронный зал мгновенно распахнулись, пропуская главу Стражей теней.       — Найди и позови сюда генерала Е и Пянь Жань. Скажи ей, я нашел то, что она потеряла.       Е Бинчан едва заметно вздрогнула и неверяще вскинула взгляд на императора, чему-то довольно улыбавшегося. Неужели он знал о нитях?.. Как давно? Было ли ему известно, что они у неё, еще в их встречу во дворце Шэн?       Было, с холодной ясностью осознала она, как только память воскресила картину той ночи, что перевернула её жизнь в очередной раз. Бросаясь тогда к нему, Е Бинчан видела, что Таньтай Цзинь подавлен и её слова для него — не более, чем посторонний шум, но несмотря на это, он забрал её с собой, и в последущие дни она нередко ловила на себе изучающий взгляд. Уже тогда… наверняка уже тогда он обо всем знал.       Ей бы почувствовать досаду, но Е Бинчан испытала лишь облегчение. Было вопросом времени, когда с неё спросят за нити; благо то, что она оказалась достаточно прозорлива, чтобы прийти на поклон первой и постараться обернуть ситуацию в свою пользу. Она немногое могла сделать, чтобы смягчить свою вину, но то, что она честно повинилась перед императором, играло ей на руку. Сложно предсказать, как все сложится, когда по зову придет Пянь Жань, но пока у неё еще есть шансы остаться в выигрыше.       — Поднимись, — коротко велел Таньтай Цзинь, вставая с трона и неторопливо спускаясь к ней. Е Бинчан покорно последовала его воле.       Когда его ладонь окутала золотистая с темными росчерками ци, она внутренне напряглась, но заставила себя сохранять внешнее самообладание. Даже когда энергия, на мгновение вспыхнувшая малиновым светом, устремилась к её сердцу и где-то внутри её обожгли чужие нити любви, Е Бинчан не шелохнулась, лишь зажмурилась и попыталась сдержать болезненный стон. Ей оставалось только радоваться, что она отдавала нити добровольно. Она не хотела представлять, какую боль причинило бы ей их насильственное вырывание.       Нити выглядели так же, как и в то утро, когда выскользнули из её пальцев и втянулись в ближайшее разумное существо — в неё саму. Такие тонкие, обманчиво хрупкие, сияющие. Кто бы мог подумать, что этот сгусток энергии, это необъяснимое явление способно так отравить жизнь — или спасти её.       Долго ждать не пришлось; не прошло и палочки благовоний, как двери вновь открылись, и в тронный зал вошел генерал Е со своей спутницей. Е Бинчан, все еще восстанавливающая сбитое дыхание, все равно заметила, что оба выглядят уставшими, под глазами залегли тени переживаний. Но, какие тревоги ни занимали бы разум лисицы, они отступили, стоило ей увидеть парящие над ладонью императора нити любви.       — Ты… — она сделала еще несколько шагов, беспомощно замерла, не в силах протянуть руку и забрать свое.       — Я должен поблагодарить тебя за подаренную ци, что помогла найти их, — признал Таньтай Цзинь. — Они твои, забирай.       Повинуясь слабому импульсу, нити проплыли между ними и с малиновой вспышкой исчезли внутри Пянь Жань. Что-то в её лице изменилось; возможно, то была на мгновение осветившая её глаза искра, а, может, то, что тяготило её, наконец отступило, но отделаться от ощущения, что замершая, прислушиваясь к себе, лисица обрела цельность своего существа, Е Бинчан не могла.       Миг затишья миновал почти слишком быстро, а затем Пянь Жань, одержимая желанием узнать, где император нашел её нити, бросила подозрительный взгляд на неё.       — …Что она здесь делает?       Таньтай Цзинь помедлил с ответом.       — Е Бинчан была той, кто хранил твои нити любви. Я надеялся, она прольет свет на то, как они оказались у неё.       Формулировка была смягчена, но даже так Е Бинчан внутренне подобралась под впившимся в неё лисьим взглядом, напомнившим, что перед ней не только прекрасная женщина, но и древняя хищная демоница.       — Это произошло семь лет назад, — повторила она, покаянно потупив глаза. — Мне едва исполнилось шестнадцать…       Ей едва исполнилось шестнадцать, и уже тогда Е Бинчан хорошо сознавала свои невеликие перспективы, открытые положением дочери наложницы. Сестра была ненамного младше и уже сияла, привлекая взгляды; её любили и баловали, охотно позволяли все, чего бы ни коснулись её капризы, а статус дочери от главной супруги дарил прочную основу и возможности. Е Бинчан не привыкла жаловаться на судьбу, непрерывно совершенствуя свои навыки, чтобы обладать хоть какой-то ценностью, но досада нередко обуревала её сердце, напоминая о том, что в глазах семьи она никогда не станет равной Е Сиу.       