Глава 23

                    В императорском дворце Цзин было тихо.       Эта тишина не давила, не порождала зловещих ощущений; это была подвешенная тишь, наполненная неизвестностью, в которой все плавали, переглядываясь, но не решаясь сказать и нескольких слов.       Даже собственное дыхание казалось оглушающим.       Хуа Мэй крепче стиснула перила. Дерево под пальцами было неподатливым и холодным, но ей нужна была опора — что-то, что позволило бы замаскировать неудержимое желание обхватить так же крепко свои локти и вцепиться в них пальцами почти до синяков. Лекарь не рекомендовал ей подниматься с постели еще день-другой, но лежать и смотреть в потолок было выше её сил.       Тишина ощущалась насмешкой, когда в ушах все еще отдавались эхом отзвуки Небесной Кары.       Она забрела в уже знакомую увитую плющом галерею, где — не так уж и давно — имела разговор с Е Бинчан. Для попытки по камешку собрать свое самообладание это уединенное место подходило лучше, чем собственные комнаты, дышащие напоминанием о предсвадебном кошмаре. Глаза закрывались, и под веками вновь самопроизвольно рисовались картины, преследовавшие её последние несколько дней с сорванной церемонии в дурных снах.       Просвет виделся лишь в том, что Небесная Кара не повлекла случайных жертв. Чешуйка Мин Е защитила Хуа Мэй и Таньтай Цзиня, а Е Бинчан уцелела чудом, увлеченная под защитный барьер, которым Пянь Жань закрыла себя и Е Цинъюя. Остальные, кто был поблизости, к счастью, успели отдалиться достаточно, чтобы Кара до них не дотянулась. Но облегчение от этого обстоятельства запаздывало, ощущалось смутно, словно прикрытое одеялом, и не достигало в полной мере её сознания, подавленного совсем другими чувствами.       Хуа Мэй не могла забыть тепло крови Таньтай Цзиня, попавшей на её одежды, когда он закрывал её собой.       Не могла забыть, что когда Небесная Кара отгремела над ними, она позвала его… а он не ответил.       Император пребывал без сознания четвертый день, а она неприкаянным призраком бродила по дворцу, пугая прислугу ищущим взглядом опустевших глаз.       Некого было и призвать к ответу. Восемьдесят один удар молнии. Хуа Мэй вяло отмечала, что удивилась бы, если бы что-то осталось. А что стало с душой Ли Сусу, её не интересовало. Была ли та сражена Карой или же вернулась в то время, из которого пришла, — не имело значения. Здесь и сейчас это знание никакой пользы не несло.       Ушибы все еще ныли, но Хуа Мэй больше не кляла их. Эта боль напоминала ей, что она до сих пор жива, а не в самом деле скитается неупокоенным духом.       — …Госпожа.       Приближения Нянь Байюя она не заметила, но даже не вздрогнула от неожиданности — только медленно перевела на него взгляд, внутренне съеживаясь от сочувствия, с которым он на неё смотрел. Он промедлил только миг, прежде чем заговорить, но за это мгновение она успела перебрать с десяток вариантов того, какую весть нес глава Стражи теней.       — Его Величество пришел в себя. Зовет вас.       Мир казался Хуа Мэй однообразно серым, но после этих слов в нем проступили краски. И близко не такие яркие, как раньше, но робкая надежда оживляла её, как дождь — усыхающий цветок. Едва не споткнувшись на ровном месте, она устремилась к императорским покоям, куда её не пускали последние дни; там непрестанно толклись лекари, и только Нянь Байюй имел возможность время от времени узнавать новости.       У дверей покоев беспокойно переминалась с ноги на ногу Цяо Хуэй.       — Лекари настаивают на недолгом визите, — вполголоса предупредила она, перехватив её на подходе. — Его Величество нуждается в отдыхе.       Кивнув, скорее, для того, чтобы отмахнуться, Хуа Мэй проскочила в открывшиеся двери. Нянь Байюй и Цяо Хуэй двумя тенями последовали за ней, но от входа почти не отдалялись, давая иллюзию уединения.       В нескольких шагах от императорской постели Хуа Мэй непроизвольно замедлилась, бессильно оглядывая представшее перед ней зрелище. Таньтай Цзинь был бледен — даже бледнее, чем ей помнилось, — не двигался, и о том, что он действительно не спит, говорили только полуприкрытые веки, под которыми прослеживался слегка мутный взгляд. На шуршание её одежд он отреагировал, переведя темные глаза, и устало всмотрелся в её лицо. Ничего не сказал, но Хуа Мэй и не ждала; должно быть, даже дыхание не было для него таким же простым, как всегда.       — Цзинь… — она осторожно опустилась рядом с ним, боясь ненароком потревожить. — Цзинь-эр.       Его глаза приоткрылись шире в реакции на ласковое обращение, и бледная ладонь медленно нашарила её холодные пальцы. Таньтай Цзиню пришлось сделать несколько мелких вдохов, прежде чем он уронил полушепотом:       — Сяо Хуа.       — Не напрягайся, — попросила она, чувствуя, как ком сдавливает горло. Она не плакала с церемонии, просто не могла выдавить и слезинки, но теперь ей казалось, что вот-вот разрыдается.       Хуа Мэй не смела заставить Цзиня переживать из-за её слез. Ей придется держать себя в руках, как бы трудно это ни было. Она слегка повернула голову, находя мельком брошенным взглядом Нянь Байюя.       — Что говорят лекари?       Глава Стражи теней ступил на шаг ближе.       — Госпожа, — он помолчал. — Никто не знает, чем… третья госпожа Е ранила Его Величество. Но его сердце и вены повреждены.       Это то, что Хуа Мэй знала. Знала, но не могла не спросить коротко, едва не срывающимся голосом:       — Восстановление?       Ответ последовал не сразу, и эта тягостная задержка сказала больше, чем выдавленные слова.       — …Даже если получится восстановиться…       — Сколько лет? — три. Столько обещала память, и тон Хуа Мэй был таким же безжизненным, какими обещали быть её годы, когда срок Таньтай Цзиня выйдет.       — …Год.       Её сознание запнулось, и она едва не рассмеялась — истерически, пополам с плачем. Хуа Мэй совсем забыла внести поправку в три шипа. Так… это все время, что им отмерено? Год, когда она будет сдерживать слезы и улыбаться, чтобы не волновать его сердце? Пусть даже год… но как больно будет Цзиню? Он ведь тоже станет улыбаться через силу, чтобы не печалить её.       С нисходящей спирали мыслей её выдернул Таньтай Цзинь, слабо сжавший пальцы. Он ничего не сказал, только смотрел с молчаливым пониманием — сам ведь осознавал все то же самое. И сделать с этим ничего не могли оба.       — Хуа Мэй, — негромко позвала её Цяо Хуэй, на минуту выскользнувшая из покоев и так же беззвучно вернувшаяся назад. — Лекари…       — Ясно, — рублено отозвалась Хуа Мэй, но следующие слова, обращенные к Цзиню, звучали намного мягче. — Я приду немного позже. Отдохни, не тревожься.       Её рука, так и не согревшаяся, выскользнула из его ладони.       Она ушла быстро, чтобы он не видел, как задрожали её плечи.       

