Глава 24

                    Над водами реки Жо плавали клочья тумана.       Хуа Мэй безучастно следила за их неторопливым движением и слушала, как тихо, без ропота и причитаний, собиралось на берегу все племя Июэ. Часть её безмолвно удивлялась тому, как спокойно эти люди приняли необходимость уйти, оставить прежнюю размеренную жизнь, променяв на существование во сне у вод реки мертвых.       Возможно, ответ крылся в том, что им сказали старейшины и Верховная жрица, вернувшаяся в племя для того, чтобы попрощаться с ним навсегда.       Оставались единицы: сама Лань Ань, которой предстояло совершить ритуал, Нянь Байюй и маленькая Фуя, держащаяся за юбку матери и блестящими глазами рассматривающая отражение луны в темной воде.       Порыв холодного ночного ветра прошел рябью по речной глади и дрожью по коже Хуа Мэй. Бросив в воду последний тоскливый взгляд, она побрела от кромки берега ближе к домам. Колокольчики тихо звенели. Их мелодичный перезвон напоминал, что они уходят не навсегда, и ей отчаянно нужно было это напоминание.       Таньтай Цзинь ожидал начала ритуала в стороне, сидя на каменном валуне; он слегка сутулился, и только это выдавало, что он ощущает себя очень уставшим и нуждается в отдыхе. В его глазах все еще тлело нежелание покидать Хуа Мэй, но оно тщательно подавлялось и не имело возможности разгореться возражениями. Она знала, что он понимает необходимость своего ухода и только поэтому заставляет себя примириться с этим. Но им обоим от этого легче не становилось.       — Пора, — вполголоса позвала Хуа Мэй. Луна почти достигла высшей точки.       Его взгляд заставил её сердце сжаться и на мгновение пожелать изменить решение, но она закрылась от внутреннего голоса, умолявшего не расставаться, и развернулась, отсчитывая шаг за шагом. Шорох за спиной подтвердил, что Таньтай Цзинь пошел за ней, изредка шаркая.       Решимость грозила обрушиться от одного только слова.       Перед началом ритуала Лань Ань передала ему слабо мерцающий амулет — сонные чары, которые он должен был навести на племя, как только грань будет пересечена. Самому Таньтай Цзиню оставалась участь наблюдателя; ему придется быть тем, кого воды реки мертвых станут морочить, зазывая в темные глубины. Хуа Мэй тревожило это, но он наотрез отказался меняться с кем-то местами или найти иной способ избежать столкновения с иллюзиями реки Жо.       Веря, что тем, кто остается, придется тяжелее в поисках решения для него, Таньтай Цзинь был полон стремления не облегчать себе существование на той стороне.       Они провожали взглядами племя Июэ, исчезающее в лунном свете, в гробовом молчании. Лишь когда Таньтай Цзинь сделал первый шаг к реке, Хуа Мэй схватила его за рукав, сразу же раскаявшись в инстинктивном порыве. Ни один из них не хотел прощаться, но она не оставила им выбора.       Он обернулся медленно, словно до последнего сомневался, что не должен уйти сразу в попытке сбежать от необходимости признать неумолимо надвигающуюся разлуку.       — …Сяо Хуа, — от долгого молчания его голос звучал хрипловато, а может, дело было в избытке чувств, как выразить которые он просто не знал.       — Это не навсегда, — сорвалось с её губ, и в тот миг она подумала: кого она утешает? Его или себя? — Сколько бы времени на это ни ушло, я буду искать решение.       Тоска в глазах Таньтай Цзиня говорила даже больше, чем повисшая после этих слов тишина. Они оба хорошо знали, что время — это то, что они выиграли только для одного из них. Хуа Мэй ограничена сроком человеческой жизни, и в глубине её души зрел страх не справиться и оставить его вечно ждать — на берегу реки мертвых, в окружении иллюзий, среди которых однажды к нему подойдет её настоящий первородный дух. Узнал бы он её среди обманок?..       — …Я не знаю, чего от меня потребует поиск ответа, — тихо признала Хуа Мэй, впервые пропуская в голос внутреннюю дрожь. — Я только хочу сказать тебе, что сделаю все, что от меня зависит. Я не сдамся… зная, что ты ждешь на той стороне.       — Я буду ждать, — только подтвердил Таньтай Цзинь, потому что в сложившемся положении единственное, что он мог, — положиться на тех, кто оставался. Бессилие было знакомо ему не понаслышке… но впервые оно так угнетало. Раньше он знал, что никому нет дела до него и его страданий, однако теперь вокруг столько людей, которые готовы положить свои жизни на то, чтобы найти для него спасение, — и он абсолютно бесполезен для них!.. Может только уйти на берег реки мертвых, дав им больше времени. Ему казалось, это недостаточная помощь, и никакие убеждения не заставили бы его думать иначе.       Отпуская его и глядя в спину, очертания которой размывал сгущающийся туман, Хуа Мэй прикусывала щеку изнутри и отчаянно хотела сказать больше, но чувствовала, что должна остановиться на этом скомканном прощании. Потому что, если бы она сказала все, что теснилось в груди, рисковала бы распрощаться навсегда, а она из последних сил цеплялась за самообладание, которое позволяло верить, что её слова были правдивы. Что она действительно справится.       Если бы только сомнения не дышали холодом в затылок.       Её глаза слезились, но Хуа Мэй упорно не смыкала веки, боясь, что за эту долю мгновения Таньтай Цзинь исчезнет. Луна показалась слепяще яркой, а холодный ветер сердито рванул клочья тумана, скрывая уходящего человека из виду; и когда рябь успокоилась, только звездное небо отражалось в водной глади.       На шорох шагов за спиной Хуа Мэй даже не обернулась.       — Госпожа, — она чувствовала пытливо-сочувственный взгляд Пан Ичжи. — Вы ведь знаете… Врата открываются один раз в пятьсот лет.       — Я знаю, — бесцветно отозвалась она. — Я смертная. Как знать, может, я уже проживу не одно новое воплощение к тому времени, как они вернутся. Но это только в том случае, если опущу руки.       Жестковатая нотка в её голосе заставила Пан Ичжи внимательнее всмотреться в бледное лицо, на котором живыми и непримиримыми остались лишь темные глаза.       — Полагаю, я понял, чего желает Шэнмин-хоу, — медленно проговорил он, задумчиво перебирая монеты в ладони. — Но надеюсь услышать от неё.       — Пока я намерена вернуться в столицу, — вздохнула Хуа Мэй. — У меня есть долг перед людьми. Я не могу просто бросить их на произвол судьбы, занявшись собственными личными нуждами. Прежде всего я позабочусь о подданных. Позднее… я хотела бы ступить на путь, ведущий к бессмертию. Это даст время уже мне. Тогда я смогу исполнить данное обещание.       — Госпожа, должно быть, уже выбрала клан бессмертных, в котором станет обучаться? — Пан Ичжи не выглядел удивленным. Хуа Мэй была почти уверена, что "предсказание", на которое он сослался, соглашаясь помогать ей, каким-то образом включало это её решение.       — Сяояо, — кивнула она, вновь не видя ни намека на то, что её выбор вызвал какие-то эмоции. Разве что молчаливое подтверждение уже известному. Впрочем, Пан Ичжи вполне мог реагировать так буднично по той простой причине, что выбора особого у неё не было. Для смертных существует не так много способов продлить себе жизнь на столетия.       — Что ж, тогда… — он слегка задумался. — Я, если позволите, дам совет.       Хуа Мэй вопросительно приподняла брови. Это заметно оживило выражение её лица, до этого момента похожего на нефритовую печальную маску.       — Наставник Цан недавно сменил прежнего главу клана… Мне кажется, он был бы лучшим учителем для вас.       Цан?.. Хуа Мэй растерялась, но лишь на мгновение, пока не дослушала Пан Ичжи до конца. Он, без сомнения, говорил о бессмертном Чжао Ю. Она признательно улыбнулась одними уголками губ, мыслями уже примериваясь последовать совету. Опираясь на знания из прежней жизни, Хуа Мэй и в самом деле не видела иного наставника, к которому могла бы обратиться за помощью. Бессмертным она бы не рискнула довериться… и не к каждому бы пошла учиться.       — Благодарю за совет.       Ей стало немного легче дышать. Пусть у неё не уверенности в грядущем, по крайней мере, туман над её дорогой слегка рассеялся.       — На этом я вас оставлю, — Пан Ичжи согнулся в неглубоком поклоне. — Стоит поставить пару ловушек у Пустынной Бездны. От высших демонов они не спасут, но мелких бесов на пути к селениям простых людей задержат.       Хуа Мэй согласно кивнула.       Верно. У неё тоже есть обязанности, которые она обязана исполнить, прежде чем посвятить всю себя поискам решения для Цзиня.       Найдя взглядом Нянь Байюя, скорбным взглядом смотрящего в глубины реки Жо, Хуа Мэй направилась к нему.       Им пора возвращаться в столицу.       

