Глава 16

                    О том, что Таньтай Цзинь отбыл на перевал Цзя, Ли Сусу узнала не сразу; на самом деле, точно установить, где император, ей удалось только тогда, когда у ворот стали собираться воины, которым поступил приказ под командованием Пянь Жань присоединиться к отрядам, ушедшим ранее, в качестве подкрепления.       Был велик соблазн остаться во дворце и смиренно дождаться возвращения супруга, но его отсутствие могло продлиться месяцы, а Ли Сусу таким временем не располагала.       Просить о помощи Пянь Жань было бесполезно, лиса отчего-то избегала её общества, поэтому все, что оставалось Ли Сусу, — затеряться среди войска. Впрочем, даже так у неё было ощущение, что демоница прознала об этом и по этой причине гнала воинов почти без привалов.       По прибытии… лучше не стало. Вороны Таньтай Цзиня шныряли тут и там и очень быстро донесли ему о солдате, которого точно не должно было быть в его армии. Нянь Байюй отыскал её в считанные минуты и проводил в шатер императора, где тот уже ждал, недовольный и едва ли удостоивший её хоть парой взглядов.       — Е Сиу, твои выходки утомляют, — вздохнул он, а Ли Сусу насупленно подумала, что утомляет необходимость всюду за ним бегать.       — Я только хотела убедиться, что с тобой все хорошо, — не то чтобы она кривила душой. Всем трем мирам придется плохо, если с богом демонов что-то случится.       — Убедилась? — Таньтай Цзинь приподнял бровь и развел в стороны руки. — Приведи себя в порядок. Как только будешь готова, отправишься обратно.       — Но… — Ли Сусу попыталась запротестовать, но была остановлена взмахом ладони.       — Либо с обозом с ранеными, либо пешком.       Пешком идти не хотелось. У неё все еще болели ноги после долгого перехода.       — Поняла, — буркнула она себе под нос.       Ну, ничего. Пара дней у неё есть, за это время можно будет что-нибудь придумать. По крайней мере, её не прогнали прямо сейчас — уже есть, с чем работать.       

***

      Е Цинъюй чувствовал себя на своем месте. Следя за обучением воинов и держа совет с императором о дальнейших направлениях наступления, он уверенно шел к тому, чего желало его сердце — миру между Шэн и Цзин. Каждое оставленное в тылу войска поселение восстанавливалось, люди имели возможность прокормить себя и семьи, нуждающимся помогали; генерал не испытывал сомнений в том, что грядущее всех успокоит.       Когда тренирующиеся под его наблюдением солдаты стали переглядываться, он понял, чье присутствие на поле привлекло такое повышенное внимание.       — Продолжайте! — прикрикнул Е Цинъюй, только затем повернувшись к Пянь Жань, смотревшей на него с улыбкой.       — Как твоя рана?       — Все хорошо, спасибо, — он слегка склонил голову, пытаясь не выдать, как рад в душе её беспокойству о нем и несерьезном ранении, полученном в одной из стычек с Шэн.       Е Цинъюй испытывал смешанные чувства. С одной стороны, он был счастлив видеть Пянь Жань, но с другой — её прибытие с войском означало, что она может пострадать; и даже то, что перед ним была семихвостая лисица, никак не умаляло волнения.       — …Ты вовремя, — наконец, нашелся с тем, что сказать, он. — У меня трудности.       Удивленно склонившая голову набок Пянь Жань проследила за его указывающим вглядом, и генерал едва сдержал смешок от выражения глубочайшего возмущения на её лице.       Демоны, которых она привела на службу Таньтай Цзиню… были большой проблемой в обучении.       — Чему я вас учила? — лисица, полыхая от гнева и неловкости за то, что была той, кому они напрямую подчинялись, раздавала оплеухи. — Прошла пара дней, а вы уже все забыли?! Мне все равно, какими бесами вы были; даже я держу хвосты при себе, раз уж мы ввязались в это! Продолжите в том же духе, император поубивает вас ради ваших ядер.       Разогнав демонов и пристроив их к делу, Пянь Жань сердито сдула упавшую на лицо прядь волос, но та соскользнула обратно. Е Цинъюй, уже не в силах сохранять невозмутимое выражение, приблизился и осторожно убрал прядку. Под её внимательным взглядом скулы запекло, и он поспешно отдернул руку и прочистил горло.       — Спасибо… за помощь.       — Обращайся, — протянула Пянь Жань, и генерал Е не был уверен, что хочет знать, какие чертенята отплясывали в её лукавых глазах.       Он счел за лучшее с двойным усердием вернуться к тренировке воинов.       

***

      В последнее время донесения из столицы Шэн становились тревожными; Таньтай Цзинь не мог оценить их иначе, раз за разом просматривая сообщения о все усиливающейся паранойе Сяо И. Прежде подобные вести были только на руку, но не тогда, когда речь заходила о том, что уже несколько недель император Шэн разыскивает по всему государству сведущих шаманов и явно замышляет недоброе.       Самым досадным было то, что соглядатаи так и не смогли выяснить, что готовится выкинуть Сяо И, и эта неизвестность заставляла быть осмотрительнее. Таньтай Цзинь знал, на что способны толковые шаманы, и подвергать войско опасности не хотел, но без понимания, что задумал император Шэн, избежать ловушки могло и не получиться.       Появление Е Сиу тоже радости не добавляло — еще следить за взбалмошной сестрой генерала Е. Впрочем, долго терпеть её присутствие в лагере Таньтай Цзинь не собирался. Отправится обратно в Цзин с проверенным сопровождением и запретом покидать дворец.       Он надеялся, что сможет и сам вскоре вернуться. Во дворце осталась Хуа Мэй, снова ждет его; непозволительно задерживаться дольше необходимого.       Таньтай Цзинь бросил взгляд на небо, затянутое тучами, которые ветер гнал в сторону столицы Шэн. Ветер нес и холод; он потер озябшие руки, впервые за весь день допуская до сознания мысль:       "Почему сегодня мне как-то неуютно?"              Ответ пришел вместе со вспышками молний и встревоженным Нянь Байюем, ворвавшимся в его шатер:       — Ваше Величество!       — Что такое? — Таньтай Цзинь крутил в пальцах флажок из тех, которыми отмечал на карте расположение войск.       — Император Шэн… украл останки покойной императрицы.       Хрупкое дерево жалобно треснуло, ломаясь пополам.       