***

      Каждый вдох требовал усилий, а движение казалось испытанием, но Таньтай Цзинь не желал лежать днями и ночами и заставил Нянь Байюя помочь ему привести себя в порядок. Разумеется, притворство, что ничего не произошло и не изменилось, ничему и никому бы не помогло. Он, даже если не понимал всех премудростей целителей, чувствовал свое состояние всякий раз, как вздымалась его грудная клетка. Он знал, что это значит. Год, о котором, отводя глаза, твердили неуверенные лекари, обещал быть мукой.       Но Таньтай Цзиню было все равно. Сколь бы ни было мучительно оставшееся ему время, он хотел провести его с Хуа Мэй. Пока есть возможность…       Для него решение выглядело простым, хотя причиняло боль. Однако, пусть даже перед глазами мутилось, он видел бледность Хуа Мэй, её стеклянные глаза, на дне которых ворочалось глухое отчаяние, чувствовал холод и дрожь её рук. Она не справлялась, хотя удерживала себя в руках и обуздывала рвущиеся в истерику чувства.       Таньтай Цзинь знал — если бы пострадала Хуа Мэй, если бы ей оставался лишь год, он не выдержал бы этого. Одна попытка представить такой исход переполняла его израненное сердце отрицанием и ужасом; случись подобное, он бы… наверное, он бы последовал за ней, когда пришло бы её время уходить. Он боялся, что она чувствует то же самое. Что не пожелает с ним расстаться, когда он умрет.       Единственный выход ему виделся в том, чтобы дать ей смысл продолжать жить. Оставить зацепку, которая не пустит её вслед за ним.       — Нянь Байюй. — Таньтай Цзинь сидел на краю кровати, прижимая руку над сердцем, и медленно дышал. Речь напрягала. — Созови собрание. Немедленно.       — Ваше Величество, — выражение лица главы Стражи теней выдавало, что ему больно смотреть на императора, собирающего силы по крупицам даже ради нескольких слов. — Это не может подождать? Вам нужен отдых.       — Это не отдых, — мрачно усмехнулся Таньтай Цзинь и поморщился. — Это обратный отсчет. Я не знаю, как почувствую себя через день. Неделю. Месяц. Я могу заставить себя встать сейчас. Этим нужно воспользоваться с толком.       Спорить Нянь Байюй не решился. Было видно, что он все еще не соглашался и уходить не хотел, оставляя императора в кратковременном одиночестве, но подчинился приказу.       Министрам в тронном зале пришлось ожидать появления правителя, но ропота это не вызвало. Все их шепотки были о том, каково нынешнее состояние Таньтай Цзиня, а думы — о том, кому наследовать трон. Безжалостная правда — этому месту не должно пустовать. Прозрачным выглядело то, что династия пресеклась; едва ли кто-то в действительности верил, что будет оставлен кровный наследник. Однако, если император не объявит свою волю, знатные семейства перегрызутся, пытаясь урвать кусок побольше. Что и говорить? Даже указ необязательно гарантирует порядок.       Таньтай Цзинь пришел спустя две палочки благовоний оживленных обсуждений, хотя правильнее было бы сказать, что его привел Нянь Байюй, на чью руку он опирался, пока не занял трон, напоминая присутствующим, что еще жив и у власти. Он, не скрываясь, поморщился, пока обводил взглядом выжидающие лица не решающихся снова нарушить тишину советников. Так естественно… Стоило ему ослабеть, они уже ищут ему замену.       Это не удивляло. Таков порядок вещей; империя нуждается в том, кто станет ей управлять и решать её дела. Таньтай Цзиня только немного… смешило то, как быстро он оказался в подобном положении. Правда, смех был горький.       Взглядом он выцепил Е Цинъюя и последовавшую за ним тенью Пянь Жань. После того, что сделала Е Сиу, кем бы она на самом деле ни являлась, его положение под угрозой. Начать… следовало бы с него.       — Глава Е, — глухо заговорил Таньтай Цзинь, и в зале стало тихо настолько, что треск углей в жаровне разносился совершенно отчетливо.       Е Цинъюй выступил на шаг вперед и почтительно поклонился. В последние дни вся семья жила в напряженном ожидании последствий; ему на мгновение стало даже легче от того, что не пришлось ждать выражения воли императора слишком долго.       — Ты, верно, слышал слова своей сестры, утверждавшей, что она не принадлежит к твоей семье.       — Да, Ваше Величество, — Е Цинъюй склонил голову, вспоминая незнакомое имя, названное Сиу. — У меня нет объяснений.       — Без малого год назад Е Сиу пострадала, — припомнил, сощурясь, Таньтай Цзинь. — С тех пор её нрав и поведение изменились, память также была повреждена. Но, как бы то ни было, ничего прояснить и доказать мы уже не сможем. Я вижу для семьи Е один выход из положения.       — Ваше Величество? — в это с трудом верилось. Е Цинъюй знал, что Таньтай Цзинь карал лишь за совершенные преступления, но Сиу слишком долго испытывала его терпение. Даже это знание не избавляло от сомнений в том, что император проявит милость к семье, породившей её, в очередной раз.       — Не имеет значения, было ли спутано сознание Е Сиу или же, как следовало из её слов, её место в самом деле занял другой человек. Семья Е не должна нести ответственность за поступки кого-то чужого, не чтящего её предков. Глава Е… Е Сиу виновна в покушении на жизнь императора. Это преступление влечет за собой последствия. Я даю шанс твоей семье не страдать из-за её действий — вычеркни её имя из семейного реестра.       На мгновение в Е Цинъюе всколыхнулся протест, но то был лишь миг. Большей милости ждать не приходилось; совершенное Сиу преступление могло стоить жизни всем домочадцам, и решение Таньтай Цзиня было неслыханной щедростью и высочайшим прощением за порожденную их семейством недостойную дочь. Переборов часть себя, всегда защищавшую сестер, что бы те ни натворили, он склонился в глубоком поклоне.       — Этот глава семьи Е благодарит Ваше Величество за милосердие.       Таньтай Цзинь только кратко кивнул, не заботясь, увидел генерал Е его жест или нет.       Советники же не остались безучастными.       — Ваше Величество!.. Разве же семья Е не должна понести наказание?       — Они не могут избежать кары!..       Одно упоминание "кары" заставило Таньтай Цзиня скривиться и небрежным взмахом ладони оборвать просительные восклицания. Как будто его сердце внезапно выздоровеет, если он казнит всех родственников Е Сиу.       — Почтенные министры, должно быть, забыли, что Е Бинчан была той, кто защитил меня и мою невесту от наказания Небес. Две сестры; одна попыталась отнять мою жизнь, а другая спасла. Ради верности Е Бинчан и генерала Е я не стану требовать крови их семьи.       Колебания все еще волновали собравшихся советников, но поспорить с императором не мог себе позволить ни один. С минуту или две Таньтай Цзинь восстанавливал сбившееся дыхание, чтобы иметь возможность говорить дальше, не показывая, что попытка повысить голос заставит его начать задыхаться от боли.       — Также, — осторожно понизив тон, продолжил он. — Слухи о моем ранении, надо полагать, уже распространились по дворцу, поэтому смысла скрывать тяжесть положения я не вижу. Прогнозы лекарей неутешительны. Я не знаю, сколько времени смогу править, потому… должен обозначить наследника.       Ему вновь пришлось ненадолго замолчать, на этот раз не только из-за усилий, которых требовала внятная речь. Перекрыть поднявшееся бормотание он мог, но не хотел тратить силы; к тому же, взволнованность советников была объяснима. Одно дело — строить теории, совсем другое — слышать напрямую, насколько плачевна ситуация, и принимать меры.       Спустя полпалочки благовоний министры притихли, ожидающе глядя на императора. Они, несомненно, предполагали, что он укажет на какое-либо из знатных семейств. Таньтай Цзинь мысленно усмехнулся. Пусть в нарушение традиций, но он не отдаст то, что завоевывал ради веры Хуа Мэй в него, в чьи-то непроверенные руки. Как он и говорил прежде… все, чем владеет он, принадлежит ей. И это не изменилось.       — Мой указ… — Таньтай Цзинь соединил кончики пальцев перед собой и бросил в толпу министров тяжелый взгляд. — Даровать титул императрицы Хуа Мэй. После того, как я оставлю трон, она займет мое место, пока не определит наследника или же… не выйдет замуж, и её сын положит начало следующей династии. Её имя в правлении — Шэнмин-хоу.       Мгновение тишины взорвалось гвалтом едва не поседевших от возмутительного заявления советников. Таньтай Цзинь только полуприкрыл веки, слегка отклоняясь к спинке трона. Это можно было счесть жестокостью с его стороны… К ним обоим. Он чувствовал, что Хуа Мэй осудит его решение, потому что он перекладывал на её плечи колоссальный груз ответственности. Но её сердце, он знал, не позволит отмахнуться от его последней воли. Не позволит оставить всех людей на произвол судьбы.       Для него самого было невыносимым понимать, что то, от чего он старался её оградить и дать беззаботную жизнь, все же ей придется удержать в своих руках. И тяжела, горька была мысль, что, может быть, однажды Хуа Мэй сможет пойти дальше и выйти замуж за кого-то другого.       То, что он делал, было немыслимо. Издавна трон передавался от отца к сыну или захватывался, но никогда прежде власть не была отдана в руки женщины, к тому же, все еще остававшейся в статусе невесты.       Таньтай Цзиню было глубоко безразлично их возмущение. Пусть сочтут его указ самодурством. Он — император, и такова его воля.       Это единственный раз, когда он использует власть для удовлетворения личного желания таким образом.       В лице генерала Е, хранившего молчание и не отрывавшего от него взгляда, он прочитал безмолвную поддержку. Хорошо. У Хуа Мэй будет опора — большего Таньтай Цзинь желать не осмеливался.       

