Глава 26

                    — …Еще один год прошел, — пробормотал Пан Ичжи, прищурившись и разглядывая массив крепости невдалеке.       Сотни лет назад он и не подумал бы, что достигнет бессмертия; слишком был свободолюбив и неусидчив в обучении, и потому полагал, что проживет долгую для обычного смертного жизнь и уйдет в преклонном возрасте. Даже начал работу над созданием чар, которые сохранили бы его сознание, позволив общаться с последующими поколениями учеников Сяояо. Чары были завершены к тому времени, как ему перевалило за восемьдесят, но так и не пригодились; Пан Ичжи неожиданно для самого себя был тогда отнюдь не стариком.       Возможно, ему просто не хотелось отставать от друга и оставлять того в одиночестве, пусть даже с возможностью поговорить с его сознанием.       Сяо Линь всегда был на редкость добросовестным учеником. Конечно, не было и шанса на то, что он не довел бы свое совершенствование до формирования золотого ядра, поэтому Пан Ичжи последовал за ним и готов был признать, что не пожалел о своем решении.       Наблюдать за течением времени, путешествуя по миру, оказалось увлекательным для него. Что-то менялось до неузнаваемости, что-то оставалось прежним; что-то зарождалось, а что-то отцветало. Пан Ичжи ценил каждый день, проведенный в этом мире.       Тем более интересным было ожидать событий, которые неумолимо должны произойти; их ждали не первый век и даже не первое тысячелетие — и он был одним из очень немногих, кто знал, что рубеж новой эпохи как никогда близок. Несколько сотен лет Пан Ичжи приглядывал за ныне едиными Шэн и Цзин, регулярно навещал наместника Е, уже давно сквозь зубы ругающегося на то, как устал от трона и ждет, когда уже вернется его законный владелец, и с упоением слушал слухи, искусно подпитываемые спускающейся с гор Шэнмин-хоу. Он должен был признать — то, что вначале ему казалось не лучшим решением, на деле оказалось реализовано изящно, и люди до сих пор верили в возвращение У-ди.       Пан Ичжи припоминал, как простой люд боготворил Таньтай Цзиня, когда тот только начинал свое правление, и свои собственные впечатления о молодом императоре; его глаза загорались всякий раз, как он представлял, что будет, когда тот вернется.       Конечно… Увидеть это он сможет только в том случае, если удастся найти баланс между силами бессмертных и возрожденным богом демонов. Здесь, увы, предсказания оставались в значительной степени размытыми, не давая ясности во взгляде в грядущее.       Пан Ичжи был известен как бессмертный, достигший высочайшего мастерства в обращении с предсказаниями — все, что ему удавалось увидеть, сбывалось тем или иным образом. Но уже давно на осторожные вопросы, что готовит будущее, он нечитаемо улыбался и отмалчивался. Ничто не высечено в камне; если взгляд на дальнейший путь туманится, значит, все их поступки до сих пор не сформировали его окончательно, и любое действие может привести к непредсказуемому результату.       Одно было неизбежно — возрождение бога демонов. Пан Ичжи не знал, как именно это произойдет, но ясно видел, что все придет к этому. Скажи он о таком исходе бессмертным, ожидавшим его ответа на их бесконечные обеспокоенные вопросы, не сомневался — они, как и высшие демоны, бросятся на поиски зародыша зла, стремясь найти способ безопасно уничтожить его прежде, чем случится то, чего все кланы боялись последние десять тысяч лет. И они искренне посчитают свои действия оправданными и дальновидными…       Но Пан Ичжи придерживался иного мнения.       Когда заходила речь о зародыше зла, неизменно учитывался лишь момент его смерти, ведущий к возрождению богом демонов; никто не вспоминал, что этот момент предваряет целая жизнь, принадлежащая человеку. Никому не было дела до того, каким был тот человек, как поступал, кем стремился стать, будто смерть и возрождение стирали весь пройденный прежде путь, создавая новое существо, заведомо противопоставленное… добру?.. Бессмертным. Пан Ичжи не был столь наивен, чтобы приравнивать одно к другому. Способность прочитать знаки и увидеть в них судьбу не оставляла места наивности.       Может быть, его образ жизни оставил на нем отпечаток, но он был далек от лицемерной возвышенности и больше внимания уделял человеку, которого имел возможность пусть и поверхностно, но все же узнать. Пан Ичжи полагал, что во имя благоденствия трех миров и отсутствия случайных жертв лучшим выходом будет становление богом демонов Таньтай Цзиня. Рано или поздно тот возродится; они могут только искать способ смягчить последствия, и нет способа, сулившего наиболее безопасный исход, чем воспользоваться случаем и позволить стать богом демонов тому зародышу зла, с которым можно иметь дело.       Увы, объяснить ход своих мыслей собратьям он бы не смог. Договариваться с демоном?.. Смерти подобно, решительно невозможно. Бессмысленно даже начинать разговор об этом. Даже простая теория была бы воспринята негативно.       Поэтому Пан Ичжи терялся в ожиданиях и мог только возлагать надежды на Шэнмин-хоу, для которой этот вопрос стоял острее всего, и её не представлялось возможным остановить на пути к поставленной цели. За сотни лет та девушка, которую он увидел на императорском троне бледной и подавленной, выправилась, обрела решительность и жесткость. Он не сомневался — она и с демонами договорится, если это поможет ей в достижении цели.       И что-то ему подсказывало… она уже это сделала.       Усмехнувшись, Пан Ичжи привычно подбросил монеты для гадания на ладони. Прошло уже пятьсот лет… Может быть, здесь, у перевала Цзя, ему откроется судьба легендарного императора?       Монеты зазвенели, падая, и он раскрыл ладонь, всматриваясь в предложенный ответ.       