***

      Ли Сусу, которой выделили место в одном из лекарских шатров, проснулась от конского топота. Снаружи царила суета, и посреди ночи это могло означать лишь одно — что-то произошло, что-то срочное и не допускающее отлагательств.       Но её попытки выяснить, куда Таньтай Цзинь сорвался в этот глухой час в сопровождении Стражей теней, ни к чему не привели; никто ничего не знал или же просто ей не говорили.       Как бы то ни было, здравый смысл подсказывал, что при текущем положении дел срочный выезд императора наверняка имеет отношение к войне с Шэн, а в последнее время столкновения происходили под стенами одна за другой захватываемых крепостей. Значит ли это, что Таньтай Цзинь задумал что-то против Сяо Линя?..       Если так, то Ли Сусу не могла сидеть сложа руки.       Пусть Сяо Линь не был Гунъе Цзиу, он все еще был благородным и добрым, хорошим человеком. Она не могла позволить ему погибнуть от козней бога демонов.       В охваченном суматохой из-за поспешного отбытия императора лагере оказалось не так сложно увести коня, как могла ожидать Ли Сусу, и отправиться к месту последней стоянки войск Шэн она смогла меньше, чем через палочку благовоний. Её тревожило то, что по пути она не видела следов выехавшего раньше отряда; но, с другой стороны, не могло ли это быть благом?..       А вот то, что Сяо Линь, когда она прибыла, не выглядел так, словно собирался на сражение, взволновало не на шутку. Если Таньтай Цзинь не намеревался атаковать в темноте ночи, то куда все-таки он так спешил?       — Этой ночью было что-то странное? — поспешила спросить Ли Сусу в ответ на беспокойство Сяо Линя.       — Ты принесла послание?       Ли Сусу запнулась, вспомнив, что сказала стражнику, чтобы её пропустили в шатер принца.       — Боюсь, сегодня… Шэн проиграет еще одну битву. Твое войско — последнее в Шэн. Они прошли с моим отцом много битв вместе…       — Чем Таньтай Цзинь занят? — Сяо Линь не дал ей договорить. То, что он знал и так, ему слышать от неё было не нужно.       — …Час назад он покинул лагерь, — наконец, ответила она. — Думаю, он хочет напасть ночью.       — Я отправил разведчиков, но вестей не было. В войске Цзин тоже тихо, — принц свел брови к переносице, пытаясь просчитать вероятные действия противника. Что мог задумать Таньтай Цзинь?.. Его осенило внезапно. — Беда!..       Сяо Линь схватил меч с подставки и, уже намереваясь покинуть шатер, только сказал ей:       — Е Сиу, седлай коня. Пан Ичжи проводит тебя, Таньтай Цзинь не должен узнать, что ты была здесь!..       Ли Сусу слышала, как принц отдавал приказы, и понимание обрушилось на неё шквальной волной.       Дворец Шэн.       Именно там этой ночью будет Таньтай Цзинь.       

***

      Таньтай Цзиня переполнял гнев.       Сяо И зашел слишком далеко; он посмел пробраться в самое сердце Цзин и украсть то, что осталось от его матери, для использования в ритуале, без сомнения, предназначенном для его скоропостижной кончины. То, что император Шэн желал его смерти, не было новостью, но то, что он собирался добраться до него через прах матери, было тем, что Таньтай Цзинь не мог стерпеть и спустить ему с рук!..       Он почти не помнил, что говорил сам, а то, что срывалось с губ Сяо И, и вовсе воспринимал, как посторонний шум, неспособный заглушить даже шум крови в ушах. Единственное, чего желало его сердце, — заставить того пожалеть о содеянном, заставить поклониться той, чей покой бесцеремонно нарушил, рассчитывая использовать против её собственного ребенка, ради которого она когда-то не пожалела своей жизни.       Ни боль Сяо И, ни его унижение не могли погасить внутреннего пожара исступленной ярости; даже свои обиды не ранили Таньтай Цзиня так глубоко, как оскорбление, нанесенное его матери.       И вид императора Шэн, готового склониться перед безумной служанкой, прижимавшей к груди урну с прахом, был единственным, что хоть немного ослабляло красную пелену перед глазами.       Был…       И обернулся темным омутом в сердце, что поглощал все светлое и теплое с остервенелой жадностью, оставляя лишь тянущую пустоту, в которой привольно было только холодному ветру, несущему запах грозы и проливного дождя.       Раскаты грома все еще отдавались эхом в груди; была ли то гроза или это невозвратно рухнуло что-то внутри Таньтай Цзиня, он не знал. Тяжелые капли с небес мешались с пеплом и осколками, и он хотел смешаться с ними тоже — может быть, так он сможет сбежать от этого холода, от гулкой пустоты. Названный "последствием бедствия", обративший своим рождением в пепел надежды отца, почему Таньтай Цзинь не мог осыпаться прахом, пролиться слезами, — почему не мог не терять даже то, о чем мог только чтить память, и то не свою, а чужую?..       Сознание путалось, защищалось от шума дождя, истерического хохота Сяо И; пелену звуков прорезал визг Ин Синь, вернувший толику ясности:       — Чудовище!.. Почему ты вернулся, почему ты еще жив?!.       Иногда… он задавался тем же вопросом.       — …Хочешь, чтобы я извинился? Но это ты должен просить прощения! Все знают, что твоя мать умерла, рожая тебя. Ты виноват в её смерти!..       Но когда голос, с рождения преследовавший его, толкал его во тьму, он услышал другое.       "Мы должны ценить их дар… Лучшее, что мы можем сделать, — это быть достойными их памяти. Если они решили, что мы заслуживаем жизни… Разве можно разочаровать их?"       — Мама… — прошептал Таньтай Цзинь, касаясь пепла и прикрывая веки.       Странно.       Ему казалось, что стоявшие в глазах слезы будут холодными, как этот ливень, но по щекам потекли горячие дорожки.       Он жив.       И ему больно.       — …Ты заслужил смерти! — заливался Сяо И, но Таньтай Цзинь не намеревался позволять ему и дальше смеяться над последней волей его матери.       Хватило одной лишь вспышки ци, одного удара — и он затих навсегда, отброшенный к подножию собственного трона, так и не добившийся желаемой власти над миром. Навеки оставшийся в чужой памяти параноиком, не знавшим милости к тем, кто хранил ему верность.       — …Чудовище!..       Визг Ин Синь прорезал мгновение тишины, вспоров его зачарованным мечом, что ударил Таньтай Цзиня в плечо. От этого удара он мог защититься, но позволил ей нанести его, навсегда расплатившись за сломанную судьбу.       "Ты обещала моей матери заботиться обо мне. Этот удар — моя плата тебе. Ин Синь… Ты долго страдала. Смерть для тебя — освобождение".       И смерть её была быстрой.       Хватит с неё мучений.       "Покойся с миром".       