***

      К указам о свадьбах Таньтай Цзинь отнесся с намного большей предупредительностью, чем к указу о наследовании. На этот раз у него не было ни желания, ни времени на то, чтобы найти удовлетворяющее все стороны решение; он позволил министрам выговориться и кратко растолковал, что не пойдет навстречу. Это могло осложнить ситуацию в будущем, но, предупреждая волнения о беспорядках, он вызвал на личную беседу Е Цинъюя — и тот дополнительно подтвердил, что не допустит покушений на власть будущей императрицы. Хотя воля императора и его сбивала с толку, он не мог не понять, почему тот так поступает.       Хуа Мэй, когда вести об указе дошли до неё, из апатии нырнула непосредственно в гнев.       Таньтай Цзинь редко видел её злость. На его глазах она чаще всего бывала мягкой, рассудительной, тепло и терпеливо улыбалась, иногда подшучивала над ним и смеялась, пряча за рукавами лицо так, что видны были только искрящиеся весельем глаза.       Ему доводилось быть свидетелем её сдержанности, когда она стала учиться держать лицо, как подобает госпоже. Однажды он увидел даже мстительность, происходящую из желания защищать дорогое сердцу. Но злость была тем чувством, которое никогда не задерживалось в ней надолго. Часто она убеждала себя успокоиться раньше, чем он замечал, что что-то вывело её из равновесия.       Однако, когда двери в его покои распахнулись, и Хуа Мэй влетела в его спальню так, что её одежды гордо реяли вслед за ней, Таньтай Цзинь даже замер, потому что впервые лично столкнулся с её искренним гневом. Он поймал себя на том, что поторопился приподняться на локтях с постели и сесть, поскольку сама идея встретиться с ней лежащим вызывала напряжение. На долю мгновения ему показалось, что она хочет закричать, но голос её зазвучал вполтона, звеняще и угрожающе прохладно:       — Шэнмин-хоу? — уточняюще поинтересовалась Хуа Мэй.       Пауза предполагала пространство для ответа, но едва Таньтай Цзинь набрал воздух и начал с попытки воззвать к ней: "Сяо…" — как оказался перебит.       — Император столь щедр.       Следовавший за Хуа Мэй и безнадежно отставший Нянь Байюй стоял за дверями, и прозвучавшая в похвале язвительная нотка заставила его отступить на шаг. Воистину, Таньтай Цзинь не ошибся с выбором невесты. Даже злились они похоже, и попадать под горячую руку не хотелось к ним обоим.       — Милости его безграничны. Эта скромная слу…       — Пожалуйста, Сяо Хуа, — вклинился Таньтай Цзинь, прикрывая глаза. Он знал, что что заслужил её негодование, но недооценил, насколько не хочет с ним сталкиваться. — Я сделал это для твоего блага.       — Моего блага? — голос Хуа Мэй взвился всего на секунду, прежде чем опасть. — Ваше Величество так печется о благе своих подданных! Мне, несомненно, стоит на коленях благодарить за заботу императора.       — Не говори так. Я не хочу…       — Ты не хочешь? А что насчет моих желаний?! Моего мнения? — её пальцы дрогнули, словно ей хотелось его встряхнуть, но усилием воли она сдержала порыв.       — Я не хочу, чтобы у тебя не осталось смысла жить!.. — повысил голос Таньтай Цзинь и закашлялся, пригибаясь к коленям. Капля крови расползлась мелкой кляксой на ткани. — Когда я уйду…       Опешив, Хуа Мэй издала нервный смешок. Этого он ждал? Думал, она последует за ним? Какой-то мерзкий голосок в подсознании напомнил, что она была недалека от подобных мыслей еще несколько страж назад… Но сейчас вспышка гнева заставила её взять себя в руки и собраться с немногими силами, которые у неё были.       Боясь сорваться и перейти на крик, она развернулась к дверям и спешно пошла к выходу, но замерла в трех шагах от порога.       К чему крики?.. Больно признавать, но опасения Цзиня не бессмысленны. Случись все наоборот, она бы тоже отчаянно искала причину, которая заставила бы его жить после её смерти. Он просто сделал все, что мог, учитывая её натуру. Зная, что она не закроет глаза на то, во что он вложил столько стараний, ради чего усердно трудился.       Его поступок — всего лишь способ задержать её на этом свете. Он судил по себе, потому и перестраховался.       Привлеченная тихим шуршанием позади, Хуа Мэй обернулась. Цзинь не смотрел на неё, но лишь потому, что силился встать, а тело, измотанное долгим собранием, подводило. Но его отчаянные попытки подняться на ноги, дрожащие руки, на которые он опирался, заставили её зажмуриться в мгновенном приступе угрызений совести. У неё была причина злиться. У него была причина вручить ей империю.       Они оба просто хотели, чтобы другой жил.       — Цзинь, — Хуа Мэй вернулась к нему, слегка надавила на плечи, останавливая. — Цзинь-эр, сядь. Прекрати себя мучить.       Его глаза слезились, когда он поднял их к её лицу, и она, сожалея о недавней резкости и сдавших нервах, успокаивающе провела ладонью по его волосам.       — …Я понимаю, почему ты так поступил, — негромко признала она. — Но пойми и ты: я сделаю все, что в моих силах, чтобы не занимать трон.       Таньтай Цзинь беспомощно нахмурился, открыл рот, собираясь, вероятно, переубеждать её, но Хуа Мэй просто добавила:       — Это значит, что я найду способ оставить этот указ неисполненным. Оставить на троне тебя.       Вздохнув, она села рядом и мягко потянула его на себя. Сколько они просидели, привалившись друг к другу, Хуа Мэй не знала, но их уединение нарушил явно уставший Нянь Байюй, которого задергала Фуя, теперь просочившаяся в приоткрытые перед ней двери. Любопытный взгляд девочки почти сразу замерцал волнением и сочувствием, стоило ей только повнимательнее рассмотреть бледного императора.       Она шустро подбежала ближе, чтобы схватить его холодные руки, лежащие на коленях.       — Гэгэ, ты болеешь?       Таньтай Цзинь нашел в себе силы только улыбнуться ей, поэтому заговорила Хуа Мэй.       — Твой гэгэ ранен, Фуя. Но я буду искать лекарство, обещаю.       — А кто его ранил?..       Этот вопрос оставил безответными их обоих, но, судя по упрямо блеснувшему взгляду малышки, ответ она собралась стрясти хоть со Стражей теней, присутствовавших на церемонии. Они все равно не могли ей ни в чем отказать, стоило только очаровательно надуть щечки.       Хуа Мэй почему-то не сомневалась, что уже к закату Фуя выяснит все, что хочет знать.       Но её появление… напомнило ей о кое-чем важном.       