***

      Осознавать, что на исполнение задуманного уйдут годы, десятки лет, было тяжелее, чем Хуа Мэй могла ожидать. Она не привыкла мыслить в таких временных масштабах; прежде все, что она могла запланировать, решалось в течение нескольких месяцев, а более долгоиграющие планы казались весьма абстрактными и редко озадачивали её настолько, чтобы загнать в тупик, давящий необходимостью осмыслить все, что предстоит сделать.       От Хуа Мэй требовалось больше, чем распланировать собственную жизнь, — она должна была распорядиться еще и жизнями других людей, что не придавало ей уверенности перед лицом сложившихся обстоятельств. Но, хотя сомнения не оставляли её, единственный выход она видела в том, чтобы заставить себя собраться и сделать то, что должна.       Как она и сказала Пан Ичжи, уйти сразу Хуа Мэй не могла. Ранее одной из наиболее значимых опор её шаткому положению был император; пусть согласно его официальному указу она занимала трон и принимала решения, для советников утешительно было знать, что Таньтай Цзинь жив, во дворце и может хотя бы опосредованно контролировать ситуацию. Теперь этой опоры не было — он ушел на грань между мирами живых и мертвых, и доверия со стороны министров ей это не прибавило.       Ей казалось, что раньше было сложно бороться со скептическими настроениями? Хуа Мэй не знала, с чем придется столкнуться менее, чем через месяц.       Сильнейшим её страхом стало упустить контроль над ситуацией — её пугало, что своим неумелым управлением она разрушит то, ради чего так трудился Таньтай Цзинь и оставил ей, доверившись её решениям. Недавно объединенная империя лишилась императора и взамен получила только неуверенную в своих силах императрицу; Хуа Мэй казалось, она держит её в руках, а та осыпается осколками сквозь пальцы, награждая порезами за небрежность.       Её сны были наполнены тревожными образами, а по утрам по осколкам ей приходилось собирать себя — чтобы выдержать еще один день борьбы за наследие императора, чтобы отстоять свое мнение перед министрами, чтобы отбить жалобы поднявших головы знатных семейств. Вечера были обессиливающе бездеятельными; она проводила их в прострации на троне, потому что не было сил уйти. Хуа Мэй не могла даже заплакать и под всеми волнениями ощущала только гулкую пустоту.       Трон выпивал её жизнь по капле.       — …Он не хотел уходить.       Негромкий задумчивый голос вырвал Хуа Мэй из бесцельного созерцания пространства. Она даже не заметила, как Лань Ань вошла в зал и приблизилась к трону, присаживаясь на низкую скамеечку рядом с ним.       — Я знаю, — Хуа Мэй едва наскребла энергии на простой ответ.       Лань Ань на мгновение воззрилась на неё с тенью непонимания, но, чуть улыбнувшись, подняла ладонь в отрицающем жесте.       — Я говорю не о береге реки Жо, дитя.       Её слова вызвали реакцию — Хуа Мэй повернула голову, готовая слушать. В этом присутствовала какая-то злая ирония: ей было тяжело, очень тяжело, но с ней никто не разговаривал. Как будто все вокруг думали, что она рассыпется от неосторожного слова, в то время как она отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-то просто сел рядом и поговорил с ней, как с нормальным человеком, без лишней вежливости, открыто.       Безмолвная поддержка имела огромное значение, но порой простое доброе слово становилось неоценимым.       — Когда мы с Нянь Байюем нашли Таньтай Цзиня в Шэн, — помедлив, начала Лань Ань и бессознательно разгладила платье на коленях. — Я не была уверена, что он меня узнает. Прошло двадцать лет… Целая жизнь для нас обоих. Я даже хотела бы, чтобы он не узнал. Ведь это означало бы, что за эти годы он встретил новых людей, может быть, привязался к кому-то, и этот человек занял в его жизни место, которое прежде занимала я.       — Вы заменили ему мать… — Хуа Мэй смотрела на неё с пока неоформленным сочувствием и боялась шевельнуться — боялась спугнуть чувство, пробившееся сквозь пелену безразличия.       Лань Ань покачала головой с печальной усмешкой.       — Нет. Я так и не стала ему матерью, даже если иногда воспринимала его как собственного ребенка. У принцессы не было шанса взять его на руки, обнять, вырастить и воспитать… но она знала его так хорошо, как я не смогла узнать. "У него доброе сердце", — таковы были её последние слова. Минувшие события заставили меня задуматься: изменилось бы что-нибудь, если бы я знала в те годы, что он родился зародышем зла? Не по своей воле неспособный понять человеческие чувства… Я думала, смогла бы я сделать для него больше? Научить быть человеком?       — …Что вы решили? — полушепотом спросила Хуа Мэй, когда молчание стало затягиваться. Лань Ань посмотрела на неё с глухой тоской, перемешанной с застарелым чувством вины.       — Я бы сбежала намного раньше, — с горечью призналась она. — Не осмелилась бы остаться рядом с ним. Тогда, в Шэн, я увидела, что брошенный мной ребенок все еще помнит меня. Ты, должно быть, знаешь, что в то время я вела его в ловушку… И не испытывала сожалений, зная, что от моей решимости зависела жизнь дочери. Я была готова притвориться сколь угодно заботливой, чтобы он пошел со мной. Но видела — он не хочет. Он слушал, задавал вопросы, однако, когда пришло время принять решение, колебался так явно, что я поняла — его что-то держит. Он готов был остаться заложником, подвергаться насмешкам и издевательствам, зависеть от чужой воли; в его глазах это было приемлемой ценой за то, чтобы не прощаться с тем, что стало дорого его сердцу. Точнее… "кто".       Под понимающим взглядом Лань Ань Хуа Мэй поневоле вспомнила снежную ночь, вслед за которой им с Цзинем пришлось расстаться на долгие полгода.       Сравнятся ли они с пятью столетиями?..       — Он оставил тебя, — продолжила Лань Ань, глядя ей в глаза. — Потому что знал, что не сможет уберечь от опасностей, с которыми неизбежно столкнулся бы на пути к трону.       Хуа Мэй подспудно всегда знала об этом, даже если не получала прямого подтверждения. Цзинь сожалел, что ушел, но она предполагала, что его раскаяние было вызвано в значительной мере тем, что она пострадала в то время, которое они провели в разлуке. Если бы обстоятельства сложились иначе и она провела бы те месяцы, мирно живя в поместье Е, без угрозы её жизни, Цзинь, скорее всего, переживал бы намного меньше и в душе считал свой уход оправданным.       — И трон ему был нужен с одной целью — взять от него все преимущества… И отдать их тебе.       Несомненно… Хуа Мэй поймала себя на том, что бледно улыбается, вспоминая, как Цзинь едва ли не выгрызал для неё статус, уверенное положение — все, чтобы её жизнь стала такой устроенной, какой не была с самого рождения в этом мире.       