***

      Императорский дворец Шэн горел.       Слуги толпами бегали, нося воду — этой ночью бушевала гроза, и молнии обрушились на несколько построек. Но, поскольку столица подверглась атаке Цзин, начавшаяся паника лишь разнесла пламя, и теперь попытки потушить его были бесплодны.       — Госпожа!.. Госпожа, куда нам бежать? — всхлипывала перепуганная Цзя Хуэй.       Е Бинчан остановилась, обводя потерянным взглядом хаос вокруг. И в самом деле, куда?.. По двору уже раздавались переполненные ужасом крики о смерти императора, столица захвачена — как, куда идти? Она беззащитна и в одиночестве перед вселяющей страх неизбежностью.       Бежать?.. Смешно. Беги, не беги — итог один.       Она всего лишь хотела жить.       Бежали все вокруг — хватали нажитое службой, ценности — и, подобно крысам, покидающим тонущий корабль, разбегались во все стороны. Им всем было куда пойти.       Но не ей.       И когда на её руках повисла умирающая от удара ножом, нанесенного грабителем, Цзя Хуэй, Е Бинчан решила для себя одно — она выживет. Пусть она оставлена семьей и мужем, она все еще есть у себя сама. И для себя она сделает все.       Столицу укрывала ночь, но зарево освещало её огненно-рыжими бликами. Е Бинчан, бредущей по дворцовым дорогам без направления и без цели, было видно все, как днем. И, конечно, не увидеть Таньтай Цзиня, который только что одним ударом отбросил отряд драконьего войска, она не могла.       Разумеется. Кому еще быть тем, кто за одну ночь захватит Шэн?..       Любая бежала бы, если бы оказалась на пути захватчика, но Е Бинчан не была любой и, тем более, не была глупой. Таньтай Цзинь не был жесток с теми, кто не проявлял жестокости к нему. Он расплачивался по долгам и взыскивал плату соразмерно деяниям. Когда-то во дворце и в поместье каждый был сильнее, чем он, но теперь сила и власть были в его руках.       Если есть безопасность для Е Бинчан, то она исходит от Таньтай Цзиня.       Было время, служанки в поместье шептались, что принц-заложник влюблен в неё, но Е Бинчан давно в это не верила. Будь она менее наблюдательной, могла бы питать это заблуждение по сей день, но её собственная свадьба расставила все по местам — есть лишь одна женщина, к чьим речам склоняет слух Таньтай Цзинь, и это не она и — что грело её душу — не её сестра.       Очарование нитей любви бесполезно, если сердце занято, и с её стороны будет глупо уповать на них, пытаясь напомнить о чувствах, которые выгорели давным-давно и на их месте уже проросли другие — не к ней.       Если она не может воззвать к забытой влюбленности… может ли рассчитывать на жалость?       — …Ваше Величество! — Е Бинчан упала к ногам Таньтай Цзиня, вцепляясь в его руку и не обращая внимания на изогнутое оружие его стража, готового нанести удар по угрозе. Но она не намеревалась угрожать и лишь сильнее запрокинула голову, обнажая беззащитное горло. — Молю о пощаде!..       Холодные пальцы Таньтай Цзиня в её ладонях дрогнули, но он не вырвал руку, хотя — Е Бинчан была уверена в этом — именно так и собирался поступить. И даже если на миг его лицо исказилось раздражением, то было лишь мгновение, а затем в его глазах замерцали малиновые искры. Они исчезли, стоило ему прикрыть веки, но когда он посмотрел на неё снова, уголки его губ дрогнули, как будто он обнаружил ответ на загадку, которую пытался решить некоторое время.       — Е Бинчан, — протянул он задумчиво. — Что тебе нужно?       — У меня ничего не осталось, — обессиленно прошептала она. — Молю о милости и защите. Мне нужна безопасность, только и всего.       — Хорошо, — помедлив, ответил Таньтай Цзинь. — Заберите её.       Сопровождаемая парой придерживающих её за локти стражей, Е Бинчан перевела дух.       Пусть никакой уверенности в будущем у неё еще нет, она будет бдительна и осторожна. Ей нельзя допустить ошибки.       Что бы ни произошло… она выживет.       