***

      В последующие дни император редко покидал покои по настоянию лекарей и близких. В тронном зале впервые появилась Шэнмин-хоу, императрица-невеста, и её первая личная встреча с собранием министров походила на перетягивание каната власти.       Хуа Мэй… пришлось разозлиться.       Гнев обессиливал, но только в состоянии неудержимого стремления выцарапать кому-то наглому глаза она была готова столкнуться с таким испытанием на прочность. Для её миролюбивой натуры борьба за власть и свое право на неё являлась отнюдь не захватывающей игрой, а почти самым настоящим полем битвы. И Хуа Мэй не была уверена, смогла бы она справиться, если бы за ширмой поблизости от неё не заседала понимающая женская компания из Е Бинчан, Пянь Жань и Цяо Хуэй, недалеко от трона не стоял недвижимым суровым монолитом генерал Е, а рядом с ней — Нянь Байюй, роняющий тяжелый взгляд на каждого осмелившегося открыть рот.       Смутно Хуа Мэй подозревала, что и ей следовало отгородиться от мужского собрания ширмой. Но она совершенно не наскребла в себе сил бороться с их скептическими настроениями одним голосом и очертаниями силуэта, предпочтя в пику обычаям встречу лицом к лицу. Это давило на неё, но также — ох уж эти правила, запрещающие прямо смотреть на женщину императора, впервые пригодились! — давило и на советников. Невозможность постоянно сверлить её презрительно-осуждающими взглядами не позволяла министрам так же эффективно продавливать свои мнения, а вот ей ничто — ни порядки, ни совесть — не мешало буравить их глазами.       Вспышка гнева ничем не помогла бы, и ей приходилось поддерживать его медленно тлеющим, чтобы хватало на подстегивание себя, но сознание при этом оставалось ясным и достаточно холодным. Хуа Мэй в первую встречу смогла удержаться, упирая на волю императора, но отчетливо понимала, что без собственного авторитета, завоевать который в этом обществе для женщины из разряда невозможного, продолжать так долго не сможет.       Чего только стоили эти снисходительно-небрежные перешептывания, когда ей довелось столкнуться с прошениями и докладами. Её попытка в самом деле держать с министрами совет привела только к их упорному давлению и убеждениям, как стоит решить тот или иной вопрос, и хотя необходимых знаний ей не хватало, чутье абсолютно уверенно вещало о том, что не один советник таким образом стелил соломку собственным интересам. Впервые Хуа Мэй так хорошо понимала ношу Таньтай Цзиня.       Принятие же самостоятельных решений было палкой о двух концах. В равной степени могли начаться возмущения, что она безграмотная простолюдинка из деревни, напрасно силящаяся думать в масштабах империи, что её решения оскорбят толпу аристократов или — вишенка на торте — что она подгребает под себя власть при живом императоре.       Хуа Мэй хотелось плюнуть в тех, кто завуалированно высказывал намеки на это, но приходилось держать себя в руках и сохранять лицо.       Так прошли три недели.       В свободное время Е Бинчан наставляла её, разбирая допущенные ошибки в общении с обидчивыми министрами, и с каждым днем выходило все лучше — Хуа Мэй была крайне мотивирована не допускать повторения оплошностей. Советники медленно успокаивались — все равно были недовольны, но, по крайней мере, начали слушать и говорить по делу, а не только возмущаться попранию обычаев. Поддержка семьи Е (точнее, тех её членов, что были приближены ко двору) ободряла и прикрывала тыл. С этим можно было справиться.       Однако продолжаться так долго не могло. Хотя Хуа Мэй быстро привыкла думать на перспективу и будущее смутно обещало, что еще через полгода-год ей удастся утвердить свое положение прочнее, тем более, усилиями Цзиня войско и простой люд были к ней расположены, она также не забывала и о проблемах… более глобальных, чем дела империи.       Время шло, и, насколько ей подсказывала память, до падения барьера Бездны его оставалось ничтожно мало.       Лишенный сущности и раненый, Таньтай Цзинь неотвратимо умирал, но то, что более он не мог возродиться богом демонов, не отводило от людей другой угрозы — Хуа Мэй постоянно держала в голове, что вслед за падением барьера Бездну покинут высшие демоны, крайне заинтересованные в поисках своего господина. И их появление, в первую очередь, угрожало племени Июэ… Ни как замена правителю империи, ни как близкий Цзиню человек она не могла допустить, чтобы с его родным племенем что-то случилось. И это оставляло её перед ворохом неразрешимых вопросов и проблем.       Её осведомленность все еще любому показалась бы, по меньшей мере, странной, а то и подозрительной, и хуже было только то, что временами она работала еще и против Хуа Мэй — одна лишь её наивная убежденность насчет давнего кошмара Таньтай Цзиня обошлась дорогой ценой. Проверять, насколько соответствуют реальному положению дел прочие зацепки, оставшиеся в памяти, она не решалась, потому должна была тщательно обдумывать каждый свой шаг.       И пока выходило, что на своем нынешнем месте при всей власти, вложенной в её руки, она… в тупике и беспомощна.       Одеяние императрицы казалось тяжелым. Его вес утомлял.       Тронный зал был пуст, но Хуа Мэй не уходила, замерев в прострации, зависнув в тишине и только наблюдая за кружащими пылинками в полосах света. Она чувствовала себя такой же пылинкой, увлекаемой потоками воздуха и невластной изменить свой путь.       — …Госпожа, — появление Нянь Байюя осталось незамеченным, и она не вздрогнула, наверное, только потому, что не было сил, и едва ощутимо оживилась лишь от мысли, что, может быть, она понадобилась Цзиню. Она не думала, что без веской причины сможет собраться с духом и покинуть зал.       — Его Величество?..       Глава Стражи теней качнул головой, и робкий порыв встать оказался задушен в зародыше.       — Есть человек, который просит вашей аудиенции.       Хуа Мэй теперь понимала смысл повелительных знаков рукой. Просто правитель слишком устает давать вербальные разрешения — по крайней мере, так это ощущалось для неё в нынешних обстоятельствах.       Нянь Байюй вышел из зала, и вскоре двери вновь открылись, пропуская знакомое лицо, почтившее её уважительным поклоном.       — Советник Пан, — приглушенно поприветствовала Хуа Мэй, припомнив, какое место он занимал раньше.       Пан Ичжи распрямился и улыбнулся с оттенком самоиронии.       — Шэн пал, Ваше Величество, и теперь един с Цзин. Более я не советник. Как ученик клана Сяояо, я прибыл выразить почтение Шэнмин-хоу.       "Выразил. Что дальше?" — хотелось спросить Хуа Мэй, но она выдержала паузу, уже освоившаяся с тем, что её многозначительное молчание подстегивает визитеров заполнять тишину продолжением своей мысли. Пока она не видела объективных причин для этой аудиенции, потому что банальная вежливость таковой не считалась.       — Небесная Кара над столицей Цзин не осталась незамеченной кланами бессмертных, — перешел к делу Пан Ичжи, верно истолковав повисшую тишину. — Поскольку я провел некоторое время при дворе Шэн, я настоял, чтобы выяснить детали дела послали меня. Я надеюсь, Шэнмин-хоу прольет свет на произошедшее. Над дворцом все еще ощущается отравленная силой убиенных ци.       Хуа Мэй полуприкрыла веки, на мгновение захваченная холодом того дня.       — Кроме того… — Пан Ичжи наблюдал за её реакцией едва ли не внимательнее, чем она его слушала. — Его Величество проявил милость, не потребовав жизни моего друга, хотя имел на то право и основание. Я намерен отплатить за его доброту.       Это уже звучало как что-то, что заслуживало пристального рассмотрения со стороны Хуа Мэй. Она обозначила свою заинтересованность только тем, что слегка наклонилась вперед, но в уме уже прикидывала, как половчее воспользоваться этим предложением, чтобы не светить собственными знаниями, которым неоткуда было у неё взяться.       Цель прибытия Пан Ичжи была удовлетворена — Хуа Мэй вкратце изложила события сорванной свадьбы. Сухость её речи легко списывалась на усталость и нежелание лишний раз бередить неприятные воспоминания, и за ней не было слышно вкрадчивого интереса к тому, чем мог бы "отплатить за доброту" бывший советник принца Шэн. Она избегала четких определений и не забывала оговариваться о "странном", "необъяснимом" — словом, допускала все те эпитеты, которыми могла бы описывать произошедшее несведущая в делах совершенствующихся простая смертная.       На удивление, подобная предупредительность в речи давалась Хуа Мэй не так сложно, как она ожидала поначалу. Когда ей пришлось столкнуться с необходимостью взвешивать каждое слово, это недолго вызывало напряжение — она с неким озарением осознала, что научилась недоговаривать уже давно. В памяти разом всплыли все случаи, когда ситуация требовала от неё объяснить её действия, упреждающие непредсказуемые неприятности, и она манипулировала правдой уже в то время. Было неожиданно понять это спустя столько времени.       Её обмолвки, тем не менее, были достаточно прозрачными для того, чтобы в представлении Пан Ичжи сложилась вполне исчерпывающая картина. Хуа Мэй ловила каждую смену выражения его лица, решая для себя важнейший вопрос — подпустить его к Таньтай Цзиню или оградить последнего от этой встречи любой ценой.       Хуа Мэй была в отчаянии.       Это означало, что ей глубоко плевать на то, что обычная смертная ничего не может против совершенствующегося, и если придется, она загородит двери собой, повиснет на нем или рухнет под ноги, чтобы он споткнулся. Быть небрежно отброшенной в сторону для неё представлялось бесконечно лучше, чем добровольно отойти в сторону и ничего не делать, чтобы помешать расправе.       Её звериная бдительность, как у кошки, защищающей котенка, не укрылась от Пан Ичжи.       От сложившейся ситуации он всерьез опасался преждевременно поседеть. Хотя он не получал четких ответов, знал об артефактах и истории достаточно — несмотря на легкий характер и внешний вид рассеянного чудака, советником к императорскому двору его отправили не просто так. Пан Ичжи просто слишком любил узнавать новое и путешествовать, безвылазное сидение на горе казалось ему чересчур скучным. Так и вышло, что он часто покидал её с исследовательскими целями.       И что может быть более важным и интересным для совершенствующегося, чем раскопки правдивых и выдуманных баек о зарождении его школы, сведения о техниках и артефактах и — конечно же — замшелая история о битве богов и демонов? Возвращения бога демонов из старых сказок боялись все. Люди — суеверно, бессмертные — как те, кому придется столкнуться с высшим злом вместо оставивших три мира божеств.       Сяо Линь вкратце рассказывал ему о пережитом в Бренной жизни. Сан Ю, чье место он занял, не был свидетелем ключевых событий, но Пан Ичжи даже по небольшим зацепкам определил примерный период жизни принца водного племени реки Мохэ и соотнес его со своими знаниями. Вкупе с его догадками… картина выходила такая, что вызывала содрогание.       В их первую встречу в поместье Е Таньтай Цзинь не вызвал у него никаких подозрений, однако первые сомнения зародились на дне реки Мохэ. Новоявленный император Цзин так целеустремленно желал обратить древнего дракона демоном, что вошел в его сон без тени сомнений. Тогда самым важным было предотвратить такой исход, и Пан Ичжи не слишком задумывался над подоплекой происходящего. Неуправляемый демон-дракон — кому нужна такая головная боль, а, главное, зачем? Но разведчики вполне четко проясняли, с какой целью Таньтай Цзинь разыскивал демонов — поглощение эликсиров. Пан Ичжи, разумеется, знал о демоническом совершенствовании, но это было и близко не то же самое. Для человека поглотить ци демона было в скорой перспективе смертельно опасно, однако Таньтай Цзинь становился только сильнее и здоровее.       Это просто не имело смысла.       А сейчас Пан Ичжи слушал рассказ, от которого по спине бежал холодок. Потому что мало-помалу все, чего он раньше категорически не понимал, постепенно тот самый смысл обретало.       В упомянутом артефакте легко узнавался Сгинувший Нефрит, известный своим губительным воздействием на временных владельцев, а также — исходя из изысканий в недрах библиотеки Сяояо — навлекший Небесную Кару на свою создательницу, истребившую племя бессмертных и закалившую их сущности в демоническом пламени. Если Пан Ичжи верно толковал услышанное от Сяо Линя, то Е Сиу, использовавшая Нефрит, почерпнула знания о нем из жизни самой древней демоницы. Оставался вопрос: что заставило её настолько отчаяться, чтобы добровольно навлечь на себя Небесную Кару?       Он не поверит, что дело в одной только ненависти и желании убить императора. Для этого не нужно прибегать к такой гибельной мощи.       И кусочки мозаики стали складываться в общую картину. Ведь даже если убийство было конечной целью, оно шло во вторую очередь и сорвалось лишь благодаря — как же иронично! — последнему подарку Сяо Линя своей бывшей наложнице.       Императрица Шэнмин передала последние слова Е Сиу, предназначавшиеся Таньтай Цзиню, полностью. И в её сосредоточенно-напряженном взгляде Пан Ичжи видел ловушку, готовую захлопнуть створки — даже если они бумажные и не причинят ему вреда, ощущение было холодящим.       Любой уважающий себя бессмертный, услышав такое, счел бы своим долгом поскорее добить бога демонов, смертного и, что самое важное, обезвреженного. Просто на всякий случай, чтобы избавиться даже от надуманных рисков и спать спокойно. Но Пан Ичжи лишь ощутил, как его затопило сочувствием.       Девушка перед ним — всего лишь хрупкая смертная. Мановения ладони и небольшого приложения ци хватит, чтобы отбросить её с дороги, и это уже может повредить ей. Но эта хрупкая смертная — любящая, до слез осознающая свою уязвимость, отчаявшаяся… и облаченная в одежды императрицы. Неготовая к весу этой ноши, но упрямо держащая её. Её лицо бледное и уставшее, но в глазах непримиримо тлеет искра — почти безумное стремление, нужда защищать свое сердце, заключенное в другом человеке.       Пусть даже это бог демонов.       А память всколыхнула все сомнения и мысли, которые Пан Ичжи усердно отгонял, пока наблюдал за укреплением правления Таньтай Цзиня и невольно сравнивал его с Сяо Линем. Здесь, в этой точке пространства и времени, ему надлежало сделать решающий в своей сути выбор — шанса избежать его не оставляли темные глаза императрицы, загнавшей его в бумажную ловушку. И разорвать эту ловушку означало взять на совесть нападение на смертную. Ведь она себя не пожалеет, стоя на защите своего выбора.       Пан Ичжи вздохнул и решил положиться на судьбу.       Предсказания не лгали.       