***

      Зачарованная бумажная птичка с примятым крылом, неуклюже вильнув, врезалась в плечо бессмертного Чжао Ю, в последний раз трепыхнулась и упала в подставленную ладонь. Такие торопливые письма чаще всего принадлежали ученику, доставлявшему больше всего беспокойства в те времена, когда наставник Цан еще не занял место главы клана и водил старших учеников на задания. Иногда было даже сложно понять, кому на самом деле предназначалось письмо — порой они просто не долетали до адресата, выдыхаясь прежде, чем попадут в нужные руки.       Похоже, с годами мастерство Пан Ичжи в чарах, накладываемых на послания, улучшилось незначительно. Однако, если принимать во внимание, что, отправляя записку, он мог быть где угодно на четырех континентах… Чжао Ю вздохнул, покачал головой и развернул птичку: на внешней стороне не было точного указания, кто должен быть получателем — оставалось надеяться, что подсказка оставлена внутри.       "Берег реки Жо", — вот и все, что было наспех написано на клочке бумаги.       Чжао Ю озадаченно расправил смятый листок. Легкого в общении Пан Ичжи в Сяояо знали все; догадаться, с кем он обменивался письмами, было нелегко. Впрочем… учитывая его сложности с отправкой посланий, скорее всего, он предпочитал при случае поговорить с человеком лично. Письмо означало бы ситуацию, требующую быстрой реакции и не терпящую отлагательств. Исходя из этого предположения, времени на поиск нужного человека не было.       Решив, что узнает, кому была послана записка, когда проблема будет решена, Чжао Ю устремился к указанному месту.              Спустя пару шичэней поисков Чжао Ю с иронией признал, что получателем совершенно точно был не он. Указание было предельно размытым и отсутствовал даже намек на то, являлось ли написанное предложением встречи или же сообщением об инциденте, до которого сам Пан Ичжи добраться вовремя не успевал. И это не говоря уже о протяженности побережья…       Не было возможности даже уточнить у местных жителей, не происходило ли что-то, что могло бы требовать внимания бессмертных. То, что река Жо была границей между мирами живых и мертвых, знали и простые люди; немудрено, что никто не хотел селиться поблизости от этих мест — лишь племя Июэ, бесследно исчезнувшее пять столетий назад, жило у самого берега.       И это обстоятельство… наталкивало на мысли.       Прежде мастера кланов не выказывали значительного интереса к исчезновению племени Июэ. Считалось, что те вполне могли переселиться в другое место; демонической активности не наблюдалось, поэтому никто не предпринимал попыток отыскать их. Но, полагал Чжао Ю, переселение не имело смысла для племени, известного необычным природным даром и способностью шагнуть на изнанку реки мертвых и найти первородный дух умершего. Теперь, когда прошло столько времени, он допустил, что, возможно, их уход имел связь с тем, что Врата на другую сторону открываются лишь единожды в пять сотен лет.       Любопытно, не наблюдал ли за этим Пан Ичжи на протяжении последних веков? И если так, то кому он поспешил сообщить о плодах своих трудов? Кто еще в Сяояо так заинтересован в реке Жо?       У Чжао Ю имелись догадки на этот счет.       Он решил следовать вдоль побережья до места, где сейчас очень немногое напоминало, что когда-то там жили люди, но менее чем через ли пути заподозрил, что все же должен отклониться от выбранного маршрута. Вороны в этой местности не были редкостью, но когда крупная птица упорно прыгает почти след в след за ним, это заставляет поневоле заинтересоваться причиной такого поведения.       Не в первый раз он остановился, оглядываясь на спутника, и ворон замер тоже. Чжао Ю готов был поклясться, что глаза птицы смотрели по-человечески умно и внимательно.       — Либо это что-то значит, либо мне уже мерещатся тайны на ровном месте, — пробормотал он. Такое было бы неудивительно, принимая во внимание годы наблюдения за ученицей, ведущей двойную… нет, уже тройную жизнь. Девочка скрывалась хорошо, но недостаточно, чтобы обмануть своего учителя.       Ворон хрипло каркнул, взлетел и приземлился на каменный валун почти на уровне груди бессмертного. Каркнул снова, повернул голову — и на этот раз Чжао Ю был уверен, что красные блики в черных блестящих глазах птицы ему не показались.       — Пойду за тобой, — после пары минут скептических размышлений вздохнул он.       Ворон будто только этого и ждал, срываясь с места в том направлении, откуда бессмертный шел, но ближе к берегу. Чжао Ю держался всхолмья, чтобы было удобнее осматривать окрестности, но эта часть побережья была каменистой, повсюду возвышались крупные валуны и мелкие насыпи — пропустить что-то из-за ограниченной видимости было проще, чем могло показаться.       Пернатый провожатый привел его почти к кромке воды, где надрывались, кружа в воздухе, еще два ворона. Завидев его, они внезапно снизились, и снова Чжао Ю увидел их, только подойдя совсем близко; теперь они прыгали вокруг бессознательного человека, распростертого на прибрежной гальке. Мелкие волны накатывали на края одежд, а поблизости не было ничего, что указывало бы на то, что он пришел сюда из окрестностей; Чжао Ю, осмотревшись, мог только предположить, что он выбрался из воды, более того, прошел через Врата — об этом свидетельствовали повреждения, оставленные водами реки мертвых. Бессмертный готов был поспорить, что именно к этому человеку вело письмо Пан Ичжи.       