***

      Ли Сусу дожидалась известий в лагере и места себе не находила от тревоги. Что произошло этой ночью? Когда уже Таньтай Цзинь вернется?..       Словно в ответ на её мысленные вопросы, в воздухе раздался сигнал рога, возвещающий прибытие императора. Ли Сусу не смогла сдержать облегченного вздоха и выбежала из шатра навстречу возвратившемуся отряду. И если бог демонов и его стража были теми, кого она ожидала увидеть, то Е Бинчан, держащаяся подле Таньтай Цзиня, оказалась неожиданностью.       Впрочем, это сейчас не имеет первостепенного значения. Важнее то, что бог демонов выглядел как-то пришибленно, и ей лучше знать о причинах.       Никто не помешал Ли Сусу войти в императорский шатер, и это было почти странно. Она успела привыкнуть к тому, что Нянь Байюй следил за входом с зоркостью коршуна, но, похоже, он был занят устройством в лагере Е Бинчан и потому отсутствовал на своем обычном посту.       Услышав шорох легких шагов за спиной, Таньтай Цзинь уже знал, кто вздумал почтить его своим присутствием. Жаль, она так же легко навещала и Сяо Линя, судя по донесению о том, что ночью её видели покидающей лагерь, а меньше, чем через стражу, они столкнулись в столице Шэн с драконьим войском, что подчиняется напрямую Сяо Линю, — все это не могло быть совпадением.       — Таньтай Цзинь, — голос Е Сиу звучал нерешительно, впервые за долгое время.       — Ты ждала меня в лагере, когда я ушел?       Таньтай Цзинь сам не до конца понимал, что чувствует. Е Сиу не тревожила его сердце, но еще не ушедшая полностью память о Сан Цзю заставляла его относиться к её выходкам терпимее; он спускал ей с рук навязчивость и наглость, отчасти очарованный непробиваемостью, так похожей на наивность возлюбленной Мин Е. Е Сиу, пусть и утомляла, а порой и вовсе раздражала, была также и забавной в своем упорном стремлении добиться его внимания.       С его стороны было недальновидно полагать, что интересовал её именно он. Будь это так, разве бежала бы она к Сяо Линю со сведениями о его передвижениях?       Наверное, Таньтай Цзинь не должен был чувствовать себя уязвленным этим, но его это задело. Все это время она пользовалась тем, что он не слишком ограничивал её в поползновениях в свою сторону, — ради того, чтобы за его спиной связываться с его противниками? Что за беспечность он себе позволил!..       — …Ты так внезапно покинул лагерь, — Е Сиу ушла от прямого ответа. — Что произошло?       — Ты хочешь знать, что случилось со мной или с Сяо Линем? Или что произошло с Шэн?       — Расскажи мне все.       Таньтай Цзиню хотелось рассмеяться, холодно и горько. Он никогда не ждал многого от Е Сиу, но даже так… Было глубоко обидно, что он не стоил её искренности.       — Ладно, — ему хотелось излить свою боль, и он не собирался щадить её. — Я скажу. Прошлой ночью я отправился во дворец Шэн и убил кое-кого.       То, как опустело её лицо, как исчезла маска беспокойства, вызвало мрачное удовлетворение. Но этого было мало.       — Е Сиу, ты боишься меня?..       Она ответила не сразу, и Таньтай Цзинь не услышал честности в том, как бессмысленно она храбрилась:       — Не боюсь. С чего мне бояться?       Но, подходя к ней, он видел в её глазах совсем иное. Она лгала ему в лицо.       — Посмотри мне в глаза. Не лги.       — …Кого ты убил?       — Много кого, — безразлично проронил он. — Среди них были те, кого ты знаешь. Дай подумать… Император Сяо И. И Ин Синь.       Вот теперь Таньтай Цзинь видел в ней вспыхнувшее искреннее чувство. Негодование. Отторжение.       Все равно мало.       Пусть, наконец, покажет, что чувствует к нему на самом деле!..       — Я разрубил Сяо И на куски и призвал воронов, — Таньтай Цзинь не скупился на кровавые подробности, которые, конечно, не соответствовали истине — он не испытывал ни малейшего желания калечить тела своих врагов после их смерти, не давая душам уйти в перерождение, — но ей об этом знать не нужно.       С каждым его словом, сочащимся жестокостью, Е Сиу отступала, а её глаза все сильнее горели отвращением и ненавистью.       — …Кстати, спасибо, что надоумила Сяо Линя прийти к воротам. Прошлой ночью я чуть не убил и его.       — Таньтай Цзинь, — голос Е Сиу дрожал, и нелегко было понять, от страха или от омерзения. — Я думала, ты…       — Что ты думала? — ему и впрямь было интересно. В её сердце не было для него искренности, так что творилось в этом разуме?.. — Что я хороший человек? Не коварный и не расчетливый? Думала, я всех прощу и отпущу?       "Богу демонов положено быть жестоким". Ли Сусу не стоило об этом забывать. Не стоило думать, что это естественное правило, этот незыблемый закон может быть не столь нерушим. Что бы он ни делал для людей, что бы ни связывало его с той бывшей служанкой, исправление для бога демонов невозможно. Природу не изменить.       — …Так что же ты думала?       Ли Сусу подняла на него слезящиеся глаза и, наверное, впервые была честна:       — Ты чудовище. Безжалостный и полный злобы к миру, что тебя не принял. Но никогда мир не примет существо, подобное тебе!.. Ты такой, какой есть, и таким и останешься!       Рану, оставленную Ин Синь, прострелило болью, но, быть может, Таньтай Цзинь ошибался, и боль пронзила его сердце.       Он отступил на шаг, другой, прижимая раскрытую ладонь к груди, и не мог вымолвить ни слова, будто крик Е Сиу запечатал его горло.       — Ты неспособен прощать, ты не ведаешь добра, ты… Чудовище!       И в её глазах светилась вера в каждое слово.       Но…       "Послушай и запомни, что я скажу. Что бы тебе ни говорили в прошлом, что бы тебе ни вменяли в вину в будущем, всегда помни одну истину — ты не жесток. Ты не чудовище".       — Нет!.. — яростно выкрикнул Таньтай Цзинь, шагнув вперед. Е Сиу отшатнулась, напуганная его исказившимся выражением лица.       "Ты не святой. Ты не должен принимать все удары судьбы, склоня голову; не должен терпеть неоправданно ужасное отношение, полагая, что так написано на роду или это воздаяние. Ты имеешь право защищаться. Смирение со злом не сохранит тебе жизнь, и от покорности лучше не станет. И то, что ты защищаешь себя, не делает тебя чудовищем. Ты не жесток, потому что знаешь, где пролегает черта между взвешенным и заслуженным возмездием и необузданным срывом гнева и обиды".       — Я не такой! Я не чудовище… Я человек!.. — Таньтай Цзинь схватил Е Сиу за плечи, встряхнул, пытаясь достучаться, быть услышанным. — И я испытываю боль! Мне тоже нужно тепло, принятие, нужна семья — почему только мне в этом отказано?!       Ли Сусу ударила его по рукам, стряхивая болезненную хватку.       — Значит, такова твоя судьба, — процедила она, вскинув голову.       Таньтай Цзинь издал смешок, ужасающе похожий на замаскированный всхлип.       — Это не может быть так! Есть выбор…       — Если и есть, то не у тебя! — вспылила Ли Сусу. — Ты рожден таким, и, что бы ты ни делал, сущность монстра тебе не изменить!       Бог демонов вновь отступал. Шаг за шагом. По его лицу разлилась мертвенная бледность, а рука опять прижималась к сердцу; пальцы выглядели совсем побелевшими, почти синеватыми, словно он замерзал. Лишь темные глаза выделялись, казались больше, подчеркнутые застывшими в них слезами, и что-то в них угасало.       Ли Сусу содрогнулась. Слеза в её груди, та, что иногда едва ощутимо теплела, когда она творила что-то невинно-глупое, подобно Сан Цзю, обдала её таким холодом, будто обратилась в лед. Весь гнев в то же мгновение остыл, и пришло осознание произошедшего.       Какая же она глупая!.. Как могла позволить себе потерять контроль над собой, зачем накричала на Таньтай Цзиня? Как теперь исправить нанесенный ущерб?       — Таньтай Цзинь… — она хотела подойти к нему, но замерла, остановленная пустым взглядом.       — Убирайся, — глухо проговорил он, дрожащей рукой указывая на полог шатра, но она не могла двинуться с места. — Пошла прочь!..       Е Сиу дернулась всем телом от окрика и попятилась, выбегая наружу.       Таньтай Цзинь опустил голову, горько смеясь и плача.       