***

      В императорских покоях было не протолкнуться. Картина по-злому ироничная — среди присутствующих людей затесалась и демоница, и совершенствующийся. Пан Ичжи, конечно, также был человеком, но шел по пути, ведущему к бессмертию, поэтому допустил вольность в оценке. Не говоря уже о том, кем по сути своей являлся тот, у чьей постели все столпились…       Таньтай Цзинь, едва количество гостей превысило троих, с усилием устроился полусидя, опершись спиной на подложенные подушки. И даже так ему не удавалось полностью отделаться от ощущения, что все собрались у его смертного одра в ожидании его последнего вздоха.       На самом же деле у собрания был практический толк. И оно, наверное, прошло бы в тронном зале, если бы император был в состоянии устроить совет, но приходилось мириться с положением вещей, каким оно являлось.       Обстановка не ощущалась накаленной, но некоторое напряжение в воздухе чувствовалось — в особенности, в молчаливом обмене взглядами Пан Ичжи и Пянь Жань, присевшей рядом с Таньтай Цзинем в изголовье кровати. Казалось, она следит за каждым жестом совершенствующегося и бдит, чтобы тот не смог навредить хозяину покоев. Лисица давно задавалась вопросом о странностях императора, но не слишком стремилась докопаться до истины; однако, как выяснилось из слов Е Сиу, ответ лежал почти на поверхности. Просто за десять тысяч лет после падения бога демонов все привыкли верить в его существование с пренебрежительной отмашкой. Легенда же, откуда ему взяться?.. Пянь Жань взволнованно шевелила хвостами от того, что рождение нового бога демонов выпало на её века. В Бездне только на его возвращение и уповали.       Хуа Мэй также исполняла роль заслона — скорее, символического — и сидела рядом с Цзинем, незаметно сжимая его ладонь под прикрытием складок покрывала. Она была сосредоточена на наблюдении за всеми присутствующими, и кроме того, обдумывала, как вести грядущее обсуждение в нужную ей сторону. Цяо Хуэй, что утешало её, держалась поблизости на периферии поля зрения. Ощущение безмолвной поддержки согревало.       Оглядывая притихших людей, Хуа Мэй полагала, что Е Цинъюй, возможно, будет рассчитывать на объяснения своему присутствию, но генерал молча сложил руки на груди и терпеливо ждал. Он казался островком спокойствия и собранности в этих покоях. Похожую функцию на себя взяла и Е Бинчан, неторопливо огибавшая пришедших, пока зажигала погасшие от поднятых потоков воздуха свечи и шевелила угли в жаровне. В покоях было очень тепло, но руки Таньтай Цзиня все еще были холодны.       Дело оставалось за Нянь Байюем, но тот, отреагировав на приглушенный доклад одного из Стражей теней, ненадолго вышел и теперь заглядывал с несколько озадаченным выражением лица:       — Ваше Величество… Пришла Верховная жрица.       Таньтай Цзинь слегка нахмурился и наклонил к нему голову. Чего ради Лань Ань навещать его?..       — Фуя, — вполголоса вспомнила Хуа Мэй. — Должно быть, она что-то узнала и поделилась с матерью. Ей есть, что сказать?       Нянь Байюй выглядел неуверенным.       — Она сказала только, что должна кое-что уточнить. Пусть она не может вернуться в племя Июэ, как Верховной жрице ей многое известно.       — …Впусти, — выдохнул Таньтай Цзинь. Если Лань Ань что-то знает или может подсказать, он не преминет выслушать любой совет, чтобы продлить свою жизнь. Чтобы свет в глазах Хуа Мэй горел как можно дольше.       Спустя минуту за неспешно вплывшей в покои Верховной жрицей Июэ двери закрылись окончательно, и Нянь Байюй встал у них безмолвным внимательным стражем. Лань Ань выглядела бы безмятежной, если бы внутреннее волнение не выдавали сцепленные перед ней ладони и легкая напряженность в уголках глаз.       — Мы можем начать, — проронила Хуа Мэй, еще раз обежав взглядом всех, кто так или иначе имел отношение к минувшим событиям или был вовлечен как-то иначе. Не будь ситуация столь плачевной, она бы даже посмеялась над этим сборищем с серьезными лицами.       — Начните с объяснений, что вас всех сюда привело, — голос Таньтай Цзиня был ровным, он уже освоился с речью, несмотря на болезненность, но в тоне звучало почти не замаскированное усталое раздражение. Его можно было понять — не каждый день в личные покои вламывается такая толпа и нависает над душой. Хуа Мэй утешительно сжала его ладонь.       — Это связано с тем, что сказала тебе… Е Сиу, — пояснила она. — Насколько я понимаю, Пан Ичжи имеет представление об этом.       Ученик Сяояо выглядел так, словно она пнула каштан из огня прямо ему в руки.       — Это действительно так, — подтвердил он, поймав множество вопросительных взглядов. — Третья госпожа Е назвала Ваше Величество богом демонов. Сейчас он, скорее, легенда… Но у любой легенды есть основание.       Таньтай Цзинь, помедлив, кивнул. Это основание он увидел и прочувствовал, проживая жизнь Мин Е. Теперь, вспомнив об этом и сопоставив с услышанным, он впервые свел воедино голос бога демонов из прошлого и тот голос, что с детства толкал его во мрак.       — …Но я не до конца уверен в том, что она сделала, — договорил Пан Ичжи и коротко глянул на Хуа Мэй. Она усилием воли сохранила печально-задумчивое выражение лица — каштан вернулся к ней.       — Она упомянула уничтожение… злой сущности, — "припомнила" она. — До церемонии Е Сиу говорила, что способ сделать это ей подсказал… Цзи Цзэ.       Хуа Мэй намеренно запнулась на имени, словно оно недостаточно хорошо ей знакомо, но Таньтай Цзинь и Пан Ичжи навострили уши.       — Речь шла о трех ключах, — затем она коротко пересказала последовательность "сон-слеза-нить". Это прояснило для Таньтай Цзиня её слова на сорванной свадьбе, а остальным обрисовало детали произошедшего.       — …Это объясняет совершенное ей, но почему ты сказала, что она забрала шипы у тебя? — чего-чего, а внимания к деталям у императора было не отнять. Хуа Мэй собралась ответить, но её опередил захваченный размышлениями Пан Ичжи.       — Возможно, третья госпожа Е ошиблась с определением ключей? Слова Цзи Цзэ можно истолковать неоднозначно. Я не возьмусь утверждать с уверенностью, но не могла ли она посчитать первым ключом Бренную жизнь? Это вполне подходит под описание. Дракон ведь застрял между светом и тьмой.       — Мин Е, — указал Таньтай Цзинь, уловивший суть идеи. — Не я.       — Тогда речь о другом сне, — Пан Ичжи, казалось, нашел увлекательную загадку. — Но это… Люди же постоянно видят сны! Так любой назвать ключом можно.       — Но я никогда не видел снов, — обезоруживающе честно сказал Таньтай Цзинь. — Мой первый в жизни сон на меня навела демоница, которую ты выслеживал в Шэн. С тех пор их не было… Только однажды мне снился кошмар, но, думаю, это было не то.       На лице ученика Сяояо промелькнуло внезапное сочувствие.       — Совсем… не видел? — вырвалось у него, будто сама идея вызвала у него грусть. — Что вместо них?..       — Со мной разговаривал голос, — Таньтай Цзинь перебрал пальцами складки покрывала, глядя куда-то в пространство. На его слова отреагировала Е Бинчан, подняв голову и задумчиво прищурясь. Хуа Мэй вспомнила, что прежний бог демонов однажды говорил с ней, сразу после Бренной жизни, стараясь посеять в ней сомнения. — Он приходил, когда было хуже всего. Разжигал обиду, ненависть. Говорил, что я обречен на страдания. Сказал… "Когда твоя боль достигнет пика, когда твоя жизнь подойдет к концу, я приду и приму твое подношение". Теперь я знаю, кто он. Слышал его голос в Бренной жизни.       — Звучит нехорошо, — констатировал Пан Ичжи вполголоса, будто отмечал для себя. — Но очень многое объясняет.       — Например? — хмуро уточнил Е Цинъюй. Обучаясь в Сяояо, он, разумеется, слышал о предмете обсуждения, но пока все это с трудом укладывалось в существующую реальность и выглядело правдивым только потому, что опровергнуть было нечем — находились только подтверждения.       — О, я имею в виду, как происходит становление бога демонов! — отозвался Пан Ичжи, но быстро умерил воодушевление, вспомнив, что они не теоретическое исследование проводят. — Однако… не то, как и зачем искала эти сведения третья госпожа Е.       — Она назвалась Ли Сусу из клана Хэнъян, — отстраненно напомнил Таньтай Цзинь.       — Древний клан, — негромко согласился совершенствующийся. — Существует еще со времен битвы богов и демонов, стоит на вершине среди прочих кланов. Если кто и вел бы бессмертных на борьбу с богом демонов, то это были бы они.       — Что подводит нас к вопросу, — Пянь Жань сверлила Пан Ичжи таким подозрительным взглядом, что ему стало не по себе. — Какие интересы преследует господин Пан. Я лисица родом из Пустынной Бездны, байки о возрождении бога демонов — это то, на чем я росла. Хуа Мэй любит Таньтай Цзиня. Е Бинчан… — она помолчала, поморщилась, но признала: — Также заинтересованное лицо. Е Цинъюй при таком раскладе — член семьи. Цяо Хуэй тоже, и Нянь Байюй последует за Его Величеством, кем бы тот ни был и куда бы ни пошел. При всем уважении, — которого в её тоне не звучало, — я задаюсь вопросом, каковы намерения господина совершенствующегося и к чему показное дружелюбие, если другая праведница жизни не пожалела, чтобы прикончить Таньтай Цзиня.       В повисшем молчании указанный вопрос встал ребром. Пянь Жань говорила прямолинейно, и высказанное ей было тем, что подспудно интересовало каждого, кто был близок Таньтай Цзиню.       — …Предсказания не лгут, — туманно ответил Пан Ичжи, теряя часть беззаботности. — Это правда, что бессмертные боятся возвращения бога демонов и на многое пойдут, чтобы этого не допустить. Я же доверюсь судьбе. И тому, что вижу.       — И что же ты видишь? — лисица все еще недоверчиво щурилась.       — Свет, — просто ответил он. — Надежду. Я вижу жизнь там, где прошел хаос, и любовь — где сеяли только ненависть. Для идущего по пути бессмертия я слишком приземлен… Можете считать меня хоть чудаком, который поставит на то, во что его собратья не поверят, и даст шанс тому, что они априори посчитают безнадежным. Огонь способен разрушать. Но, знаете ли, из-под пепла однажды пробиваются новые ростки. Главное, не затоптать их, оставив навек выжженную пустыню.       Пан Ичжи подбросил на ладони монеты, которые обычно использовал для гадания. Их звон поставил точку в его ответе.       Хуа Мэй полуприкрыла веки. Довериться Пан Ичжи было для неё шагом наугад, почти прыжком веры, но иного пути она не видела. Иногда добиться желанной цели можно только рискнув. Ей оставалось лишь надеяться, что этот риск себя оправдает, и упорно продолжать двигаться дальше.       И двигать беседу в нужном русле.       — Думаю, я верно понимаю, что способ уничтожения злой сущности не написан на отдельном свитке в библиотеке каждого клана бессмертных. Е Сиу, кем бы она ни была, должна была выяснить это самостоятельно, и она сослалась на Цзи Цзэ, — Хуа Мэй сделала вид, что задумалась. — Но это… не имеет смысла. Ты рассказывал, — она взглянула на Таньтай Цзиня. — Что он пал во время битвы богов и демонов.       Вспомните кто-нибудь о барьере!.. Как же на руку ей оказалось то, что она однажды попросила императора поделиться пережитым в Бренной жизни.       — Это так, но… — перед внутренним взором Таньтай Цзиня замелькали картины, которым был свидетелем Мин Е. — Он запечатал Бездну, использовав свою сущность. С тех пор демонов сдерживает барьер.       — Старые демоны говорили, — протянула Пянь Жань. — Что с Хранителем Бездны можно поговорить. Правда, не каждому он отвечает. Демонам — так и вовсе лишь в случае, если был с ними знаком. Неловко признавать, но Е Сиу в Бездну привела я, когда она настырно выспрашивала, куда сбежал из поместья Е Таньтай Цзинь. Должно быть, тогда она все выяснила.       Цяо Хуэй пошевелилась, наверное, впервые с начала разговора и сделала пару шагов вглубь комнаты. Как наименее сведущая в делах демонов и бессмертных, она понимала не все из услышанного, и некоторые вещи резали ей слух. Бездной простые смертные пугали непослушных детей, и слышать о ней, как о реальном месте, для неё было несколько странно.       — Барьер сдерживает только демонов? Человек может войти и выйти? — и в чем тогда был смысл страшных сказок?..       — Войти — да, — фыркнула Пянь Жань. — Выйти — если убежит от голодных низших демонов. Хранитель обычно прокладывал людям путь, отгораживая от бесов. Барьер в его власти.       — Ненадолго, — Пан Ичжи нахмурился. — Вернувшись в клан, я поговорил с наставниками… В последнее время часто приходится посылать учеников на зачистку территорий вокруг Бездны.       Лисица небрежно повела плечом.       — Барьер давно трещит по швам. Достаточно для того, чтобы мог пробиться сильный демон, пусть и не без потерь, — она красноречиво указала на себя. — Посмотрим, справятся ли ученики, когда силы Хранителя иссякнут.       Хуа Мэй прослезилась бы от признательности, если бы могла себе это позволить. Пянь Жань сказала именно то, что нужно.       — То есть, — медленно, будто постепенно приходя к этому выводу, проговорила она. — Барьер на грани разрушения? Если через него уже могут пройти могущественные демоны, не значит ли это, что вырвутся… и те, с кем сражались божества в битве богов и демонов?       С минуту слышалось только потрескивание угля в жаровне. Пан Ичжи задумчиво перебрал монеты в ладони.       — Высшие демоны? Не исключаю. — Он хмыкнул слегка скептически. — Верные богу демонов, его преданные слуги. Иронично, что в человеческих легендах они выглядят более реальными фигурами, чем их господин. Впрочем, неудивительно — они несли его волю, и он все делал их руками.       — Их не было видно со времен падения, — Пянь Жань воскресила в памяти темные лабиринты Бездны. — Но не думаю, что они погибли. К Хранителю тоже пробраться непросто — откуда знать, как он манипулировал барьером? Они вполне могут быть живы, здоровы и очень злы.       Таньтай Цзинь нахмурился и подался вперед, садясь прямее.       — Если людям в ближайших к Бездне поселениях грозит беда…       Пянь Жань фыркнула:       — Беда грозит тебе. Их господин пал, и поверь, мало чего они захотят больше, чем отыграться, найдя и воспитав себе нового темного владыку. Хотя у меня нет уверенности в том, как им тебя отыскать, учитывая… обстоятельства.       Таньтай Цзинь, поворачиваясь к ней корпусом, дернулся слишком резко и согнулся пополам в приступе кашля. Пянь Жань, сидевшая почти плечом к плечу с ним, инстинктивно потянулась поддержать его и помочь выпрямиться, но с кашлем отошло несколько капель крови — и одна из них упала на тыльную сторону её ладони.       Лисица зашипела, невольно подскочив на месте, и поспешно стерла кровь подолом платья, не заботясь о поиске хотя бы платка. Тронувшая её кожу бледность и выступившая на лбу испарина свидетельствовали, самое меньшее, о боли, но Хуа Мэй, в волнении привставшая с кровати, не исключала возможности отравления.       — Пянь Жань! — Е Цинъюй встревоженно шагнул к ней, но она вяло помахала ладонью, останавливая его.       — Ничего… — пробормотала лисица. — Скоро пройдет.       Таньтай Цзинь, как только кашель перестал его мучить, распрямился и теперь смотрел на неё со смесью беспокойства и вины. В памяти отзывалась их первая встреча — тогда Пянь Жань пыталась ранить его когтями, но, соприкоснувшись с его кровью, отпрянула.       — Надо же, — лисица медленно села обратно, потирая пострадавшую руку. — С сущностью или без неё, твоя кровь все еще ядовита для демонов.       