Он — человек, научившийся понимать и различать чувства лишь недавно, большую часть своих лет проживший оторванным от простых человеческих отношений. Он совсем мало знал о том, как выразить свои эмоции, и в этом была его горячая благодарность, признательность, глубокая симпатия и любовь — не в словах, которых он долго не мог найти, а в поступках: старательном создании репутации, обеспечении спокойного быта без навязчивой опеки… в вышивке. За толику доброты к себе Таньтай Цзинь воздавал стократ. Сердце Хуа Мэй преисполнялось теплоты при одной мысли о нем.       Лань Ань печально улыбалась, скользя взглядом по тронному залу. Она видела не одну смену правителя в нем. Вместе с императором менялось само ощущение этого зала, будто даже воздух становился иным, но сейчас… все дышало неотпущенной памятью. Ей казалось, что эта память переживет столетия нетронутой, хранимой священно.       — К сожалению, не всегда выходит так, как мы того желаем. Обстоятельства вынудили его отдать тебе не только блага, сопутствующие положению на троне, но и сам трон вместе с грузом ответственности.       Хуа Мэй растерянно сморгнула, возвращаясь к реальности.       Это было… весьма жестокое напоминание о положении дел.       — Однако, дитя… Не забывай о том, что целью Таньтай Цзиня был не трон, а твое счастье. Если трон не сделает тебя счастливой, если тебе не выдержать без него вес этой тяжести… Он тебя поймет. И будет рад, если не станешь держаться за то, что гнетет тебя.       Задышав чаще, Хуа Мэй сцепила пальцы в замок на коленях в попытке сдержать себя. Лань Ань напомнила ей о самом важном. О том, что сама она отодвинула в сторону и забыла, пока силилась приноровиться к доставшейся на её долю ноше.       Верно, Цзинь отдал ей трон и заботу об империи. Но он сделал это, чтобы не дать ей соскользнуть в бездну отчаяния — а именно это она и делала в последние недели. Проваливалась, давила на себя и падала все глубже, самозабвенно подгоняя себя на этой нисходящей спирали. Цзинь пытался дать ей смысл продолжать жить, а не причину загнать себя в могилу.       А она, сама того не понимая, перевернула его намерения, вцепившись в этот груз и волоча его из последних сил, будто это было его волей.       Хуа Мэй не заметила, как её рваные вдохи стали влажными. Не поняла, как оказалась в тепле объятий единственной, кто увидел и поймал её на самой грани.       Просто спустя столько времени после скомканного прощания с Таньтай Цзинем… нет, даже с сорванной свадьбы, положившей начало череде тяжелых выборов и сложных решений, Хуа Мэй впервые смогла отплакать свои горе, обиду и тоску. И не испытывать при этом стыд за то, что не справилась с возложенными на неё надеждами и ожиданиями. Ведь Цзинь надеялся лишь на то, что она сможет жить и быть счастливой.       И Хуа Мэй сможет. Для этого ей только нужно исполнить данное обещание — и у них будет долгая, счастливая жизнь вместе.       Она была благодарна Лань Ань за напоминание.       

***

      Время шло — и настала пора оставить дела в надежных руках перед тем, как уйти.       Хуа Мэй посвятила планированию своего отбытия не одну неделю, рассчитывая все так, как мог бы Таньтай Цзинь, умело управлявшийся с людскими мнениями. Памятный разговор с Лань Ань восстановил ход её мыслей, придал сил принять взвешенное решение; и она не собиралась задерживаться дольше, чем на год после того, как племя Июэ отправилось на берег реки Жо.       За прошедшие с тех пор месяцы Хуа Мэй провела кропотливую работу, запечатлевая свой образ на троне не временной безликой заменой, а императрицей, принявшей власть у прежнего правителя и выполнявшей свой долг достойно. Это не было легко: хватало трудностей, подбрасываемых и министрами, и недовольной знатью — но она сосредоточила внимание на простом люде и в этом не прогадала.       В основу её действий легли так и не оставившие людские умы истории о восшествии на трон Таньтай Цзиня. Конечно, Хуа Мэй трезво оценивала свои возможности и понимала, что едва ли сумеет изобразить достаточно впечатляющее "небесное знамение", но для подтверждения её власти оказалось достаточно широко обнародовать указ императора о наследовании. Люди, верившие любому слову Таньтай Цзиня, приняли её почти спокойно, пусть и не обошлось без пересудов о том, что негоже женщине занимать трон.       Эти настроения не стихали месяцами, поэтому новоявленной императрице Шэнмин было ясно, что оставить без внимания кривотолки нельзя — в будущем они грозили стать серьезной неприятностью. Именно поэтому она при помощи Е Бинчан, общавшейся с дочерьми и женами знатных семейств, заронила семена слухов о возвращении императора, избранного Небесами: дескать, вражеские козни стали причиной тяжелого ранения правителя, но Небеса сами покарали злоумышленника, как было и прежде, перед его восхождением на трон. Согласно усердно распространяемой среди людей версии истории, император был вынужден в поисках исцеления оставить трон своей возлюбленной невесте и, когда придет время и его раны затянутся, он вернется, чтобы вновь заботиться об империи и её народе. Словом, слухи представляли собой правду, лишь слегка приукрашенную цветистыми оборотами речи для пущей драматичности и возвышенности.       Семена дали хорошие всходы. Не прошло и полугода, как о возвращении императора стали говорить во всех уголках объединенной империи, и слух очень быстро стал преображаться в легенду сродни тем, которые родились менее года назад после падения Таньтай Минлана.       В глазах людей, любящих красивые сказки, образ Шэнмин-хоу обрел черты беззаветной верности обещанию — она все еще была невестой и теперь ожидала своего жениха так же, как люди ждали своего императора. Даже сорванная свадьба, о которой судачили все, кому не лень, теперь представлялась не дурным предзнаменованием, а испытанием для влюбленных, разделенных судьбой: по рождению, по статусу, а затем, когда преграды были преодолены, и кознями врагов.       Даже министры притихли, уловив, куда дует ветер и как прихотливо меняются человеческие представления.       Легенды всегда хорошо служили трону.       Хуа Мэй осторожно поддерживала поток людской молвы в нужном русле, но отчетливо понимала, что продолжать в том же духе сможет недолго. В отличие от Таньтай Цзиня, построившего твердокаменную основу своему правлению, она создавала именно образ — зыбкий и проскальзывающий сквозь пальцы, подобно туману, — чтобы эту основу защитить и сохранить. Её правление должно было оставаться невесомым, как вуаль невесты. Ведь, с учетом времен, нравов и обычаев, только в легенде было место императрице-невесте, ждущей своего будущего супруга на его троне.       Она прождала без малого год, прежде чем стала исподволь подготавливать сцену для своего ухода.       Отдавая дань традициям, собственным воспоминаниям и заботясь о проделанном труде, Хуа Мэй выбрала для прощания с империей неделю Фестиваля Воды и завершающий её праздник Циси. Символизм этого празднества было сложно недооценить, а легенда о пастухе и ткачихе как нельзя лучшей основой становилась для истории самих Таньтай Цзиня и Шэнмин-хоу.       