***

      Е Бинчан была хорошо осведомлена обо всех своих достоинствах, и умение оказываться в нужное время в нужном месте было одним из них. Сразу после того, как глава Стражи теней сопроводил её к шатру, где ей выделили место до отбытия в Цзин, и отправился на поиски Е Цинъюя, она выскользнула из палатки и поспешила к шатру, в котором скрылся Таньтай Цзинь. Выразить благодарность за спасение никогда не будет лишним, ей стоит использовать любую возможность, чтобы вызвать положительное впечатление о себе.       Но кто бы мог подумать, что у самого временного жилища императора она услышит едва приглушенные плотной тканью восклицания? Ссора была действительно ужасной, и Е Бинчан не смогла сдержать тени бледной улыбки, когда её сестра вылетела из шатра, словно ей платье подпалили, и убежала вглубь лагеря, не оглядываясь и едва ли что-то вокруг себя замечая.       Но намного важнее было то, что прозвучало. В кои-то веки Е Бинчан посчитала удачей то, что привлекла внимание Таньтай Цзиня на своей свадьбе и стала свидетельницей его склонности к той служанке, что однажды не побоялась гнева третьей госпожи. Но еще раньше она услышала их разговор, эхо которого донеслось до неё в этот день, поэтому достаточно хорошо представляла, что дало Таньтай Цзиню силы яростно возражать на обвинения.       Е Бинчан стоило поблагодарить свою сестру за опрометчивость и безоглядную веру в её правоту.       Не выжидая больше и не оповещая о себе, она вошла в шатер, не охранявшийся, должно быть, лишь потому, что император намеревался оставить свою беседу с супругой между ними, но любые слова умерли на губах, едва она увидела Таньтай Цзиня лежащим без сознания на утоптанном земляном полу.       — Ваше Величество!.. — Е Бинчан опустилась рядом с ним на колени, прикасаясь к пылающему лбу. Ищущий взгляд её наткнулся на пятно, почти неразличимое на темной ткани одежд, и, мазнув по нему пальцами и увидев на них бурый след подсохшей крови, она поняла, что во время захвата столицы он был ранен. Ссора только усугубила его состояние, вылившись в лихорадку.       "Ну, нет, Таньтай Цзинь, не вздумай здесь умирать. Моя безопасность зависит от тебя, я не могу позволить тебе этого!". Е Бинчан, недолго думая, сбросила накидку и подложила её под голову императора. Материя была тонкой и даже в свернутом виде не походила на подобие подушки, но это совершенно точно было лучше, чем ничего.       К тому времени, как явился Нянь Байюй, она успела разыскать в шатре полотенце и кувшин с чистой водой и постаралась очистить рану.       Страж теней застыл на мгновение от неожиданности увиденного, и Е Бинчан воспользовалась этим временем, чтобы распорядиться:       — Его нужно перенести на кровать. И лекарства!..       Должно быть, только то, что она заговорила в момент растерянности Нянь Байюя, помогло ей временно заручиться его поддержкой в отношении здоровья императора. Таньтай Цзинь, вероятно, не собирался прибегать к помощи лекарей, если судить по тому, что они еще не обивали порог шатра, но в помощи все же нуждался — и раз уж она взялась оказать её, то к чему возражать?.. Поэтому он уложил Таньтай Цзиня на походную кровать и поспешил уйти, но на этот раз вернулся за считанные минуты с отрезами ткани для перевязки и всем, что было необходимо.       Е Бинчан никогда бы не назвала себя знающим лекарем, но основы изучала в то время, когда искала любые способы быть полезной семье и иметь возможность помочь людям. Конечно, её природной доброты в этом благом начинании было не так уж и много; но какая разница, если это приносит пользу? Подобные знания не бывают лишними.       Она поправляла одежду Таньтай Цзиня, когда в полубессознательном состоянии он схватил её за руку, бормоча:       — Сяо Хуа…       Должно быть, так он звал ту девушку?.. Е Бинчан напрягла память. Знать всех слуг в поместье по именам тоже порой пригождалось. Хуа Мэй, простая прачка, некогда привезенная братом с окраин империи. Тогда она была еще девочкой, но девочка повзрослела и стала принимать решения, которые обернулись для неё плачевно.       — …Знает ли Его Величество о том, что Хуа Мэй была сослана? — понизив голос, будто Таньтай Цзинь мог её услышать, уточнила Е Бинчан. Нянь Байюй коротко кивнул, не отрывая от императора обеспокоенного взгляда.       — Его Величество разыскал её и забрал в Цзин.       Е Бинчан склонила голову набок и задумчиво прикрыла глаза. Похоже, в этот раз Небеса расщедрились, и ей повезло не ошибиться с принятием решения.       Что ж, тем лучше. Раз уж Хуа Мэй гарантированно жива, главный сдерживающий фактор Таньтай Цзиня в силе, но кроме того, она получила большую ясность в том, каким путем идти. Как она и предполагала, пытаться использовать возможности нитей любви будет неразумно и в перспективе бесполезно, значит, нужно найти способ удержаться подле императора иначе.       Е Бинчан размышляла над этим вплоть до самого вечера, когда жар стал спадать. Предположив, что не придется долго ждать, пока Таньтай Цзинь придет в себя, она побывала на походной кухне, чтобы приготовить ему суп, и вернулась вовремя — император начинал просыпаться. Когда его взгляд, наконец, прояснился, Е Бинчан поклонилась:       — Ваше Величество.       — …Что ты здесь делаешь? — хрипло спросил Таньтай Цзинь, медленно садясь и стараясь не тревожить пострадавшее плечо.       — Я хотела лично поблагодарить вас за милость, но, когда зашла, увидела, что вы без сознания и ранены, — честность всегда была неплохой стратегией, а Е Бинчан пока не видела причин юлить. — Я обработала вашу рану и приготовила суп. Прошу, поешьте.       Таньтай Цзинь только скользнул нечитаемым взглядом по предложенной чашке супа и ничего не ответил, но едва заметный поворот головы четко сказал, что он думает об этом.       — Знаю, это не то же самое, что принять еду из рук той, кого вы любите, — смиренно улыбнулась Е Бинчан. — Но ради неё, подумайте: желала бы она встретить вас ослабленным после разлуки?       Таньтай Цзинь мелко вздрогнул и посмотрел на неё, прямо и немигающе. Это вызывало мороз по коже, но Е Бинчан не дрогнула, выдержав этот взгляд глаза в глаза.       "Я не собираюсь вмешиваться в твое сердце, когда это не сулит мне ничего, кроме неприятностей", — она ровно улыбалась, не теряясь и не отступая: "До тех пор, пока ты даешь то, что мне нужно, я буду удобной. Таньтай Цзинь, ты умен, ты должен это понять".       К какому пониманию он пришел, Е Бинчан пока не могла знать точно, но медленно Таньтай Цзинь потянулся к чашке и стал есть.       И если его рука, державшая ложку, дрожала, а сам он моргал чаще обычного, она сделала вид, что не замечает этого.       Таньтай Цзинь нуждался не в её утешении.       