Дать волю своим сожалениям она могла лишь за пределами поместья, когда не нужно было тщательно следить за собой и любезно улыбаться тем, в чьих глазах она не стоила того же отношения, что и её сестра. В то весеннее утро прогулка привычными тропами у реки, протекающей близ столицы Шэн, обернулась неожиданной встречей, перевернувшей её скромное бытие.       Е Бинчан знать не знала, кем был тот раненый воин, что просил её передать последнее послание его возлюбленной, ожидающей его возвращения в городе, так близко, но непреодолимо далеко для него. Её сердце было тронуто, и она была полна стремления исполнить волю назвавшегося Цзян Чжао, но, отыскав дом в переулке Орхидей и увидев в окно ту, к которой воин стремился, столкнулась лицом к лицу со всеми своими несбыточными надеждами и сожалениями. Та женщина была так прекрасна, и её так преданно любили — Е Бинчан не могла совладать с мгновенной обидой на несправедливость судьбы. Её разобрало желание хотя бы узнать, что Цзян Чжао хотел передать возлюбленной, и она заглянула в потертый парчовый мешочек, отданный им ей. То, что покоилось внутри, не было похоже ни на что знакомое; светящийся пучок нитей, будто бы реальных, но в то же время призрачных, теплых и одновременно скользящих между пальцев чужой прохладой.       Е Бинчан была настолько очарована, что неосторожно ослабила хватку. Кто мог знать, что нити, вместо того, чтобы упасть в мешочек, устремятся к ней и исчезнут где-то у самого сердца?.. Это было так неожиданно, и она не знала, как вернуть их, а женщина в доме услышала шум и уже шла к воротам — Е Бинчан просто не знала, как себя повести, и повиновалась порыву сбежать. А нити…       Не прошло и нескольких недель, как она стала замечать перемены вокруг себя. Её природное очарование будто бы усилилось, люди стали милее с ней, мужчины заглядывались; казалось, даже её отражение в зеркале хорошело с каждым днем. Иного объяснения происходящему не находилось — наверняка все это было из-за по случайности украденных нитей. И хотя совесть временами напоминала о том, что это не её заслуга, что это чужие чары, Е Бинчан так долго мечтала обрести симпатии окружающих, что расстаться с нитями было выше её сил. К тому же, она не знала, как это сделать; так стоило ли беспокоить себя этими мыслями, если произошедшего не исправить, а для неё оно обернулось долгожданным благом?..       Семь лет нити любви оставались с ней. Они подарили ей внимание людей, свели с принцем Сяо Линем — Е Бинчан до сих пор не знала, что пробудило в нем чувства к ней. Была ли это она сама или нити постарались?.. Узнать она не сможет. Ей казалось, они дали ей все, чего она желала, но… Все полученное обратилось насмешкой судьбы. Свадьба сделала её не главной женой, но лишь наложницей; любовь мужа уступила его долгу и отправила её в опалу, и, в конце концов, обещанный статус оказался пустышкой.       Теперь, когда сама судьба наказала её за беспечность, любопытство и жадность, ей оставалось только признать свою ошибку и смиренно возвратить нити той, с кем вновь пересеклись её дороги.       Едва её слова затихли под сводами тронного зала, Е Бинчан отшатнулась на шаг от Пянь Жань, чей рывок прервала рука её брата, сомкнувшаяся на локте лисицы.       — Пянь Жань!..       — Я искала его!.. — не слушала лисица. — Годами! Все это время… Тебе недостало совести даже рассказать, где он встретил смерть!       — Сестра совершила ошибку, но не из злого умысла, — пытался успокоить её Е Цинъюй, но та лишь сильнее взъярилась на оправдание и оттолкнула его.       Пянь Жань тяжело дышала, глаза её были полны слез, а сердце — сожалений. Цзян Чжао был так близко к дому… Не дошел совсем чуть-чуть, так и умер в одиночестве, и даже его последняя воля запоздала на семь лет. Как могла она спокойно принять это?..       — Пусть понесет наказание!.. — она резко повернулась к Таньтай Цзиню, молчаливо наблюдающему за разворачивающейся перед ним сценой. — Пусть сожалеет, как я, как он сожалел!       Внутри Е Бинчан волной всколыхнулась паника. Требование справедливости не удивило её, но чем оно обернется? Как быть, как ей защитить себя? Есть ли хоть что-нибудь, что купит отсрочку, милость, что отклонит неумолимую кару?       