Но прежде, чем выяснять все подробности этого дела, ему следовало убедиться, что несчастный, вышедший из вод реки Жо, вскоре поправится.       Первым порывом Чжао Ю было отогнать птиц, но те не делали ни малейшей попытки навредить человеку; с того момента, как он подошел близко, они и вовсе отскочили в сторону, но улетать не торопились, словно продолжали наблюдать за ним. Не к месту вспомнилась одна легенда, широко разлетевшаяся среди простых людей… Бессмертный слегка встряхнул головой, отгоняя назойливые мысли, и присел рядом с найденным человеком.       Молодой мужчина пребывал в беспамятстве, дышал ровно, но Чжао Ю казалось, что поверхностно, будто слишком глубокий вдох мог причинить боль. Нахмурившись, он взял тонкое запястье, направляя ци на исцеление ожогов, вызванных соприкосновением с водами реки Жо на той стороне, и вместе с тем прощупывая чужие меридианы.       Те были опустошены. Это уже само по себе вызывало беспокойство; даже у простых людей духовные каналы не были такими, толика природной ци всегда присутствовала, сколь бы мала она ни оказывалась. Меридианы этого человека хранили следы демонической энергии, но слишком слабые, чтобы можно было определить, было ли его состояние последствием попытки совершенствоваться по темному пути или же результатом столкновения с демоном. Тем не менее, Чжао Ю хотел выяснить, насколько глубоко повреждение и поправимо ли оно — в противном случае, он полагал, что несчастный проживет очень недолго. Исследуя своей ци меридианы, он постепенно приближался к сердцу и с каждой минутой испытывал все большую горечь; шансы оживить его духовные каналы таяли неумолимо. Если его очаг едва тлеет, то раздуть угли можно, но если разрушен… Единственным выходом в таком случае было только прибегнуть к теоретической технике, которая не считалась запрещенной лишь потому, что никому не пришло бы в голову её использовать — заменить разрушенное развитым и дать толчок энергии, чтобы оживить меридианы. Никто не решился бы на такую жертву.       Коснувшись ци сердца человека, Чжао Ю упустил миг скорбного осознания правдивости худших опасений, стертый потрясением от того, что нашел.       Сердце перед его внутренним взором было не то что изранено — истерзано. Глубочайшие раны на духовном уровне, и закрыть их с помощью ци Чжао Ю не смог; точнее, предпринял попытку и почти сразу отказался от продолжения, потому что та негативно воздействовала на чужие меридианы, мало того, что давно пересушенные, так еще и настроенные принимать демоническую энергию. Они и так с трудом позволили ему вылечить ожоги.       Чжао Ю терялся в догадках, будучи не в состоянии определить, что для этого человека естественно в первую очередь. Лечить простых смертных духовной энергией было малоэффективно, но возможно, они не отторгали её, однако в этом случае… Меридианы развиты, крепки, и это указывало на то, что человек совершенствовался, по меньшей мере, создал основы, но в его системе каналов не было ошибок и заломов, свойственных темному пути совершенствования. Полная картина никак не складывалась, и Чжао Ю надеялся понять, что здесь не так, подобравшись к сущности, насколько бы она ни была сформирована.       Её не было.       Это объясняло пересушенность меридианов и — что ощущалось тяжелее и хуже — обнажало жестокое намерение, стоявшее за нанесенными сердцу ранами. Кто-то уничтожил сущность этого человека, совершил одно из худших злодеяний по меркам бессмертных, более того — сделал это до извлечения. Извлечь сущность было сложно и затратно, уничтожить — еще труднее, но то, как это было проделано, ясно говорило о намерении нападавшего пойти до конца и убить этого человека, если не сразу, то оставив мучиться от ран и медленного угасания.       Чжао Ю все еще надеялся спасти несчастного и пустил ци чуть глубже. Если бы ему удалось найти причину, которая не позволяет должным образом вылечить сердце, он смог бы это сделать. Возможно, этот человек проживет достаточно, чтобы попытаться совершенствоваться по праведному пути.       Однако то, что он обнаружил, заставило его запнуться на середине мысли.       Бессмертные мастера на протяжении тысяч лет продолжали собирать сведения и искать три артефакта бога демонов, чтобы надежно запечатать их и лишить зародыш зла, когда бы тот ни родился, того, что усилило бы его могущество. Однако год за годом, столетие за столетием поиски не приносили результатов. Было известно, что Печать Очищения закрыта в царстве Шанцин, но Чжань Тянь и Убийца Богов были утрачены во время битвы богов и демонов. Ни следа двух артефактов не нашлось на четырех континентах, а теперь Чжао Ю ощущал мощь глаза бога демонов, скрытую в умирающем человеке, лежащем перед ним.       Он колебался между здравыми опасениями, озадаченностью и любопытством.       