Её даже тронула растерянность советников, когда она на внеочередном собрании, приняв возвышенно-печальный вид, объявила, что намерена оставить империю в надежных руках наместника и подняться на гору бессмертных в поисках лекарства для императора, ожидающего помощи от верных сторонников на границе между мирами живых и мертвых. Как будто не они более прочих противились её правлению…       Личность избранного наместника успокоила всех — ни у кого не было сомнений в том, что генерал Е не подведет людей и оправдает возложенные на него надежды. Министры довольно скоро удовольствовались решением, вздохнув спокойно от того, что традиции больше не попираются так злостно, как на протяжении минувшего года. Хуа Мэй лишь обозначила, что, передав полномочия, не уходит окончательно; её намерение в том, чтобы время от времени возвращаться, удостоверяться в мирной жизни вверенной ей империи и вновь пускаться на поиски спасения для императора. Такое решение на удивление не вызвало возражений или возмущений. Казалось, советники втайне были уверены, что уйдет она единожды и более не вернется, в чем бы теперь их ни заверяла.       Что ж, ей придется разочаровать их в этой вере. Хуа Мэй не собиралась пускать ситуацию на самотек, хотя ничуть не сомневалась в Е Цинъюе.       Сам генерал принял ношу правления с достойным уважения стоицизмом. Она даже на долю мгновения допустила мысль, что он ожидал подобного развития событий уже довольно давно и, скорее, дивился, что она тянула так долго.       В это время Пянь Жань постоянно путешествовала между столицей и Пустынной Бездной, принося с собой вести.       В своих расчетах Хуа Мэй не ошиблась — прошла едва ли неделя с тех пор, как племя Июэ было надежно спрятано на берегу реки Жо, и барьер Бездны пал. Вслед за первой волной мелких бесов оттуда вырвались высшие демоны, и соловьи Нянь Байюя подтвердили догадки: в первую очередь они посетили опустевшее селение и были в гневе, который затем выместили на окружающих деревнях. У Хуа Мэй ушло немало нервов на попытки сгладить последствия, и с тех пор Пянь Жань регулярно отправлялась по следам демонов, выясняя их примерный курс ради возможности вмешательства до того, как пострадают люди.       Лисица, к тайной радости Хуа Мэй, восприняла её решение уйти едва ли не с пожеланием попутного ветра и незлобивым закатыванием глаз, мол, давно пора. Сама она только довольным тоном известила императрицу о том, что останется караулить наместника, а заодно продолжит свои труды по слежке за высшими демонами, результаты которых будет отправлять ей, чтобы понимать, куда лучше повременить с визитами.       Хуа Мэй до слез ценила поддержку, оказанную ей близкими людьми и демонами. И не слишком-то хотелось уходить от них к бессмертным… Но выбора особого у неё не было.       В канун Циси её разыскала Е Бинчан.       Вторая госпожа Е надежно поселилась во дворце, отказываясь возвращаться в поместье отца, и в этом был смысл — указ о её свадьбе с императором был обнародован так же, как и свадебный указ Хуа Мэй, поэтому её уход обратно в семью выглядел бы едва ли не отказом от прежних соглашений. Такого Е Бинчан допустить не могла — уж точно не после всех её стараний, приложенных к достижению её текущего положения. Точно следуя своим неизменным целям, она оставалась рядом с императрицей и помогала советами, даже если власти фактически не имела.       Хуа Мэй очень бережно относилась к их сотрудничеству. Без Е Бинчан её пришлось бы стократ тяжелее, когда доходило до споров с министрами и знатью, и если сама она отточила навыки поиска компромиссов, то вторая госпожа Е была мастерицей тонко угрожать с самой любезной улыбкой. Их тандем работал очень хорошо, и она надеялась сохранить эту слаженность и в будущем.       — …Я была уверена, что найду тебя здесь, — Е Бинчан вошла в императорские покои бесшумно, к счастью, при этом предупредив о своем появлении словами с порога. Иначе Хуа Мэй не была уверена, не уронила бы она на себя крышку сундука, в котором вела усердный поиск, возникни та у неё за спиной внезапно.       — Есть не так много вещей, которые мне нужно взять с собой, — осторожно выпрямившись, признала Хуа Мэй. — Большая часть — наживное, заменить легко… Но есть и то, что бесценно по своей сути.       Е Бинчан скользнула по ней задумчивым взглядом.       — Например, это?       Хуа Мэй привычным жестом коснулась подвески на шее.       — Да, — подтвердила она и растерянно оглянулась. — Нужно забрать кое-что еще. Годы немилосердны к вещам. Однако вещи, к сожалению, порой бывают единственной опорой сердцу. Здесь все напоминает о нем, но там… мне понадобится что-то, кроме собственной памяти.       В покои Таньтай Цзиня её привели именно эти мысли. Хуа Мэй была готова покинуть дворец с небольшим узлом с вещами первой необходимости, но не смогла, когда увидела платок, на котором Цзинь вышил первоцветы. Какие бы одежды императрица ни примеряла, этот платок всегда покоился у сердца, и она не нашла в себе сил уйти, не сохранив те выражения её чувств, которые берег Цзинь. Поэтому теперь она следовала от одного сундука с его одеждой к другому, пытаясь отыскать те три ханьфу, что не иначе как чудом не были утеряны после его побега из поместья Е и бегства самой семьи из Шэн.       Е Бинчан ничего не сказала об этом, только, понаблюдав за методичными поисками, со вздохом присоединилась к Хуа Мэй, идя за ней и приводя в порядок разворошенные вещи.       Ей было легче. Её сердце было ранено всем случившимся лишь вскользь, но даже так Е Бинчан нехотя признавала, что очень хотела верить распускаемым слухам о возвращении императора. В присутствии Таньтай Цзиня она чувствовала себя намного увереннее и спокойнее. Ей не хватало той основательности, которая сопутствовала ему. Она даже… немного завидовала Хуа Мэй, готовой сделать все, что в человеческих силах, чтобы спасти его. Её решимости на это не хватало.       — …Здесь, — встрепенулась Хуа Мэй, извлекая обернутый шелком сверток из-под очередного императорского одеяния. — И опять разворачивал…       Не вслушиваясь в грустное бормотание, Е Бинчан собрала последний наполовину разобранный сундук и выпрямилась, сцепив руки перед собой.       — У тебя было ко мне дело? — Хуа Мэй отвлеклась от действия, подозрительно напоминавшего баюканье одежды в объятиях, и внимательно посмотрела на неё.       — Ничего важного. — Е Бинчан слегка свела брови к переносице, обдумывая следующие слова. — Я приняла решение… остаться при дворе. Здесь я смогу быть полезной, позаботиться о том, чтобы разговоры шли в нужном направлении.       Хуа Мэй на мгновение опустила взгляд. Она не ждала, что Е Бинчан последует за ней, но все равно оказалась выбитой из колеи услышанным.       — О… — вырвалось непроизвольно. — Я… понимаю. Хорошо. Если ты считаешь, что так будет лучше. Пянь Жань будет время от времени сообщать мне о ситуации. Если будет что-то важное, передай с её вестями?..       — Разумеется, — спокойно кивнула Е Бинчан, и её невозмутимость стала якорем, за который зацепилась Хуа Мэй.       — Время почти настало, — пробормотала она. — Мне пора?..       И почему только это звучало вопросом?       Уходить было тяжело. Все было разыграно как по нотам и прошло с идеальной выверенностью, но легче от этого не становилось. Хуа Мэй не утешало даже то, что примерно через полгода за ней последуют Нянь Байюй и Цяо Хуэй. С неотвратимым упорством её преследовало ощущение переломного момента, и отделаться от нового витка волнений было отнюдь не просто; она могла только перебирать в уме все ключевые точки созданного плана.       Хуа Мэй хорошо понимала, что поиск необходимой информации о сущностях займет годы её обучения, и даже если бы она нашла решение в ближайшие десятилетия, ей все равно придется ждать пять веков до открытия Врат на берег реки Жо. Поэтому не подлежал сомнению тот факт, что всем, кто остался и был при этом смертен, в определенный момент нужно будет пойти по пути совершенствования, если только они намерены дожить до возвращения племени Июэ. Для Нянь Байюя не существовало никаких сомнений, а Цяо Хуэй, хоть и упирала на то, что не бросит в одиночестве Хуа Мэй, по скромному убеждению императрицы все же была небезразлична по отношению к нему.       Они рассудили, что разумнее будет подойти к поискам с разных сторон, поэтому, пока Хуа Мэй постигала бы знания в Сяояо, Нянь Байюй и Цяо Хуэй намеревались присоединиться к клану Хэнъян и подобраться к их библиотеке.       Дальнейшее выглядело весьма туманным, но было тем, что предстояло прояснять со временем.       

***

      На пути к горе и в первые месяцы своего пребывания в клане бессмертных Хуа Мэй часто вспоминала собственные слова, однажды сказанные Таньтай Цзиню, когда он поделился мнением Ли Сусу о том, что отказ от любви считается кратчайшим путем к вознесению, и спросил, что она думает об этом.       Хуа Мэй того времени была обыкновенной прачкой без каких-либо высоких стремлений; она просто делала то, что полагала правильным, и не думала, что её жизнь вдруг повернется таким образом.       "Отказ от любви бережет сердце совершенствующегося от соблазнов, ревности, горя, вины и скорби — всего того, что может толкнуть человека во тьму. Путь отречения позволяет сосредоточиться на создании киноварного зерна и достичь этого в более сжатые сроки, но… В чем тогда цель достижения бессмертия? Предполагается, что бессмертные защищают простых людей, но без любви к миру будет ли в их сердцах сострадание к его обитателям?.. Ах, но мои рассуждения наверняка поверхностны. Что я знаю о пути бессмертия? Простой служанке нечего и мечтать однажды взойти на гору Бучжао".       Таков был её ответ, неискушенный сутью вопроса и привычно честный.       Конечно, все оказалось намного сложнее, чем ей представлялось тогда.       Простая служанка стала императрицей и поднялась на гору Бучжао. Сам темп жизни бессмертных мастеров и их учеников был иным; казалось, идущие по пути совершенствования так сконцентрированы на пестовании золотого ядра, что копошение смертных под горой для них мимолетно и суетно. Хуа Мэй пришлось поправить свое воззрение относительно защиты обычных людей на борьбу с демоническими силами; при том, что суть выглядела схожей, разница на деле становилась ощутимой.       Она пришла в Сяояо, запыленная долгой дорогой и оставившая императорские регалии за спиной, во дворце. Здесь они не имели значения. Хуа Мэй впервые за долгое время почувствовала себя так же просто, как во времена жизни в поместье Е и еще раньше, — обыкновенным человеком, живущим свою жизнь. Это чувство согрело её сердце.       Когда Хуа Мэй обратилась к бессмертному Чжао Ю с просьбой принять её в ученицы, он задал ей вопрос: почему она ищет бессмертия? Ей представлялось, что чаще всего могло бы звучать в качестве ответа — стремление бороться со злом, защищать близких, мир, придать жизни смысл, сделать свое существование не мимолетным. И во всем этом был смысл, но ни один из этих вариантов или им подобных не находил в её сердце отклика. В конце концов, после долгих размышлений она подняла глаза на мастера и с маленькой улыбкой ответила:       — Хочу поддерживать свой огонь, чтобы к его свету и теплу вернулся тот, кто согрел и осветил мою жизнь.       На миг Хуа Мэй решила, что лукавство в чертах Чжао Ю ей почудилось, но поняла, что заблуждалась, уже в следующую минуту, когда услышала:       — Моей ученице понадобится новое имя, — он сделал вид, что задумался. — Отныне ты будешь носить имя… Хо Хуа.       Его чувство юмора оказалось неизменным — с тех пор иначе, чем "искоркой", он её не называл. Она могла только покачать головой и примириться с безвредными причудами наставника.       Как бы она ни называлась, кем бы ни была — прачкой Хуа Мэй, императрицей Шэнмин-хоу, ученицей Хо — её цели не претерпевали никаких изменений.       Обучение шло своим чередом — торопить события было не с руки, и Хуа Мэй отдавала себе отчет в том, что в её интересах прежде сосредоточиться на достижении определенного уровня собственного мастерства и не бросаться в омут с головой. Она была уверена, что Таньтай Цзинь поддержал бы её решение временно отложить поиск ответа для него, пока сама она не избавилась от риска провалить весь свой план, просто состарившись и умерев. Перед ней лежал путь длиной в пять столетий — спешить было некуда.       Занимательной оказалась случайная встреча с Сяо Линем — Хуа Мэй успела забыть о том, что Таньтай Цзинь лишил его титулов и сослал на гору Бучжао медитировать над ошибками.       Медитировать на горе бывшему принцу Шэн не сиделось, и в том с ним был абсолютно солидарен лучший друг — Пан Ичжи. Вдвоем они регулярно покидали клан и отсутствовали по несколько месяцев, путешествуя и истребляя распоясавшихся демонов; после падения барьера Бездны эта практика была весьма распространена среди старших учеников и некоторых мастеров, не занятых обучением нового поколения.       В клане было много тех, кто помнил Сяо Линя по его трехлетнему пребыванию на горе в пору бытия принцем, и Хуа Мэй случалось слышать толки о том, как прихотливы течения судьбы. Сяо Линь, похоже, научился воспринимать все произошедшее с ним с философской отстраненностью; за слегка ироничной улыбкой не было видно тревог или печалей — свою участь он принял спокойно, хотя иногда во взгляде мерцала тоска по упущенному. Он узнал её, но никак не дал этого понять другим, и за это Хуа Мэй была ему признательна.       Её имя в Сяояо знали единицы, она не называла его, предпочтя получить новое от учителя и жить под ним. Причина тому была проста — бессмертным не полагалось вмешиваться в дела простых людей непосредственно, их делом было сражаться с нечистью. Хуа Мэй не сложила с себя титул императрицы и следила за делами Шэн и Цзин пристальнее, чем следовало бы ученице клана; делать выбор в пользу чего-то одного она не собиралась. Контроль относился к тому немногому, что придавало ей уверенности, и выпустить из рук незримые ниточки для неё не представлялось возможным.       