***

      Утро отбытия в Цзин не задалось у многих, и настроение Пянь Жань упорно стремилось к самой низкой отметке. Накануне вечером её разыскал Е Цинъюй; как обычно, разговор с ним шел с переменным успехом, ведь генерал, когда терялся, тут же переводил тему на что-то безопасное, но на этот раз он превзошел сам себя.       Для Пянь Жань не было секретом, что Е Цинъюй неравнодушен к ней; сложно не поддаться лисьему очарованию, но он, казалось, погряз в чувствах к ней намного более глубоких, чем простая увлеченность.       — …Мужчины могут прожить без любви, а женщины — нет, — сказала она ему. — Но я считаю, мир полон глупых мужчин. Я права, генерал Е?       — Ты права. Мужчины тоже… не могут без любви.       И когда Е Цинъюй склонился, чтобы поцеловать её… Пянь Жань его оттолкнула.       Оттолкнула и сказала много пустых слов о том, что свою единственную в ней он не найдет, а сиюминутное удовольствие вполне её устроит. Что она лисица, а он простой смертный, и её любвеобильной натуре ни к чему довольствоваться одним, когда она может получить многих.       Пянь Жань рассыпала слова, как бусины, и видела, как они ранят сердце генерала. Но она и вправду считала, что поступает правильно.       Нет большей муки, чем любить того, кто неспособен ответить взаимностью.       У неё нет нитей любви. Она никогда не даст ему того же чувства, а Е Цинъюй… был слишком хорош, чтобы она сломала ему судьбу, не испытывая сожалений.       Он заслуживает лучшего, чем лисица, потерявшая способность любить. А в её жизни уже достаточно причин для сожалений, незачем прибавлять к ним еще одну.       

***

      Тягостно на душе было и Ли Сусу, которой так и не удалось увидеться с Таньтай Цзинем с тех пор, как он прогнал её. Нянь Байюй стоял на страже императорского шатра, не пропуская её внутрь, и даже то, что она звала напрямую Таньтай Цзиня, не приносило никаких плодов — за пологом царила мертвая тишина, хотя она отлично знала, что он там.       При этом Е Бинчан имела свободный доступ к императору и регулярно навещала его, принося собственноручно приготовленную еду. Ли Сусу невольно отвлеклась на неё и посвятила некоторое время наблюдению за лагерем — каково же было её удивление, когда стало понятно, что настроения в войске совсем не такие, какими были не так давно. Никто, казалось, не уделял особого внимания женщине, чьи уход и заботу принимал император, а вот взгляды, достававшиеся на долю Ли Сусу, стали только острее. Иногда она склонялась к мысли, что начинает привыкать к гнетущей досаде.       Впрочем, также ей вспомнились рассказы Чунь Тао о том, что когда-то раньше Таньтай Цзинь был влюблен в Е Бинчан. Пусть сейчас это не похоже на правду, его расположенность к ней неудивительна, поэтому Ли Сусу не собиралась заострять на этом внимание. У неё была проблема посерьезнее — она не могла не то что поговорить, но даже просто приблизиться к богу демонов.       Она признавала, что погорячилась, сказала лишнего и сильно задела Таньтай Цзиня; к сожалению, признание ошибки не разрешало сложившейся ситуации. Похоже, единственное, что она могла сделать, — это смириться с необходимостью подождать, пока злость императора остынет и ей снова будет дозволено предстать перед ним.       Время было бесценно, а ей предстояло столько потратить впустую на ожидание!.. Но винить в этом Ли Сусу могла только себя, потому лишь прикусывала щеку изнутри и взывала к собственному терпению.       Гораздо сильнее её тревожило то, что слеза все еще была холодна — не лед, не неприятная стылость, но раньше о ней так просто было забыть, будто эта единственная капля согревалась её собственным теплом, а теперь её присутствие постоянно обозначало себя прохладой росы ранним утром. Это непреходящее ощущение не давало Ли Сусу забыть, что прошло более трех месяцев, а у неё все еще не было ни одного шипа — из требуемых девяти!..       Как быть, как преломить ситуацию в свою пользу, она не знала, а думать о том, что делать, если не справится, не могла себе позволить.       У Ли Сусу нет выбора, как нет и обратного пути.       