Артефакт бога демонов не дастся в руки случайному временному владельцу, разрушит его изнутри; здесь же, Чжао Ю чувствовал, Убийца Богов ничуть не вредил, покоясь будто бы на своем месте. Сейчас становилось понятным, отчего меридианы человека легко принимали демоническую ци — единственное объяснение, которое закрывало почти все вопросы, заключалось в том, что найденыш оказался зародышем зла.       Зародыш зла, с темным артефактом и уничтоженной сущностью. Вынырнувший из вод реки мертвых, Врата на берег которой открываются раз в пятьсот лет — место вне времени и пространства трех миров, пограничье между жизнью и смертью.       В этом читалось противоборство двух сил.       Чжао Ю никогда не мог пожаловаться на нехватку проницательности, и, глядя на найденного человека, собирал цельную картину по фрагментам. Врата не открывались самостоятельно с этой стороны — пропустить кого-то на берег реки мертвых могли только шаманы племени Июэ, что уже говорило о чьей-то посильной помощи зародышу зла. В том, что была оказана именно помощь, он не сомневался; состояние человека было таково, что, не окажись он вне времени, давно бы отправился на реку мертвых естественным образом, но без возврата. Кто бы ни поступил таким образом, он точно знал, что делал, — выигрывал время у судьбы, чтобы искусственно продлить жизнь зародыша зла, почти отобранную кем-то другим.       Пан Ичжи, несомненно, знал об этом и послал размытое послание неизвестному получателю, который также должен был понять смысл нескольких наспех написанных слов.       И Чжао Ю мог назвать всего одного человека в Сяояо, кто подходил под созданный в мыслях образ.       "Когда говорят о свете и тьме, о добре и зле, обычно четко распределяют роли. Ни у кого не возникнет сомнений, что порождения Бездны по сути своей злы, и священный долг бессмертных мастеров нести свет, сражаясь с темными тварями. Эта ученица подумала о том, что мы не выбираем, кем родиться. Но разве мы не выбираем, кем стать? Кто назначил эти роли? И отчего собственный выбор обесценивается перед лицом природы?"       "Люди сами культивируют свои грехи. Сами создают… бога демонов".       "Я вижу ошибку в суждении. Суждение удушает выбор. Мало ли тех, кто опускает руки, сталкиваясь с чужой убежденностью, и принимает отведенную рождением роль?.."       "…тогда выходит, что добро и зло относительны. Остается только правильное и неправильное, и даже оно… Потому что люди могут совершать дурные поступки… но иногда затем, чтобы спасти чью-то жизнь. Потому что бессмертные могут быть тщеславны, а демоны — искать тепла и участия и дарить его в ответ".       Искорка никогда не совершала ошибок. В каждом шаге была осторожна так, будто от этого зависела не только её жизнь, и она не могла себе позволить оступиться. И подобные речи решалась произнести лишь в разговоре со своим учителем, а с остальными предпочитала молчать, нейтрально улыбаясь.       Чжао Ю всегда был любопытен и наблюдателен, оттого ежегодные отлучки искорки, совпадающие с появлением Шэнмин-хоу в царстве смертных, не прошли мимо его внимания. Это было безобидно и не несло дурного, пусть даже бессмертным не следовало вмешиваться в дела простых людей; но она и не вмешивалась, всего лишь поддерживая легенду. Стал присматриваться к ней более пристально он после того, как появились периоды отсутствия, несвязанные ни с империей у подножия гор, ни с регулярно выполняемыми заданиями. Трактат о демонах был её настольной книгой, выученной почти наизусть, и редкие посещения Бездны вряд ли диктовались исследовательским интересом.       Словом, вне клана искорка вела совершенно иную жизнь, не пересекавшуюся с образом добросовестной ученицы, который она тщательно поддерживала. Зная об этом… Зная о легенде, ей же созданной, а теперь волей судьбы получив предназначавшееся, скорее всего, именно ей письмо и найдя того, кого, вероятно, искала, она, Чжао Ю наконец получил так долго составляемую по частям картину.       Но то был всего лишь образ, а откуда и к чему ведут все нити?..       Шэнмин-хоу оставила трон в поисках исцеления для У-ди, прежде чем он вернется. В контексте её размышлений о свете и тьме и грядущего возрождения бога демонов легенда приобретала совершенно другую окраску.       На месте Чжао Ю любой бессмертный, обнаружив подобное, добил бы зародыш зла и пресек действия, если не бытие, ученицы, осторожно закрепившейся и в клане, и над смертными, и среди демонов. Это была рассчитанная на столетия игра, и неизвестно, кто еще был вовлечен; в глазах бессмертных это несло неоспоримую угрозу трем мирам.       Но Чжао Ю знал свою ученицу, видел её внутренний свет. Её сомнения лежали перед ним, как на ладони; он не собирался предпринимать поспешных действий, пока не узнает наверняка, каковы её цели.       Поэтому, еще раз взглянув на троих воронов, рядком устроившихся на ближайшей насыпи и следящих за ним блестящими глазами, он вздохнул и начертал своей ци печать перемещения. Прежде всего требовалось позаботиться о том, чтобы его найденыш дожил до встречи со своей благодетельницей.       