Страх перед неизбежностью всегда подстегивал Е Бинчан цепляться за мельчайшие детали. Глядя в задумчивое лицо императора, готового вынести вердикт, она невольно запнулась ищущим взглядом за вещь, выбивающуюся из образа правителя, но странно гармонирующую с ним — нефритовую шпильку, что так естественно соседствовала с императорскими регалиями.       Цветы сливы мэйхуа.       — Если заставишь замолчать навсегда, как узнаешь, на чьей совести её боль? — выпалила Е Бинчан.       Догадка была слепой; она не знала даже, какое решение намеревался принять Таньтай Цзинь, но ожидание было для неё смерти подобно. Пусть лучше она выбросит свой единственный козырь и с гарантией даст себе время, чем будет корить себя за упущенный шанс.       В оглушительной тишине, последовавшей за её запальчивым восклицанием, слышно было только частое дыхание.       — …Что?       Несмотря на то, что понять точное значение её слов сразу было трудно, разливающаяся по лицу императора бледность ясно говорила, что он заметил и её долгий взгляд, и верно истолковал поспешную попытку сместить его внимание.       — Я удивлялась, — кривовато улыбнулась Е Бинчан. — Тому, что Ваше Величество позволяет приблизиться к себе той, что отправила дорогого вам человека на суд императора Сяо И. Но вы, как оказалось, не знаете.       — Сестра… — Е Цинъюй, если и хотел что-то сказать, был остановлен взмахом ладони императора.       — Я понимаю, она никогда не призналась бы, — горько усмехнулась Е Бинчан. — А госпожа Хуа Мэй, должно быть, не пожелала вас тревожить.       Ей уже не нужно было ничего говорить. Сказанного ранее было достаточно, чтобы Таньтай Цзинь понял, о ком зашла речь, вспомнил, как на побережье реки Мохэ Хуа Мэй шагнула к нему, будто ища защиты, едва увидев приближающуюся издалека Е Сиу. И кто еще в поместье стал бы так настойчиво подозревать в помощи ему проявившую участие служанку, как не та, кто не единожды пыталась отогнать её от него?..       Перед лицом открывшейся неприглядной правды даже Пянь Жань смирила гнев до поры, все еще остро глядя на Е Бинчан, но пока оставив требовать наказания.       Е Цинъюй длинно выдохнул, прикрыв глаза, и опустился на колено, складывая перед собой протянутые к императору руки.       — Молю Ваше Величество о милости.       — За кого ты просишь, генерал Е? — деревянным голосом отозвался Таньтай Цзинь. — За которую из своих сестер?       — …За обеих, — Е Цинъюй склонил голову. — Сиу…       — Не желаю этого слушать. Все вон.       Пусть говорил он тихо, и тон его ничего не выражал, никто из присутствующих не был глуп настолько, чтобы не понимать, в какой ярости император.       Двери закрылись, оставляя Таньтай Цзиня наедине с его гневом.       Е Бинчан несомненно верно заметила, Хуа Мэй не захотела его тревожить. Он мог только с горечью улыбнуться тому, как берегла она его душевный покой; даже собственные страхи для неё не были поводом для жалобы. Она не умела жаловаться. Если и просила чего-то, то не для себя, а для него. И он любит её, так любит!.. Он должен был знать, что неспроста Хуа Мэй пуще прежнего избегала общества Е Сиу с тех пор, как они встретились у реки Мохэ.       Почему он всегда так поздно замечает очевидное? Почему даже в таком первостепенной важности вопросе глаза ему открыл кто-то, кого там даже не было?       Таньтай Цзинь мог бы корить себя, но слишком устал от этого за последние дни. Он злился, и его злость становилась тем сильнее, чем четче в памяти всплывало то обстоятельство, что так переживал он из-за слов все той же Е Сиу. Склонять слух к речам той, что давно доказала — его сердце ничего для неё не значит? Какая глупость!..       Ци нетерпеливо гудела от жажды вырваться, пасть заслуженной карой на голову Е Сиу, но Таньтай Цзинь вынудил себя выровнять её ток в меридианах и мыслить хладнокровно. Как бы ни желал он заставить третью госпожу Е пожалеть о том, что посмела распоряжаться жизнью Хуа Мэй, ему нельзя забывать, кто он сейчас, каково положение их обоих и чем для его тщательно выпестованной репутации может обернуться расправа над Е Сиу.       Ему придется отыскать бескровный способ поквитаться, и…       Идея уже манила его, обещая удовлетворение и развлечение.       Таньтай Цзинь знал, что для третьей госпожи послужит достойным наказанием.       