Верная своему решению, Хуа Мэй возвращалась в столицу каждый год в неделю Фестиваля Воды. В основном, это требовалось для поддержания и укрепления легенды — она не вмешивалась в то, как Е Цинъюй справлялся с управлением, но все равно не рисковала раскрыть свою личность в Сяояо. Рассказы об императрице-невесте донеслись и до гор бессмертных; Хуа Мэй сочла за лучшее отмежеваться от образа Шэнмин-хоу, пока она в клане, чтобы не плодить вопросы к себе и не дать никому россыпь фрагментов мозаики, складывавшейся в картину… которая бессмертным бы не понравилась.       Насколько трудно свести череду событий и ряд личностей?.. Шэнмин-хоу была неразрывно связана со ставшей её и его усилиями полулегендарной фигурой У-ди, императора-ворона, объединившего ранее враждовавшие империи. Даже без учета почти обожествившей его людской молвы, его восшествие на трон сопровождалось небесными знамениями, а исчезновение — Небесной Карой, которую не упустил из виду ни один уважающий себя клан бессмертных.       Имея на руках немногим больше этого, Пан Ичжи составил достаточно четкое представление об истинной ситуации, и оно нуждалось лишь в паре деталей для завершения. Хуа Мэй могла закатывать глаза на ограниченность бессмертных в некоторых вопросах, но не сумела бы отказать им в проницательности там, где это не надо.       Лучше проявить больше бдительности, чем необходимо, нежели недостаточно — и после сокрушаться об этом.       Первой ласточкой, несущей весть о том, что было упущено нечно важное, стало бесследное исчезновение Е Бинчан на третьем году с ухода Шэнмин-хоу.       Узнав об этом во время своего кратковременного спуска с горы, Хуа Мэй запаниковала. Е Цинъюю и Пянь Жань пришлось нелегко; убедить её вернуться на гору было почти безнадежным занятием, и они были вынуждены давить на самые больные мозоли, чтобы она продолжила заниматься своим делом, а поиски предоставила им. Выяснить удалось немногое: Е Бинчан иногда покидала двор на неделю или две, как правило, совмещая визиты в окрестности прежней столицы Шэн, где часто бывала в юные годы и отдыхала сердцем, и навещая опустевший берег реки Жо.       Вторую часть её маршрута ни генерал Е, ни Пянь Жань не дополнили никакими ценными замечаниями, но Хуа Мэй в душе понимала смутную тоску Е Бинчан. В моменты, когда воспоминания о Таньтай Цзине захлестывали её с головой, ей и самой хотелось поселиться на том берегу, проглядывая глаза в туманную даль. Е Бинчан не любила Таньтай Цзиня… но была по-своему привязана к нему. Пусть даже это выражалось в ревностном оберегании его трона и редком посещении обезлюдевшего места, где он в последний раз был в мире живых.       Оттого её исчезновение выглядело даже более странным. Хуа Мэй не верила, что Е Бинчан оставила бы взятую на себя миссию без предупреждения или объяснения — если только не нашлось веской причины, которая вынудила бы её поступить подобным образом. Но все это было всего лишь домыслами без подкрепления доказательствами… Ей оставалось лишь скрепя сердце вернуться на гору и ожидать вестей о поисках.       Как бы ни было трудно признавать, не все она могла взвалить на себя и выдержать. Многое можно и нужно было доверить близким.       

***

      — …Сюда!       — Не упусти его, шисюн!       Бег по пересеченной местности никогда не был любимым занятием Хуа Мэй, но, увы, групповые вылазки учеников порой из нескольких кланов, а не только одного, были нормой в обучении. За десять тысяч лет, на протяжении которых барьер сдерживал демонов Бездны, бессмертные привыкли встречать противников раз или два в год — и это уже считалось тревожаще частым.       Теперь же в порядке вещей было согнать толпу учеников и натравить их на демонов, такими же группами набегающих на деревни простых смертных. Если из сообщения в клан о бесчинствах выходцев из Бездны предполагалось, что демон был один или работал в паре с другим, могли отправить от двух до четверых учеников, но, раскусив такой подход, демоны также увеличивали свою численность, даже если после этого дрались между собой за добычу. Из-за этого некоторые миссии больше походили на облаву, и эта не была исключением.       К этому времени Хуа Мэй провела в Сяояо около полусотни лет.       Её усердие в обучении поначалу весьма тревожило учителя. Он нередко осаживал её, говоря, что поспешностью она только создаст шаткую основу своему совершенствованию, и её ядро будет хрупким; Хуа Мэй тяжело давалось послушание и замедление темпов в пользу основательности и тщательности. Подспудно она все еще торопилась, но, к счастью, бессмертный Чжао Ю не дал ей ни убиться по глупости, ни испортить свои перспективы. В периоды, когда ей удавалось убедить себя следовать указаниям, учитель мог притворяться спящим на занятиях или добродушно подшучивать над ней, но становился строгим наставником, едва начинал подозревать, что она снова вот-вот сорвется в неуместную уединенную медитацию для слишком поспешного прорыва или в искажение ци на почве сердечных демонов.       Вышло так, что Хуа Мэй стала его первой личной ученицей с момента, как Чжао Ю занял пост главы клана. До этого наставник Цан также занимался обучением, но чаще водил на миссии старших учеников; в этом он отчасти напомнил ей Пан Ичжи, которому не сиделось на горе. Она даже допустила, кто мог подать ему такой пример… Теперь же Чжао Ю в основном оставался в клане, но нередко навещал закадычного друга в лице старейшины Цюя из клана Хэнъян. Как правило, в такие визиты Хуа Мэй сопровождала его и составляла свое представление об учителе из мелочей.       Еще по тому, что она помнила, его образ вызывал тепло в сердце; пожалуй, только к этому бессмертному она изначально не имела ни подозрений, ни предубеждений. Вопреки легкому нраву и кажущейся рассеянности, Чжао Ю подходил к выбору учеников с неожиданной щепетильностью — Хуа Мэй так и не смогла понять, почему он принял её. По её скромному мнению, она не представляла собой ничего особенного и не видела того, что в ней заметил уважаемый мастер. Еще тщательнее он оказался в обучении; Хуа Мэй вспоминала о некоторых моментах его непререкаемой строгости с одной лишь благодарностью — лишь поэтому её основы были надежны, а золотое ядро крепко. По его словам, она и так справилась с достижением этого этапа мастерства очень быстро.       Теперь, являясь старшей ученицей Сяояо и первой под крылом главы клана, Хуа Мэй — известная среди других учеников как Хо Хуа — участвовала в этой охоте в роли заместителя главного в отряде от их клана. Главным назначили одного из мастеров, чему она была весьма рада, поскольку совершенствующийся рвался показать себя и загребал управление в свои руки, как только мог.       