***

      Рокот грома звучал словно сквозь толщу воды, а под закрытыми веками заполошно метались смутные образы, обретающие четкость воспоминаний с каждым утекающим мгновением.       Она видела…       Когда она впервые встретила его человеком, он был уязвим. Не только перед ней — перед любым, кто пожелал бы его ранить, а таких было много. Не все действительно его ненавидели, кто-то просто повторял за другими или проявлял пренебрежение. В основном… все были безразличны к нему и его страданиям.       Она была хуже. Она хотела их, но пресекала, боясь, что хрупкое смертное тело однажды не выдержит и случится непоправимое.       Её забота была фальшивой. Её участие — неискренним.       Она знала, что он чувствует это, но не делала ничего, чтобы разжечь в своем сердце хоть искорку настоящего тепла.       Стоило ли удивляться, что до самого конца он не испытал к ней даже самой малой толики доверия?..       Но она помнила, как удивлялась. Сейчас это казалось таким смешным, но смех горчил так, что глаза поневоле слезились. Её возмущение, её гнев, её ненависть — все это проиграло, оказалось бессильным перед проблеском простого человеческого сострадания. Она, рожденная среди бессмертных, — знала ли она, как быть человеком? И насколько в этом отличалась от того, кто был рожден среди людей, но выброшен ими и презираем, будто был демоном?       Она и сама его таковым считала. До последнего.       Пока в холодном свете Небесной Кары не рассмотрела его человечность.       Ей жить с этим. И всю долгую жизнь — помнить.       Ли Сусу открыла глаза.              Гладь Небесного озера была такой… знакомой. Но небо над ним на её памяти никогда не было таким ясным и чистым. Сколько она себя помнила, чище всего оно казалось ночью, когда видны были только звезды.       Но теперь был день, а с берега её звали те, кого она уже не надеялась однажды увидеть живыми, здоровыми… счастливыми. Просто не думала, что ей повезет встретить их снова, даже если все получится, и она доведет свою миссию до конца.       Ли Сусу сделала это… Почему тогда слезы на глазах выступают не только от счастья видеть близких? Почему воспоминания причиняют боль и захлестывают её волной сожалений? Ей бы хотелось забыть о прошлом, но она не смела.       Она обещала помнить, но даже не будь её данного себе слова — не смогла бы иначе.       — Папа, — попав в объятия отца, Ли Сусу не знала, что сказать. В смятенном разуме теснились вопросы, хотелось убедиться, что все действительно позади и она может… постараться жить, как жила прежде. Но она не представляла, с чего начать, а его слова только запутали её сильнее:       — Сусу, ты справилась. Кара миновала тебя, ты прошла свое испытание.       Испытание?.. Но Кара совершенно точно поразила её, она помнила вспышку молнии перед тем, как все заволокло мраком. Она помнила его… Их обоих.       — Нет же… — она отстранилась, заглядывая в обеспокоенное лицо отца. — Вы с дядей Чжао Ю использовали Зеркало Прошлого…       — Зеркало Прошлого? — уточнил он и с сомнением покачал головой. — Это сокровище Сяояо. Не помню, чтобы мы приводили его в действие.       Ах, верно. Ли Сусу запоздало осознала, что её действия в прошлом возымели последствия не только в том, что теперь её ждало другое настоящее. Их не было там вместе с ней, у них нет воспоминаний о той… неслучившейся жизни. Что ж, это даже к лучшему. Если груз памяти о том времени останется лишь с ней, она не против — лишь бы все они были живы и счастливы.       — Должно быть, твой разум спутан после десяти лет в уединении, — по-доброму улыбнулся отец.       — Десять лет в уединении? — эхом переспросила Ли Сусу.       — Не помнишь? Твое тело внезапно охватило пламя, ты уснула, и тебя было не разбудить.       — Ах… — она медленно кивнула, принимая предложенное объяснение. Ничего подобного с ней прежде не случалось… но как узнать, какие события могли заменить те, что остались в её памяти? — Значит, все в порядке? Бога демонов… нет?       Она уже понимала, что нет, но не сумела удержать себя от попытки подтвердить известное.       — Его нет, — отец выглядел встревоженно, поэтому Ли Сусу убедила себя оставить расспросы и улыбнулась ему, надеясь, что и он не станет задавать ей вопросов.       — А где… — она заглянула ему за спину, всматриваясь радостных учеников, лица большинства из которых она хорошо знала, и ища того, о ком тоже сильно тосковало сердце. — Где Гунъе Цзиу?       Тень непонимания на лице отца заставила её запнуться, не продолжая. Почему он так смотрит?..       — О ком ты говоришь, Сусу?       — Как же… — она растерялась, но после недолгих колебаний взяла себя в руки. — Неважно. Должно быть, я еще не совсем пришла в себя после испытания.       Видят Небеса, как тяжело ей было произнести эти слова!.. Но она и так уже наговорила много странностей, не хватало только, чтобы все посчитали, что ей овладел какой-то душевный недуг. Ли Сусу дала себе слово, что самостоятельно найдет Гунъе Цзиу. Может… Ведь может быть такое, что в этой новой версии её настоящего он не попал в клан Хэнъян? Наверняка так и случилось! Тогда у неё есть шансы найти его. От этой мысли её настроение значительно улучшилось.       — Идем, — улыбнулся ей отец, увлекая за собой. — Сегодня нас навестят мастера Сяояо. Они часто заходят, возвращаясь с продолжительных миссий.       Ли Сусу кивнула, находя в этом что-то знакомое. Кланы Хэнъян и Сяояо тесно дружили; мастера и старшие ученики обоих нередко посещали соседей, чтобы обменяться опытом или позвать на совместное задание. Не было ничего удивительного в том, что эта практика процветала.       