***

      Отпустив стражника, доложившего, что император ждет его, Е Цинъюй готовился просить милости для Сиу. Было уже ясно, что Таньтай Цзинь не станет сурово наказывать Бинчан за то, что по неосторожности украла нити любви Пянь Жань; в конце концов, сестра сама пришла к нему с намерением вернуть присвоенное. Но Бинчан, уверенная, что гнев императора падет на неё, подменила себя другой, в действительности заслуживающей его ярости мишенью, и Е Цинъюй не знал, во что все это может вылиться.       Он не говорил Таньтай Цзиню о роли Сиу в приговоре Хуа Мэй именно потому, что опасался за её судьбу. Пусть Сиу поступила неправильно, пусть зашла слишком далеко, она все еще была его сестрой, о которой он всегда заботился, и генерал Е не мог позволить ей погибнуть от вспышки гнева императора. Таньтай Цзинь не был похож на Сяо И, каравшего всех неугодных ему, но, кроме того, правитель Цзин не был святым и всепрощающим — и это значило, что наказание найдет того, кто в самом деле его заслужил.       В ином случае Е Цинъюй мог бы не тревожиться, зная, что Таньтай Цзинь будет судить по справедливости и кару назначит соразмерно деянию, но… Сиу навредила Хуа Мэй. Генерал Е не забыл разрушительную волну ци, снесшую укрепления каменоломен и стражу, будто игрушки.       Вечером император ждал его не в тронном зале, а за рабочим столом в своих покоях.       Представ перед Таньтай Цзинем, Е Цинъюй преклонил колено. Внимательный взгляд пытался оценить, насколько тот гневается по прошествии дня, но по его лицу ничего нельзя было прочитать.       — Ваше Величество…       — Я не убью твою сестру, Е Цинъюй, — скучающе отозвался Таньтай Цзинь, поднимаясь и спускаясь к нему. — Встань. Сейчас я хочу говорить не с генералом, а с главой семьи Е.       Е Цинъюй подчинился, настороженно глядя на императора. Что бы это значило?..       Догадка смутно забрезжила на краю разума, как только Таньтай Цзинь протянул ему конверт.       — Взгляни.       Руки генерала Е слегка дрожали, когда он развернул письмо, в котором четко были изложены пункты, которые он и сам однажды мысленно перечислял, вернувшись в поместье с перевала и обнаружив принца-заложника ютящимся на чердаке. Правда же… он не ожидал, что до этого дойдет. Надеялся, у Сиу хватит благоразумия следить за своим поведением; все же, в последний год, как он знал, она действительно стала взрослее.       Впрочем, ему следовало радоваться и тому, что её не постигла судьба, к которой она толкнула Хуа Мэй. За одно это Е Цинъюй был благодарен императору.       — У тебя есть вопросы?       Возражения, очевидно, не подразумевались. Но генерал Е и не посмел бы возражать, когда решение Таньтай Цзиня и так было милосердным. Однако, кое-что уточнить он был обязан.       — Моя семья…       Таньтай Цзинь только взмахнул ладонью; было ясно, что этого вопроса он ждал с самого начала.       — Я спасал семью Е от мстительности Сяо И не ради Е Сиу, генерал Е. Твоя верность значит для меня больше, чем некогда принесенные с нею клятвы.       Е Цинъюй несколько мгновений молчал, укладывая в смятенном разуме услышанное и делая выводы.       — В таком случае… я принимаю волю Вашего Величества.       Таньтай Цзинь улыбнулся одними уголками губ.       — Можешь идти.       Ему не пришлось просить о милости, но генерал Е все равно чувствовал себя так, словно молил о ней на коленях. Для Сиу опасная ситуация, в которой она, сама того не зная, оказалась, завершилась большой удачей — если говорить о сохранности её жизни. Но вот в остальном…       Погруженный в размышления о визите в поместье на будущее утро, Е Цинъюй возвращался в свои покои, сжимая в руке письмо о разводе.       