Хуа Мэй откололась от остальных. По-хорошему, делать этого не следовало; в окрестностях обнаружилось две весьма агрессивно настроенных группы демонов, нападавших попеременно то друг на друга, то на местные деревни. Ушло три дня, чтобы отогнать их от населенных мест ловушками и талисманами, но это вышло боком самим заклинателям — теперь окончательный этап их задания сместился в густой лес вместо более предпочтительного открытого пространства. Демонам было нетрудно залечь в оврагах, пока ученики не имели толком места, чтобы замахнуться мечом. Оттого талисманы оставались лучшим вариантом, но их, увы, мог создавать не каждый — когда заканчивались запасы заготовленных заранее бумажек, начертать на коленке дополнительный было задачей далеко не из простых.       Хуа Мэй даже не пыталась извлечь меч из ножен и осторожно продвигалась через заросли, зажав между пальцами готовый к атаке талисман. При всех достигнутых успехах техника Играющего Меча все еще не удавалась ей: проекции клинков были неустойчивыми и быстро исчезали — иногда и вовсе от соударения с преградой. Учитель задумчиво предполагал, что это связано с тем, что её мысли сосредоточены главным образом на одной цели, которую она не знает, как достичь, оттого видит возможность поразить её лишь в одну известную точку.       Ей порой становилось слегка не по себе от его проницательности.       Шорох у корней кряжистого дерева, раскинувшего наполовину облетевшие ветви, заставил её замереть и пригнуться. Порыв был инстинктивный и глупый — кто бы ни прятался в мелких кустарниках, он уже заметил ученицу клана. Хуа Мэй напрягла руку с талисманом, ожидая привычной "внезапной" атаки; демоны, выдав себя, зачастую бросались сразу, пытаясь ударить первыми и получить преимущество. Будь у неё достаточно пространства для маневра с мечом, она постаралась бы опередить противника, но условия вынуждали в первую очередь защищаться.       Но ни в первые мгновения, ни за без малого минуту никто не напал, что насторожило только сильнее. В лесу полно учеников, собранных с четырех кланов; демонов гнали сюда долго, и ни один не стал бы уповать на то, что его все-таки не заметили. В отчаянной ситуации напал бы любой.       Хуа Мэй медленно подобралась ближе к вывороченным из земли корням. Насколько велики шансы, что там, например, всего лишь кролик, а она дергается от любого подозрительного звука?.. Здравый смысл и тренировки внушали мысль бросить талисман, и только потом проверить, но… ей правда не хотелось: во-первых, потратить ресурс; во-вторых, случайно поджарить кролика или змею.       Открывшееся ей зрелище заставило руку с талисманом дрогнуть и опуститься ниже.       В глубокой впадине между корнями, скрытой цепким кустарником от посторонних глаз, не было никакого безвинного зверька. Наполовину засыпавшись опавшей листвой, там съежился демоненок. Спутать его, вернее, её, как поняла Хуа Мэй, чуть присмотревшись, с человеческим подростком лет четырнадцати было можно, только если закрыть глаза на некоторые животные черты, свойственные низшим демонам. Темные коготки впивались в подтянутые к груди острые коленки; уши, больше похожие на звериные, чем людские, жались к голове и только иногда шевелились, выхватывая звуки облавы. Ей было достаточно воспользоваться заминкой Хуа Мэй, рвануться вперед, и этих маленьких, но уже бритвенно острых когтей хватило бы, чтобы располосовать горло противника и бежать, оставив жертву захлебываться кровью.       Это Хуа Мэй четко осознавала не оцепеневшей частью разума, но не могла двинуться с места точно так же, как эта демоническая девочка, глядящая на неё вовсе не с ненавистью — только с животным страхом.       Память услужливо подбросила драгоценный образ. Таньтай Цзинь не выбирал родиться зародышем зла, но всю жизнь нес на себе бремя кармы трех миров; даже человеком был не принят другими людьми. Кто определяет добро и зло?.. Почему она должна считать, что испуганный подросток перед ней — зло?       Хуа Мэй опустила руку. Шагнула назад и коротко дернула головой.       — …Сможешь вернуться к Бездне? — едва шевеля губами, прошелестела она.       Девочка, потрясенно вытянувшая тонкую шею, не успела ответить.       — Эй, ты!.. — из-за спины раздался треск ломающихся под небрежной поступью веток, и прежде, чем Хуа Мэй успела отреагировать на окрик, над её плечом пронесся светящийся ци талисман с печатью изгнания.       Хуа Мэй вздрогнула, но скованное осознанием опоздания тело только бестолково дернуло пальцами, будто это могло перехватить бумажку в полете. Окаменев, она смотрела на рассеивающуюся демоническую ци, а в ушах стоял короткий писк, изданный девочкой, слишком поздно дернувшейся к бегству — как и она.       Рядом, уперев руки в бока, остановился пыхтящий от негодования ученик, в чьем красном ханьфу читалась принадлежность к клану Чисяо.       — Вот твари!.. — покосился на неё. — А ты? Ждала, пока нападет? Как тебя на миссию пустили, если цепенеешь!       Хуа Мэй медленно моргнула, чтобы незаметно избавиться от пелены непрошеных слез, и повернулась к "спасителю", которому больше всего от души хотела влепить талисманом в лоб.       — Эта ученица не нуждалась в спасении, — прохладно отозвалась она.       Ученик Чисяо недоверчиво хмыкнул, явно собираясь усомниться в этом, но окинул её заинтересованным взглядом и примирительно поднял ладони.       — Ты, слышал, первая ученица бессмертного Чжао Ю? Должно быть так. Можем пойти дальше вместе — вдвоем управимся с демонами быстрее.       — Этой также не нужно сопровождение, — Хуа Мэй отступила на шаг, выражая четкое намерение уйти.       Ученик вынужден был проглотить проступившее на лице недовольство — условия выполняемой миссии не были подходящими, чтобы упорно добиваться общества приглянувшейся девушки, а отчет от них ожидали еще днем раньше. Цепко глянув в её лицо, будто запоминая, он что-то невнятно буркнул, но взял себя в руки:       — Прими совет, — решил поделиться "мудростью", прежде чем деловито уйти. — У тебя, похоже, мягкое сердце. Бессмертному мастеру нельзя иметь такое. Демоны — подлые твари, лгут, как дышат. Скорчит жалобную мордочку, а ты и поверишь, и будут потом собратья твой меч хоронить. Видишь демона — атакуй и не давай заморочить себе голову.       Хуа Мэй отказалась провожать его взглядом.       Лишь когда увесистые шаги окончательно затихли вдалеке, она опустилась на колени перед ямой, достала остатки талисмана и с бессильным гневом спалила их дотла. Печать изгнания ничего не оставила. Даже след демонической ци рассеялся, и в воздухе ощущались лишь слабые отголоски, которые уже через палочку благовоний унесет ветер.       Выразить свое сожаление Хуа Мэй смогла только тем, что собрала несколько камней и сложила их маленькой пирамидой в засыпанной листьями яме.       Исправить здесь что-то было уже нельзя. Можно только помнить.       