Наблюдать за тренировками сразу она не пошла. Слишком многое нужно было уложить в голове, слишком многое еще не было осмыслено. Но теперь, с ошеломлением понимала Ли Сусу, у неё есть время. Не нужно никуда спешить, никто её не побеспокоит. Никто не потребует совершить невозможное, когда вот-вот выйдет срок и следом случится страшное, непредотвратимое.       Ей так отчаянно не хватало этого чувства безопасности. Чувства, что она вольна распоряжаться собой.       Она нуждалась в некотором времени, чтобы привыкнуть к нему снова.       До тренировочной площадки Ли Сусу добралась только тогда, когда солнце склонилось к самому горизонту и по земле поползли длинные тени. Ей следовало поспешить, чтобы застать гостей, и она, идя знакомыми путями, улыбками отвечала на приветствия соучеников, не видевших её десять лет или знавших только по рассказам других. Сердце радостно колотилось от принятия, которое ждало её здесь везде; как она успела истосковаться по этому ощущению…       Голоса, слишком похожие на те, что говорили в её тревожных воспоминаниях, коснулись её слуха и заставили на мгновение замереть, а затем сорваться с места. Нет, должно быть, ей померещилось, ведь не может быть так, чтобы…       Но, по всей видимости, было так.       Ли Сусу застыла на краю площадки поодаль от группы соучеников, сгрудившихся вокруг двоих мастеров из Сяояо. Бело-голубые одежды запылились в дороге, и ей не видно было лиц, но голоса… Она не спутала бы их ни с кем другим.       Один из них, повернувшись, заметил её. Должно быть, потерянный вид, с которым она не могла совладать, заставил его подойти ближе, и Ли Сусу надеялась, что не ошиблась, что это не обман, вызванный пеленой слез перед глазами.       — …Гунъе Цзиу? — едва громче шепота обнадеженно спросила она. Нестрашно, что судьба распорядилась так, что он обучался в Сяояо, главное, что он здесь…       — Наверное, вы спутали меня с кем-то знакомым, — миролюбиво улыбнулся он в ответ и наклонил голову, словно извиняясь за это. — Имя этого мастера Сяо Линь.       Ли Сусу закаменела.       Это бессмыслица. Не может быть такого. Когда она только перенеслась в прошлое, ей пришлось мириться с тем, что тот, кто носил лицо её боевого брата и жениха, на деле был совершенно другим человеком. Вот она вернулась, но… Почему тогда нет того, кто принадлежал этому времени? Почему снова на его месте другой?       Пятьсот лет. Эта мысль вдруг заполнила её разум, проясняя сознание. Сяо Линь был простым смертным, но его талант к совершенствованию был неоспорим; он вполне мог достигнуть бессмертия, если бы продолжал обучаться. Могло ли произойти такое, что в неслучившейся жизни у него не было этой возможности или желания? Мог ли спустя столетия он переродиться как тот, кого она знала? А теперь, когда она вмешалась в ход истории, изменилось и что-то, чего она не чаяла менять, и Гунъе Цзиу нет… потому что Сяо Линь продолжил жить?       Ли Сусу медленно выдохнула. Её плечи опустились.       Да, похоже… Совершенные ей деяния имели больше последствий, чем она предполагала изначально. И с этим тоже придется жить.       — Должно быть, — признала она с дрожащей улыбкой.       Смотреть на Сяо Линя было больно. Теперь, когда первое потрясение от осознания произошедшего с Гунъе Цзиу отступило, еще и потому, что он был неразрывно связан с болезненными воспоминаниями о событиях, которые для него случились пять веков назад, а для неё прошло едва ли несколько шичэней.       Семья Е… Бабушка, отец, братья, даже сестра — как сложились их судьбы? Ли Сусу надеялась, что они не пострадали из-за её действий. Вина перед ними запоздало подняла голову, и вопрос уже почти сорвался с языка, но она заставила себя молчать. Как ей объяснить Сяо Линю, почему хочет знать о тех, кого, по его мнению, она отродясь не видела? Да и знает ли он сам? Ей остается только строить догадки.       — Нам пора возвращаться, — из-за спины Сяо Линя показался второй мастер Сяояо, и на этот раз Ли Сусу почти не удивилась, увидев его верного друга.       Пан Ичжи выглядел старше, чем она помнила, но также в её памяти сохранилась и его легкомысленность. Вероятно, достижение бессмертие заняло у него больше времени, чем у Сяо Линя, несмотря даже на разницу в том, сколько лет они учились.       Он посмотрел на неё так внимательно, что ей стало некомфортно. Ли Сусу не могла отделаться от ощущения, что он насквозь её видит и узнает в ней Е Сиу. Отчего-то одна мысль об этом заставила её захотеть сжаться под этим взглядом и незаметно уйти подальше. Ей необъяснимо не хотелось, чтобы хоть кто-то узнал о произошедшем пятьсот лет назад — тем более, кто-то из тех, кто участвовал в событиях того времени.       — Вы кажетесь мне знакомой, — прищурился он, и Ли Сусу выдавила вежливую улыбку, готовясь поспешно прощаться и убегать. — …Ах, бессмертная Юйлин, верно? Десять лет провели в уединении, талантливая ученица. Мы прежде не общались лично, но я о вас наслышан и видел издалека несколько раз.       Его слова позволили ей слегка расслабиться. Выходит, не узнал. Хорошо.       — Для меня честь познакомиться с мастером… — более открыто улыбнулась она.       — Пан Ичжи, — представился он, слегка поклонившись. — Если захотите предсказание о судьбе или любимом, обращайтесь… Ну, что?!       Последнее восклицание предназначалось Сяо Линю, который, не чинясь, заехал другу локтем в бок. Видимо, за столетия совместно выполняемых миссий привыкли оба: один — к подшучиваниям на грани флирта, а другой — к тычкам за свое чувство юмора. Ли Сусу позволила себе смешок, спрятанный за рукавом. От сердца отлегло.       Однако слишком внимательный взгляд, которым, обернувшись перед уходом, окинул её Пан Ичжи, ей все еще не нравился.       