***

      Хуа Мэй занималась рукоделием, когда её отвлек тихий стук в двери. Час был поздний, зайти могла бы Цяо Хуэй… или Цзинь. Взволнованная этой мыслью, она поспешила открыть, чтобы подтвердить свою догадку — за порогом ожидал разрешения войти император.       — Что-то случилось? — она незамедлительно отступила в сторону, приглашая внутрь, но он, заходя, лишь качнул головой.       Было видно, что Цзинь все еще неуверенно чувствует себя в её личных комнатах. Хуа Мэй не удивлялась этому; было слишком много правил, которые упорно игнорировали, что она, что он. Просто их поведение отклонялось от принятого в разных сферах.       — Ты вышиваешь? — его внимание привлекли пяльца и мотки ниток на столе, и она улыбнулась явной попытке найти тему для разговора, чтобы скрыть неловкость.       — Для разнообразия на сей раз — птицы, — ответила Хуа Мэй, беря вышивку в руки и поворачивая лицевой стороной к нему.       Цзинь едва заметно порозовел, рассмотрев пару уток-мандаринок. Не отказав себе в удовольствии полюбоваться этим зрелищем подольше, она повременила, прежде чем отложить почти готовую работу обратно на стол.       — Плечо не беспокоило тебя сегодня? — Хуа Мэй подошла ближе, невесомо касаясь императорских одежд над ранением. — Ты не поспешил вернуться к делам?       — Я в порядке, Сяо Хуа, — ответ прозвучал скромно, но блеск глаз ясно сказал ей о том, как он доволен и рад её заботе о нем.       — А почему слуги судачили, что Его Величество не в духе? — приподняла она брови.       Знакомство с непрошеной властью еще только начиналось, и Цяо Хуэй давала подсказки, где, что и кого слушать, но Хуа Мэй уже чувствовала, что быть той, кто тянет за ниточки в гареме и среди дворцовой прислуги, ей будет непросто. Плести сети интриг было не в её характере, а придворные игры внушали стойкое неприятие; как сживаться с ними, ей пока представлялось смутно, но ради Цзиня она была готова к этому. Просто… ей требовалось время.       — Проблема решена, — вполголоса ответил Цзинь. — Сейчас я с тобой, и все хорошо.       Знает, как умаслить, подумалось Хуа Мэй, но это вызывало только улыбку.       — Я хотел встретиться с тобой завтра днем, но сегодня… — в том, как он вздохнул, замалчивая окончание фразы, она ясно прочитала, что нечто все-таки побеспокоило императора в этот день, но он не признается, сколько ни спрашивай. — Мой подарок тебе, наконец, готов, я хочу отдать его тебе.       — Подарок? — удивленно переспросила Хуа Мэй.       — Ответный, — Цзинь улыбнулся уголками губ, и её взгляд мгновенно метнулся к шпильке, которую совсем недавно она использовала, чтобы закрепить его волосы. На сердце потеплело; украшение не слишком явно выбивалось из продуманного образа, но и не терялось, оказываясь в странной гармонии с ним. Хуа Мэй и подумать не могла, что её так обрадует, если Цзинь станет носить её постоянно.       Он скользнул пальцами в рукав, доставая другую шпильку — тоже нефритовую, чрезвычайно похожую на ту, что закалывала его прическу, но цветы в навершии отличались. Хуа Мэй коснулась нежных лепестков выточенных орхидей и улыбнулась. Цзинь задумчиво прокрутил шпильку в пальцах.       — Слива бросает вызов холоду и невзгодам, стойко борется и выживает под снегом… Орхидея же приходит с весной, нежно пробуждая жизнь. Чистая и простая, она способна незримо оказывать на людей вокруг благотворное влияние. — Цзинь тепло улыбнулся. — Сяо Хуа… Благодаря тебе я стал тем, кто я есть сейчас.       — Я лишь отвечала на твои вопросы… Выбор, каким человеком быть, какие поступки совершать, ты делал сам.       — Но без твоих ответов, — он перехватил её пальцы, бессознательно гладившие нефритовые цветы, и поднес к губам, касаясь в едва ощутимом поцелуе. — Этого выбора я был бы лишен. Прошу, не умаляй своих заслуг. Позволь мне чтить их так, как они того заслуживают.       