Пан Ичжи вдруг пощелкал пальцами, словно вспомнил о чем-то важном или обнаружил что-то интересное.       — У смертных много страшных сказок о боге демонов, но все они в значительной мере плоды фантазии. В библиотеках кланов мало достоверных сведений о нем. В основном, упоминаются три его артефакта, природа сущности…       — То есть, ничего нового, — закатила глаза Пянь Жань, но тот сделал вид, что не услышал её скептицизма.       — Бог демонов возрождается из человека со злой сущностью, так называемого зародыша зла. Я и не знал, что его кровь — отрава для демонов… Должно быть, это форма защиты, чтобы человек не погиб от рук демона прежде, чем энергия обиды в нем достигнет апогея, а затем и инструмент власти. Впрочем, не так важно. Я подумал, что это интересно — сущность уничтожена, но Таньтай Цзинь не перестал быть зародышем зла.       Е Цинъюй, на протяжении всей его речи хмуривший брови, сосредоточенно взглянул на него:       — По-твоему, её можно… восстановить?       — Технически?.. — Пан Ичжи растерялся. — Не представляю. Даже если такое возможно, боюсь, у него нет на это времени.       Его слова погрузили покои в гробовую тишину. Хуа Мэй заставила себя медленно вдохнуть и выдохнуть, справляясь с безжалостностью правды.       — Даже если так, — глухо заговорила она. — Это не избавляет нас от грядущей угрозы в виде высших демонов. Конечно, их поиски могут быть долгими… но во что это может вылиться для мест, где они побывают?       Пан Ичжи развел руками.       — Мы же не знаем, где они появятся!..       — Знаем, — впервые со своего прибытия заговорила Лань Ань, привлекая к себе всеобщее внимание. — Ваше Величество, это то, о чем я хотела предупредить, убедившись, что мои догадки верны и дело действительно затрагивает бога демонов. Небесная Кара уже многое дала понять… но теперь я вижу, что должна сказать. Прежде мне это не было известно, но, заняв место Верховной жрицы, я узнала несколько тщательно оберегаемых тайн племени Июэ. Одна из них — договор с богом демонов.       Снова стало тихо, но на этот раз по совершенно другой причине. Нянь Байюй шагнул вперед, выглядя потрясенным.       — Жрица…       Она покачала головой.       — Об этом знают единицы в племени. Незадолго до битвы богов и демонов старейшины Июэ заключили с ним договор. Племя искало безопасности… И оно избежало гибели, обещав богу демонов, что зародыш зла будет рожден среди Июэ. Я подумать не могла, что это вы, Ваше Величество, когда узнала об этом. Впервые заподозрила, когда выяснила, что вам нужно поглощать демоническую ци для усиления.       — Вот как? — голос Таньтай Цзиня был бесцветным. Хуа Мэй снова нашла и сжала его руку. Хоть это и было тем, что она знала… она догадывалась, какие чувства могло вызвать это откровение у него. Быть обещанным кому-то за десять тысяч лет до рождения… Это кого угодно заставило бы почувствовать себя преданным.       — Выходит, высшие демоны придут в племя Июэ в поисках зародыша зла? — спросила она, стараясь поскорее вывести разговор на другую тему.       Лань Ань согласно склонила голову, выглядя удрученной этим закономерным следствием древнего договора.       — Что произойдет с племенем, когда они его не найдут? — осторожно уточнила Хуа Мэй.       — …Нужно увести их, — выражение лица Нянь Байюя было болезненным.       — Куда? Во всем мире живых нет места, где они укрылись бы от высших демонов, — Пан Ичжи раздосадованно скрестил руки на груди.       Был в его словах тайный смысл или нет, сказать с уверенностью нельзя было, но Нянь Байюй слегка просветлел и бросил на Верховную жрицу пытливый взгляд.       — А в мире мертвых?..       По лицам большинства Хуа Мэй читала сомнения в его ясном рассудке, но это было именно то, о чем она думала с тех пор, как Фуя навестила раненого гэгэ. Способ спрятать племя Июэ и Таньтай Цзиня от высших демонов. Надежно и… надолго.       — Берег реки Жо? — приглушенно уточнила Лань Ань. Её глаза были прищурены, словно она уже оценивала идею на выполнимость. — Но кто-то должен контролировать ритуал…       Замешательство жрицы отразилось в чертах лица, но спустя всего несколько секунд оно разгладилось в смиренном принятии.       — Это выход, — твердо произнесла она. — Во власти старейшин племени и Верховной жрицы открыть врата на берег реки Жо.       — Реки мертвых?! — замахал руками Пан Ичжи, ошеломленный её словами, как и остальные. Просто он первый обрел дар речи. — Это же… смерти подобно!       — Нет, если не касаться её вод, — заметила Лань Ань так буднично, словно не собиралась послать все свое племя на границу миров живых и мертвых. — Чтобы этого не допустить, достаточно наложить чары сна. Впрочем, это означает, что на другой стороне также потребуется наблюдатель, который проследит, чтобы чары удержались. Он будет единственным, кому придется бороться с наваждением.       — Это все равно… — ученик Сяояо не мог подобрать слов.       — Это способ выжить, — коротко припечатала до этого момента хранившая молчание Е Бинчан. Её взгляд был колким; казалось, она смотрит на него слегка свысока, словно ему никогда не доводилось бороться за выживание.       — Берег реки Жо вне времени и пространства, — пояснила Лань Ань. — Чары не должны спасть до того, как все будут возвращены обратно. Наблюдатель нужен на случай непредвиденных обстоятельств. Я останусь с этой стороны, чтобы провести ритуал.       — С позволения жрицы… — Нянь Байюй сжимал и разжимал кулаки, взвешивая свои слова. — Я также останусь здесь. Я хочу… надеюсь найти способ сохранить жизнь Его Величеству.       Когда Хуа Мэй перевела на него печальный, но твердый взгляд, Таньтай Цзинь невольно задержал дыхание. Его глаза едва заметно расширились от внезапного осознания её невысказанного желания.       — Цзинь-эр…       — Нет, — мотнул он головой, не желая слушать. — Нет, я обещал, что не оставлю тебя!..       — Ты не оставишь. — Хуа Мэй решительно выпрямила спину. Все, кто стоял рядом, замерли, потому что… именно сейчас в её стати яснее всего читалась воля императрицы. — Ты навсегда в моем сердце, Цзинь-эр. Но я хочу, чтобы ты был не только в нем, но и рядом со мной — много-много лет, а так не будет, если ты не уйдешь с племенем Июэ. Чем удовлетворить желание не расставаться сейчас и потерять тебя, я предпочту отпустить тебя и найти способ все исправить, чтобы обрести тебя на многие годы. Берег реки Жо вне времени. Там ты будешь жить, как долго бы ни продлилось твое пребывание у вод реки мертвых. Ты просто уснешь… а я дождусь тебя на этой стороне. И буду ждать с решением.       Уголки глаз Таньтай Цзиня покраснели, а на ресницах собрались так и не сорвавшиеся соленые капли. Он сжимал её руку так, словно висел над пропастью и она была единственной его поддержкой.       — …Я буду наблюдателем, — заставил себя выговорить он сдавленным голосом. — Я тоже буду ждать, Сяо Хуа. Мы оба…       Его голос сорвался, и он зажмурился. Хуа Мэй не имела слов утешения — ком в горле надежно запер их — и только накрыла их сцепленные пальцы свободной ладонью.       Это был единственный способ для них выиграть время.       В глазах Лань Ань читалось сожаление, когда она с тихой окончательностью подтвердила:       — Иного шанса нет. Я сделаю то, что должна.       Пусть даже это означает, что она больше никогда не увидит тех, кого знает — и не из-за запрета императора, а потому что жить им предстоит в разное время. Ведь врата открываются один раз в пятьсот лет.       Это же знала и Хуа Мэй. Знала, что она расстается с Таньтай Цзинем на срок, многократно превышающий смертную жизнь.       Ей было все равно. Она дала обещание.       Неважно, что предстоит сделать ради его выполнения.       Хуа Мэй дождется Таньтай Цзиня.