***

      На следующий день после того, как отчет о завершенном задании был передан наставникам, Хуа Мэй получила зачарованную бумажную птичку от учителя с приглашением на беседу за чаем.       Когда она пришла, чайник уже исходил паром, а бессмертный Чжао Ю выглядел привычно безмятежным — точнее, выглядел бы, если бы Хуа Мэй не научилась замечать мелкие морщинки вокруг его глаз, свидетельствовавшие о долгих раздумьях.       Она разлила чай.       Первую чашку сопровождало только молчание.       — Как полагаешь, что я позвал тебя обсудить? — спросил учитель после того, как Хуа Мэй наполнила чашки снова и подняла свою.       — …Возможно, это связано с моей ошибкой на задании? — неохотно отозвалась она, обозначив приподнятие плеч. Называть произошедшее "ошибкой" ей претило, но перед бессмертными назвать неудавшийся акт милосердия к демону иначе она не могла. К тому же… она не знала наверняка, узнал ли Чжао Ю об этом из отчетов и, если так, то как там был описан этот инцидент.       — Ошибкой ли, Сяо Хуа?       Тон был слегка лукавым, но Хуа Мэй мысленно споткнулась на обращении и едва не выронила чашечку. Горячий чай плеснул на пальцы, но даже прежде, чем вытереть их, она машинально дернулась ошпаренной рукой к подвеске-ворону. Порыв был оборван на середине движения.       За её реакцией от начала и до конца пристально наблюдал Чжао Ю и, когда она снова подняла на него глаза, слегка виновато улыбнулся ей:       — Прости старика, искорка. Вижу, не мне так тебя звать…       Хуа Мэй нашла в себе силы выдавить ответную полуулыбку, но, похоже, смотрелась она очень вымученной.       — Что учитель имел в виду ранее? — уточнила она, решив, что предыдущая тема была менее опасной для её душевного спокойствия, чем такое внезапное напоминание о Таньтай Цзине.       — Один из учеников главы Цэня упомянул, что ты оцепенела перед демоном и он тебя спас, — Чжао Ю говорил почти буднично, но недоверчивость если не слышалась в голосе, то выдавалась мимикой. — Я бы хотел узнать больше об этом происшествии. Демон смутил твои мысли? Или же самоуверенный ученик поспешил атаковать, чтобы покрасоваться навыками перед красивой девушкой?       Хотя был велик соблазн просто согласиться со вторым предположением, Хуа Мэй уже достаточно хорошо знала своего учителя, чтобы не повестись на простейшую уловку. Он никогда не считал правдой версии, которые высказывал таким образом, и так просто предлагал ей поделиться своими мыслями.       — Учитель, — Хуа Мэй провела по кромке чашечки, собирая капли, зависшие на грани падения. — У этой ученицы есть вопрос, на который, как ей кажется, она знает ответ, но, похоже, он не совпадает с мнением многих других. Эта не сомневается… но в смятении.       — Поделись, — щедро предложил Чжао Ю, делая вид, что отвлекся на созерцание пейзажа. Она была благодарна ему за это — под внимательным взглядом ей было бы нелегко изложить мысли, постепенно свивающиеся в её голове спутанным клубком.       — Когда говорят о свете и тьме, о добре и зле, обычно четко распределяют роли. Ни у кого не возникнет сомнений, что порождения Бездны по сути своей злы, и священный долг бессмертных мастеров нести свет, сражаясь с темными тварями. Эта ученица подумала о том, что мы не выбираем, кем родиться. Но разве мы не выбираем, кем стать? Кто назначил эти роли? И отчего собственный выбор обесценивается перед лицом природы?       Учитель постучал кончиками пальцев по столу, обдумывая её слова.       — Ученица, несомненно, знакома с законом кармы.       — Знаю, — нетерпеливо ответила Хуа Мэй, чуть резковато вернув чашечку на стол. — Все имеет причину и следствие, и новое воплощение отвечает на старые вопросы. За грехи в одной жизни может прийти расплата в последующей. Но то же относится и к благодеяниям. Если так, то это результаты выбора, какими обстоятельствами он бы ни был продиктован. Рождение с той или иной природой подразумевает создание условий для усвоения урока, расплаты или воздаяния… Это мне ясно. Но я не понимаю суждения.       — Ты сама сказала, — Чжао Ю повернулся к ней лицом и слегка наклонился к столу, стукнув по нему пару раз указательным пальцем. — Об условиях. Не считаешь ли ты, что суждение может быть частью испытания?       — Допускаю, — нехотя признала Хуа Мэй. — Но, представьте, родился человек. В хорошей богатой семье, взрослел и жил легко, но от тех, кто его окружал, перенял пренебрежительное суждение к бедным. Разве это не повлечет последствия? Разве нет вероятности, что в следующий раз он родится крестьянином, чтобы познать такое отношение к себе? Разве не появится из этого зависть, что ляжет пятном на другое перерождение?       — И какой вывод из этого ты делаешь?       — Люди сами культивируют свои грехи, — глухо проговорила она, поджимая губы. — Сами создают… бога демонов.       Учитель отклонился и медленно покивал будто бы своим мыслям.       — Я вижу ошибку в суждении, — Хуа Мэй перевела тоскливый взгляд на пейзаж горы Бучжао. — Суждение удушает выбор. Мало ли тех, кто опускает руки, сталкиваясь с чужой убежденностью, и принимает отведенную рождением роль?..       — Но мало ли тех, кто продолжает борьбу? — указал Чжао Ю. — Выбор имеет значение, искорка. Не каждый, идущий этим путем, может преломить судьбу, данную по рождению. Но это не значит, что выбор был неправильным.       Хуа Мэй прерывисто вздохнула, бессознательно накрывая ладонью подвеску на шее.       — Но, учитель, тогда выходит, что добро и зло относительны, — печально и иронично улыбнулась она. — Остается только правильное и неправильное, и даже оно… Потому что люди могут совершать дурные поступки… но иногда затем, чтобы спасти чью-то жизнь. Потому что бессмертные могут быть тщеславны, а демоны — искать тепла и участия и дарить его в ответ.       Чжао Ю помолчал. Его взгляд был неотрывно прикован к её руке.       — Добро и зло не связаны с бессмертными и демонами. Все решает твое сердце.       Хуа Мэй настороженно повернула к нему голову. Эти слова… отдались эхом в памяти. Их учитель сказал Таньтай Цзиню в неслучившейся жизни. Теперь их услышала она.       — Ты пощадила того демона, искорка, не так ли?       На мгновение она застыла, будто Чжао Ю смог заглянуть в её мысли и увидеть дорогой её сердцу образ, но оцепенение быстро прошло. Конечно, он говорил не о Таньтай Цзине, а о той демонической девочке.       — …Я хотела дать ей шанс однажды сделать свой выбор, — призналась Хуа Мэй, опуская плечи. — Но у неё отобрали его. Другой человек, чье сердце решило иначе.       — У тебя тоже есть суждение, искорка, — тепло улыбнулся учитель. — Будь ты бесстрастна, не склоняйся твое сердце к твоему суждению, тебя не затронуло бы сожаление. Тебе были бы безразличны любые убеждения.       Хуа Мэй склонила голову набок, уловив в этом высказывании нечто знакомое.       — То, о чем вы говорите, похоже на дао бессердечия. Все знают, это кратчайший путь к вознесению… Но лишены ли суждений боги?       Чжао Ю негромко посмеялся.       — Занятный ты ребенок, искорка. И Бездна, и четыре континента, и царство Шанцин… все под одним небом ходим. Как ты смотришь на то, чтобы сыграть с этим учителем в вэйци?..       Пока бессмертный, все еще улыбаясь и заинтересованно покачивая головой, сдвигал поднос с остывшим чайником и материализовывал доску на столе, Хуа Мэй вновь повернулась к возвышенно-прекрасному пейзажу и подняла глаза к небу.       Не в том ли ответ на её вопрос?..       Все под одним небом.