Хуа Мэй почувствовала, как щеки окрашивает румянец, и промолчала, не найдя возражений. Цзинь прерывисто вздохнул, словно хотел сказать что-то еще, но не мог — то ли собраться с духом, то ли подобрать слова.       — Скажи как есть, — тихо попросила она. — Я пойму.       Сердце Таньтай Цзиня захлестнуло волной нежности. Да, она поймет. Хуа Мэй всегда мистическим образом могла понять, что терзало его душу. Когда он не умел правильно выражать свои чувства и мысли, она верно толковала его попытки высказать их, а если не выходило — продолжала говорить с ним, подталкивать и терпеливо ждать, пока у него получится.       Никто другой не делал для него того же. В памяти всплыл дождливый осенний вечер, зонт, слишком маленький для двоих, и взгляд, замерший на нем, ошеломленный прозвучавшим вопросом — и он помнил, как безмолвное удивление сменилось мгновенным сочувствием. Хуа Мэй не посчитала его неправильным, а если его странности и бросились ей в глаза, она приняла их и не заостряла внимания. Во всем мире, с самого его рождения… никто не сделал большего. Только она приняла его целиком и полностью.       — …Знаешь ли ты, — помедлив, заговорил Таньтай Цзинь. — Какое место называют "обителью орхидей"?       Хуа Мэй озадаченно склонила голову набок. Что-то царапалось в памяти, усвоенное с давних уроков, преподанных бабушкой, но воспоминание ускользало, никак не желая всплыть на поверхность. Кажется, это было связано со дворцом?.. Но она могла ошибаться, поэтому смущенно покачала головой.       — Покои императрицы, — тихо проговорил Цзинь, и Хуа Мэй застыла, глядя в темные глаза с непониманием, за которым уже начало скрестись смутное осознание, к чему он завел этот разговор.       — Ты…       — Сяо Хуа. Я просил тебя быть моим всем, но и все мое — твое. Я хочу разделить с тобой жизнь, судьбу, все, что у меня есть и будет. Прими мой дар. Стань моей императрицей.       Хуа Мэй почувствовала, как вдох застрял на полпути. Конечно… она знала о любви Цзиня и так же горячо любила в ответ, а Цяо Хуэй давно поддразнивала её намеками на венценосное будущее, но сама она боялась забегать вперед даже в мыслях. Она не могла представить себя главной супругой императора, её воображение всегда смущенно избегало этого образа, но теперь…       Здесь не было выбора, потому что Хуа Мэй подумать не могла об отказе. Таньтай Цзинь был всем для неё так же, как и она для него, и разделить с ним жизнь — этого она желала ничуть не меньше. Даже все, что сопутствовало его предложению, не могло поколебать её решения.       У монеты всегда две стороны. Она не может желать одну, отринув другую.       Хуа Мэй примет её целиком и полностью.       — Будь моим императором. Моей судьбой. Моим… мужем, — её щеки зарделись, внутри трепетало и покалывало, и румянец заливал лицо тем сильнее, чем счастливее улыбался Цзинь и ярче искрились его глаза.       Его руки слегка дрожали, когда он осторожно украсил её волосы шпилькой с орхидеями. И хотя следом в сознании Хуа Мэй стали рождаться насущные вопросы, они могли подождать. Сейчас она хотела только обнимать Цзиня и слушать, как сильно и уверенно бьется его сердце.       Пусть супружеские клятвы станут лишь отражением тех обещаний, что они дали друг другу ранее, протянуть между ними красные нити не одними словами и делами, но и ритуалами, казалось им верным. Таньтай Цзинь и Хуа Мэй, пепел и уголь чужих надежд и ожиданий, очаг и тепло друг для друга, утки-мандаринки в лотосовом пруду, дикая слива мэйхуа и скромная орхидея, стойкость, возрождение и чистота — они были всем этим, связанные Землей, Небесами и собственными решениями.       И если им оставалось только совершить три поклона, чтобы эта связь, давно скрепившая их, стала такой же незыблемой для мира, как и для них самих, — они сделают и этот шаг.       Это обещание было лишь вопросом времени.