***

      До наступления сумерек Ли Сусу стояла у берега озера, пытаясь принять окружающую её новую реальность. Она и подумать не могла, что это окажется так сложно. Люди вокруг были все те же, но вместе с тем совершенно другие; некоторые и вовсе остались теми, кого она по воле обстоятельств узнала пятьсот лет назад и теперь испытывала желание избегать еще пару столетий, пока не улягутся сомнения и сожаления в душе.       Ничто не осталось прежним, даже если выглядело таковым.       Ей предстояло научиться жить в этом времени, принимая то, что у всех вокруг была жизнь, которую не помнит она, а у неё — которую не помнят они.       На пути к её дому, выглядевшему точно так же, как сохранила память, Ли Сусу отвлеклась на шорох неустанно следующих за ней шагов. Первым порывом было начертать талисман, но она одернула себя. Кто мог за ней идти, если не ученик?..       — Выходи, — потребовала она, не чувствуя в себе сил на новые встречи. Лучше бы разобраться с этим поскорее…       На дорожку застенчиво вышла юная ученица. На самом деле, было сложно утверждать, сколько ей лет — не только из-за полумрака, но и по той причине, что та совершенствовалась, значит, её внешний образ вполне мог не соответствовать годам. Однако поведение выдавало, что она еще очень молода; даже если оставалась в клане годами, сохранила почти детскую наивность, блестящую в любопытном взгляде. Ли Сусу поневоле смягчилась. Сердиться на эту ребячливость она не могла.       — Здравствуй, — смущенно поприветствовала её девушка.       — Кто ты? — её Ли Сусу никак не могла вспомнить.       — Я тоже ученица клана Хэнъян, — она так стеснялась, что Ли Сусу, незаметно вздохнув, решила пригласить её внутрь. Ждать на улице, пока та разговорится, не было особого желания.       За чаем девушка действительно немного успокоилась и продолжила глядеть на неё отчасти восхищенным взглядом. Ли Сусу не вполне понимала, чем его заслужила, но решила не упускать шанс узнать что-то о клане, людях в нем и той жизни, которую все ведут в отсутствие бога демонов.       — …Так ты ученица Яо Вэй? — уточнила она, и девушка кивнула. — Мы прежде не встречались.       — Я много слышала о тебе. Говорят, у тебя непорочная душа. Но мне не доводилось тебя увидеть, а потом ты ушла в уединение… Мне было любопытно, — она снова смутилась.       Перед лицом её непосредственности Ли Сусу могла только тепло улыбнуться.       — Как тебя зовут?       — Июэ Фуя, — с готовностью отозвалась девушка, а Ли Сусу с трудом удержала на лице улыбку. Хорошо, хоть чашку поставила на стол раньше, не то уронила бы.       Почему ей так не везет на встречи в этот день?.. Отчаянную попытку представить это имя как совпадение она отмела, не развивая мысль. В чертах лица юной собеседницы нетрудно было узнать ту девочку, которую пятьсот лет назад она вынесла из Бездны. Вот только напоминание об их знакомстве не сулило ничего хорошего.       Да, однажды Ли Сусу спасла её, но после… Она редко видела Фуя в императорском дворце, но точно знала, как сильно та была привязана к своему "гэгэ". Вряд ли от неё скрыли, что её некогда спасительница оказалась впоследствии той, кто напал на её старшего брата.       Откладывая ответ, она подняла чашку к губам. Чай теперь казался горьким. Будет ли Фуя смотреть на неё такими же сияющими глазами, если узнает в ней Е Сиу?..       Сомнительно.       — …Как ты оказалась в клане Хэнъян?       Фуя на мгновение опустила взгляд.       — Я не думала, что стану обучаться совершенствованию однажды… Думала, что останусь с мамой, но заболела, когда мне было пятнадцать. Лекари не смогли помочь, поэтому мама отправила меня сюда, здесь у меня… родственники. Они позаботились обо мне, с тех пор я тут.       Выходит, Фуя жила при дворце вместе с Лань Ань какое-то время, после того, как…       — А твоя мама?.. — Ли Сусу запнулась, не зная, как спросить, но печальная улыбка Фуя все объяснила.       — Давай лучше, — встрепенулась она, стряхивая грусть. — Давай завтра спустимся с горы? Ты десять лет была в уединении, наверное, хочешь немного развлечься?       В её глазах было столько энтузиазма, что Ли Сусу не нашлась, как вежливо отказать. Сяо Линь, Пан Ичжи, теперь Фуя… Ей было трудно находиться рядом с ними. Но ведь от одного дня ничего не случится? Она ведь может с этим справиться?..       — …Хорошо.       Она надеялась, что не пожалеет потом.       