***

      Возвращаясь в столицу Цзин, Таньтай Цзинь размеренно дышал и вслушивался в гулкую тянущую пустоту, разлившуюся внутри после всего произошедшего. Он старался не думать об этом, но воспоминания были еще слишком свежи, и всякий раз, как они прорывались и застилали взор, в этой пустоте просыпалось и начинало ворочаться что-то шипастое и злое, раня и без того исстрадавшееся нутро.       Таньтай Цзинь скользнул равнодушным взглядом по Е Бинчан, составляющей ему компанию в экипаже.       Е Бинчан прекрасно справлялась с ролью отвлекающего фактора. Она вела себя осторожно и предупредительно, не навязывала заботу, но также находила способы убедить его её принять. Будь он в менее угнетенном состоянии духа, мог бы даже с интересом обдумать её мотивы и то, чего она желает добиться, но пока его сил на это не хватало. Довольно и того, что она мастерски не вызывала раздражения, в отличие от всех остальных, кто сейчас его окружал.       Была ли причина в нитях любви, на которые отозвалась всегда остававшаяся при нем кристаллизованная энергия Пянь Жань, стоило Е Бинчан его коснуться? Или же это её природная осмотрительность, усиленная годами выверенного до последнего жеста поведения в семье Е и высшем свете Шэн?       Впрочем, не так важно. По крайней мере, в одном спешная вылазка в столицу Шэн увенчалась неоспоримым успехом — нити любви Пянь Жань на расстоянии вытянутой руки. Как только он будет в состоянии решить этот вопрос, они вернутся к законной хозяйке.       Пусть ему еще только предстоит выяснить, как вообще нити любви лисицы оказались у Е Бинчан, Таньтай Цзинь не спешил с выводами. Старшая сестра Е Сиу еще могла ему пригодиться, потому он и держал её рядом с собой, не забывая и о том, чтобы мнение о ней людей совпадало с его желаниями. Он не оказывал ей знаков внимания, которыми осыпал Хуа Мэй, и сохранял дистанцию между ними; подчеркнуто почтительное поведение самой Е Бинчан только помогало ему в этом — ни у кого не возникло и мысли, что император увлечен этой женщиной.       Таньтай Цзинь совершал привычные действия, так же привычно следил за тем, что его окружает, но мыслями был далеко, метался, неприкаянный и тоскующий. Боль от того, что произошло в императорском дворце Шэн, мешалась с колющей обидой на вонзившиеся в сердце слова Е Сиу. Непоколебимая вера, светившаяся в её глазах, ранила и поневоле рождала сомнения, подтачивающие его изнутри; Хуа Мэй убеждала его в ином, но что, если только она так о нем думает?.. Что, если он действительно в самой сути своей — монстр, и этого не изменить никакими добрыми делами?       Взгляд его снова упал на Е Бинчан.       — Е Бинчан, — она подняла на него глаза, вопросительно глядя и едва заметно улыбаясь своей вежливой улыбкой. — Ты когда-нибудь любила?       — …Да, Ваше Величество, — согласно качнула головой она. Не было так уж важно, имела она в виду Сяо Линя или саму себя.       — Скажи… — Таньтай Цзинь неопределенно повел ладонью в воздухе, пытаясь правильно выразить гнетущую его мысль. — Любовь может заставить думать о человеке лучше, чем он есть?       — Может, — снова согласилась Е Бинчан почти без раздумий.       Таньтай Цзинь медленно сжал пальцы в кулак, сглотнул горечь и вымученно дернул уголком губ в подобии улыбки.       — Но также, — она внимательно смотрела на него, будто видела все его тревоги насквозь. — Любовь помогает принять человека любым.       Сердце Таньтай Цзиня дрогнуло, на мгновение сбившись с ровного ритма и восстановив свой ход, сильный и уверенный. Спокойные слова Е Бинчан помогли решить загадку, занимавшую его разум много недель, поселившуюся на задворках разума давно — с тех самых пор, когда зимним утром в снегопад Е Сиу, приятно улыбаясь и сияя глазами, сказала, что любит его. Больше она никогда не повторяла тех слов, а сам он все больше узнавал о любви — истинной и искренней — и все чаще задавался вопросом, какова любовь Е Сиу.       Теперь Таньтай Цзинь знал ответ.       Е Сиу солгала.       В её сердце нет любви — не к нему.       Дышать отчего-то стало легче. Он не разрушил ничьей привязанности, не стал горьким разочарованием — не было ничего, что он мог сломать в отношениях с Е Сиу. Она не любит его, но Таньтай Цзинь получил новое подтверждение тому, что чувство Хуа Мэй к нему глубоко и искренне — монстр он или нет, для неё это не имеет значения. Стылая пустота внутри задрожала, заполняясь пока робким, но все растущим теплом; есть человек, который принимает его любым, целиком и полностью, которому нет дела до его природы, каким он был рожден, что в его силах изменить, а что ему неподвластно.       Тепло окутало его сердце мягким коконом, защищавшим от полных ярости слов, брошенных в лицо и осколками ранивших нутро, и лишь укрепилось, когда императорский экипаж после долгого пути остановился у дворцовых ворот.       Выйдя вслед за императором, Е Бинчан была вынуждена, пошатнувшись, встать прямо за его плечом, чтобы не столкнуться с ним, замершим едва ли в двух шагах от ступеней в повозку. Причина внезапной остановки правителя стала ясна, стоило только восстановить равновесие и поднять взгляд — по лестнице, ведущей во дворец, бегом, презрев все приличия, спускалась знакомая ей бывшая служанка.       По мере её стремительного приближения в глаза бросился не только изменившийся статус, о котором недвусмысленно говорили её одежды, внешне оставшиеся простыми, незатейливо украшенными, но пошитые из дорогой ткани и явно не для той, кто регулярно занимается физическим трудом. Присмотревшись, Е Бинчан разглядела в её лице и фигуре следы длительного голода, теперь, впрочем, почти незаметные, сглаженные и исцеленные тщательными уходом и заботой. Ссылка не прошла для Хуа Мэй даром, но было видно, что её здоровье пошло на поправку и тело быстро восстанавливается.       Примечательно было и то, что на лице Нянь Байюя, застывшего за другим плечом Таньтай Цзиня, было написано выражение такого облегчения, будто он истово верил, что бегущая навстречу девушка избавит императора от всех печалей, а его подданных — от дурного настроения правителя. И Е Бинчан допускала, что это имеет смысл, видя, как взгляд Хуа Мэй неотрывно прикован к Таньтай Цзиню, не замечая никого, кроме него.       Она остановилась, как вкопанная, прямо перед ним, едва не врезавшись, просяще заглянула в глаза; все в том, как Хуа Мэй смотрела, как хватала его за руки, кричало о том, что она знает о грянувшей беде и может думать только о том, как с ней справляется Таньтай Цзинь. Пусть император не двигался, не говорил, и Е Бинчан не видела его лица, уже только то, как дрогнули и расслабленно опустились его плечи, подсказывало, что одного лишь присутствия Хуа Мэй достаточно, чтобы от его сердца отлегло.       Всегда ли так… когда мужчина искренне любит свою женщину? Когда он найдет её, вернется за ней и спасет, независимо от того, где она, какое их разделяет расстояние, какая пропасть условностей пролегает между ними; когда она сосредоточена только на нем, и не существует никаких правил и приличий, когда её сердце волнуется о нем, — когда в целом мире для них нет никого дороже друг друга, и они знают это так же твердо, как то, что солнце восходит на востоке, а заходит на западе?..       Е Бинчан сжала спрятанные под рукавами пальцы в кулаки, отрезвляя себя болью от впившихся в ладони ноготков. Была ли она любима?.. Или это все — внимание Сяо Линя, их свадьбу и недолгую жизнь вместе — ей дали чужие нити любви, и оно ничего не стоило, фальшивое и разрушенное судьбой, как замок из песка? Если так, то зачем они ей? Эти нити принесли ей лишь разочарование.       — Идем со мной, — умоляюще произнесла Хуа Мэй, и столько невысказанного чувства было в её голосе, что Таньтай Цзинь не смог отказать, хотя больше всего желал побыть наедине с собой и своей скорбью у погребальной таблички матери в зале Линсин и лишь позже прийти к ней, когда на сердце не будет так тяжело.       Хуа Мэй не выпускала руку Таньтай Цзиня всю дорогу до своих покоев. Цзинь молчал, и она не говорила, не зная, что сказать, — лишь бы показать, дать ему увидеть…       Едва закрыв за ними двери, Хуа Мэй снова схватила ладонь Цзиня в свою и поспешно повела его в дальний закуток, где, сооруженный на скорую руку, но от этого не менее ухоженный, располагался импровизированный алтарь.       Под дощечкой, на которой тщательно были выписаны до боли знакомые иероглифы, окруженная свежими цветами лилейника, покоилась урна — та, что, как был уверен Таньтай Цзинь, вдребезги разбилась несколько дней назад в императорском дворце Шэн.       — …Что? — беспомощно пробормотал он, неосознанно сжимая пальцы вокруг ладони Хуа Мэй. Повернувшись к нему лицом, она накрыла их сцепленные руки другой.       — …Ты дал мне позволение приходить в зал Линсин, чтобы выразить почтение к твоей матушке, — тихо заговорила она. — Когда ты уехал, я бывала там каждый день, чтобы поклониться и поменять цветы. В зале Линсин всегда одни и те же слуги, и они не убирают подле погребальных табличек до наступления ночи, чтобы не мешать… Я сначала не придала значения новым слугам, но один стоял на страже, не сменяясь, а другой все время был неподалеку от того зала. Что взять в королевской гробнице?.. В той деревне, где я росла, люди очень боялись темной магии, постоянно рассказывали детям ужасные истории, и я… подумала, не замыслил ли кто-то проклясть тебя. Я… позволила себе непочтительность и забрала урну с прахом твоей матушки из зала Линсин, а на её место принесла замену, в которой… в которой оставила пепел из жаровни. Я боялась, что ошиблась с подозрениями и совершила непозволительный проступок, но через день подделку украли.       От того, что Хуа Мэй знала о планах императора Сяо И украсть прах принцессы Июэ, её история не становилась ложью; даже если приходила в зал Линсин она не только для поклона покойной матери Цзиня, но и для того, чтобы следить, не будет ли каких-то тревожных признаков, указавших бы на злой умысел Сяо И. Её подозрения были почти надуманными, но Хуа Мэй помнила, какую боль причинила Цзиню эта потеря, и готова была ошибиться, лишь бы её не допустить. Скольких нервных клеток стоило ей вынести из гробницы урну и принести на её место подделку, она предпочитала не вспоминать, радуясь только тому, что не обзавелась седыми прядями — все же, её проступок мог обернуться для неё плохо, вплоть до обвинения в том, что она поспособствовала Сяо И в его планах. Даже если ей удалось бы оправдать себя, Хуа Мэй все равно содрогалась от одной мысли о подобном развитии событий — поспешных обвинений с шатким обоснованием в её жизни уже было больше, чем ей бы хотелось.       Но ошибки не случилось, и с того момента, как двери гробницы закрылись и зал Линсин наводнила стража, она только напряженно ждала возвращения Цзиня, чтобы развеять его тревоги.       Таньтай Цзинь слышал слова Хуа Мэй словно через пелену, притупившую слух, и все еще пытался осознать реальность, в которой боль, терзавшая его последние дни, оказалась снята и развеяна по ветру одним мановением руки, что он сжимал в своей — руки женщины, любящей его, рискнувшей навлечь на себя беду не единожды, верной себе: не всесильной, не владеющей чарами, но решительной и смелой, когда доходило до защиты дорогого сердцу.       Внезапная слабость подкосила ноги, и он осел на колени перед самодельной погребальной табличкой матери.       — Мама…       Хуа Мэй опустилась рядом и, не зная, как еще выразить поддержку, приобняла Таньтай Цзиня за плечи. Видеть его таким разбитым было невыносимо; даже то, что прах его матери остался в сохранности, никак не отменяло уже пережитой потери, и он все равно нуждался во времени, чтобы осознать реальность, в которой его горе было страшной ошибкой и причины для скорби больше нет. Рука Цзиня лежала над сердцем, царапая кончиками пальцев одежды, он тяжело дышал; веки плотно сомкнуты, брови мучительно сведены к переносице, а на лбу выступила испарина… Хуа Мэй встревожилась.       — Цзинь?..       Он приоткрыл глаза, влажные и затуманенные, и лихорадочно пробормотал:       — Сяо Хуа… Ты… Я так благодарен тебе… — Цзинь поднес их сцепленные ладони к лицу и коснулся её пальцев сухими горячими губами.       Уже чувствуя, как он кренится набок, заваливаясь на неё, Хуа Мэй с отчетливой ясностью вспомнила то, о чем запамятовала раньше и чего не заметила, слишком сосредоточенная на чувствах Цзиня, а не его физическом состоянии. Он был ранен зачарованным мечом, и потрясение, без сомнения, пошло не на пользу. Пытаясь устроить его на своих коленях так, чтобы не тревожить рану на плече, Хуа Мэй повернула голову к дверям, отчаянно зовя:       — Нянь Байюй! Нянь Байюй!..       Должно быть, глава Стражи теней всегда держался неподалеку от императора, каковы бы ни были обстоятельства; только этим можно было объяснить то, что появился на пороге почти сразу, как затих её крик. Его шаги торопливой дробью прозвучали по покоям и замерли, будто перед непреодолимой преградой, за её спиной. Хуа Мэй подняла взгляд от бледного лица Цзиня, провалившегося в беспамятство, и обернулась.       Нянь Байюй беспомощно смотрел на погребальную табличку, перевел глаза на неё — и она даже вздрогнула от истовой благодарности в этом взгляде. Не раздумывая дольше ни мгновения, глава Стражи теней опустился на колено, поднимая сложенные в почтительном жесте руки и склоняя голову.       — Госпожа… — он запнулся, но что бы ни хотел сказать еще, Хуа Мэй верила, что это может подождать.       — Он ранен, ему нужна помощь!       Нянь Байюй встрепенулся и резво встал, спеша к ней и склоняясь над Таньтай Цзинем.       — Рану давно обрабатывали? Меняли повязку?..       — Раной… раной Его Величества занималась наложница принца Сяо Линя, госпожа. — Нянь Байюй казался немного смущенным этим, но Хуа Мэй, хотя упоминание Е Бинчан заставило её внутренне подобраться, пока считала услышанное утешительным. По крайней мере, здоровье Цзиня не было пущено на самотек на все то время, которое потребовала обратная дорога в Цзин.       — Хорошо, — кивнула она и, признавая свои целительские умения в лучшем случае посредственными, добавила: — Нужно позвать лекаря.       — Его Величество… приказал не звать лекарей. Сказал, рана затянется через восемь-десять дней, — замялся Нянь Байюй, который, было видно, в целом соглашался с ней, но нарушить прямой приказ не мог.       — Тогда… — Хуа Мэй прикусила губу и мелко кивнула самой себе. — Пригласи госпожу Е Бинчан. Если Цзинь… Его Величество позволил ей лечить его, её присутствие будет уместным.       Нянь Байюй посмотрел на неё немного странно, будто не вполне понимал, что такое она говорит, но спустя мгновение в этом взгляде стало преобладать уверенное уважение, словно её решение было чем-то, что действительно потребовало немалой доли усилий и заслуживало подобной реакции.       Следуя за ним в покои Цзиня, Хуа Мэй с некоторой опаской ожидала неминуемой встречи с Е Бинчан. Прежде она не заступала ей дорогу и до сих пор не сделала ничего, что могло бы задеть вторую госпожу Е; но как знать, что у той на уме?.. Не будет ли разумным ходом постараться навести мосты и выразить Е Бинчан должную благодарность за заботу о Цзине, чем бы та ни была продиктована, и проявить сообразное статусу уважение? Может ли быть возможным избежать потенциально смертельно опасных конфликтов?..       Думая об этом, Хуа Мэй собиралась с духом.       Она надеялась, ей удастся сохранить мир в императорском дворце Цзин.