***

      Фуя неплохо ориентировалась в столице — лучше, чем сама Ли Сусу, но это было объяснимо. В конце концов, у той была возможность время от времени посещать городской рынок и бродить по городу, в то время как Ли Сусу не видела это место пять веков. Они гуляли по оживленным улицам весь день, и она невольно вспоминала другой день, проведенный на ярмарке — зимний, снежный. Компания тогда была совсем иной… Она не решалась признаться самой себе, что немного тосковала по тому времени.       Почему-то теперь то прошлое казалось ближе, чем настоящее, которое она получила.       — …За пятьсот лет столица Цзин сильно изменилась, — щебетала Фуя. — Надо спускаться с горы чаще!       — Тебе нужно усерднее учиться, — поддразнила её Ли Сусу, слегка проникшаяся праздничным настроением, но та только отмахнулась, вздергивая носик.       — Скоро ведь Циси! Обязательно нужно будет спуститься снова.       — Так любишь смотреть на праздники?       — Не в этом дело! — помотала головой Фуя. — В последние пять сотен лет каждый год в столицу возвращается Шэнмин-хоу. Это всегда происходит в Циси.       — Кто возвращается?.. — растерялась Ли Сусу.       — Ты не слышала легенду? — округлила глаза Фуя. — О, смотри, сказитель! Он расскажет лучше меня!       Было еще не поздно, и они присоединились к нескольким людям, слушающим увлеченно вещающего о чем-то сказителя. Ли Сусу показалось, что он заканчивал рассказ о ратных подвигах Е Сяо, и на её сердце стало теплее от этого напоминания о былом.       — Юные госпожи! — заметил он их. — Не хотите ли услышать историю? Какая вам по сердцу?       — Расскажите легенду о Шэнмин-хоу и У-ди! — подскочила на месте Фуя. Люди вокруг, как заметила Ли Сусу, очевидно, слышали это прежде, но ничуть не потеряли интереса, читавшегося в их одобрительных кивках и улыбках.       — Что ж, — сказитель хлопнул в ладоши. — Зайду издалека. Тысячу лет назад Цзин и Шэн были едины; затем они разделились, граница пролегла по реке Мохэ. Но пятьсот лет назад появился правитель, который объединил империи вновь, и началось время расцвета. Однако… прежде, чем это случилось, Цзин был слаб, люди жили в бедности и в страхе перед Шэн. Генерал Е Сяо провел немало тяжелых боев, пока император, правивший Цзин в те годы, не попросил о перемирии. Чтобы поддержать хрупкий мир, он отправил своего младшего сына заложником в Шэн, и именно оттуда берет начало легенда о Шэнмин-хоу и У-ди.       Ли Сусу незаметно потерла внезапно озябшие пальцы под рукавами. Это было… слишком близко. Она не думала, что легенда, о которой с таким восторгом отзывалась Фуя, связана с Таньтай Цзинем.       — Жизнь принца-заложника в Шэн была полна невзгод и лишений. Что бы ни происходило, то оборачивалось бедой для него, и не было вокруг ни одного человека, который проявил бы сострадание к его печальной участи. Хроники сохранили, что он провел в императорском дворце Шэн около двадцати лет, прежде чем его женили на младшей дочери генерала Е Сяо и отдали в поместье Е. Там он не прожил и года, но те несколько месяцев перед побегом в Цзин решили его судьбу.       Не только его судьбу, подумала Ли Сусу, отчего-то чувствуя, как горят кончики ушей. Она надеялась, хроники не сохранили безобразный скандал, который и привел к той свадьбе.       — Сбежав из Шэн, принц-заложник не обрел свободу. В то время старый император скончался, и трон Цзин оказался раздираем его сыновьями, один за другим убитыми его первенцем. Таньтай Минлан был жесток и подозрителен, жаден до власти; он и помыслить не мог, что останется хоть один соперник, который мог бы оспорить его право на трон. Он разыскал и пленил своего младшего брата, рассчитывая предать его казни прилюдно, однако!.. — сказитель воздел указательный палец, привлекая внимание к этой части истории. — Сами Небеса объявили свою волю и покарали нечестивца, а младший принц был осенен благими знамениями. Он взошел на трон Цзин, и вскоре император Шэн развязал войну, желая отомстить бывшему заложнику за унижение и уязвленную гордость. Таньтай Цзинь принял вызов без страха, хотя многие тогда сомневались, что неопытный правитель сможет справиться с грянувшей бедой. Но молодой император оправдал все обращенные к нему надежды. Вошло в легенды то, как он миновал перевал Цзя без боя, а генерал Е Цинъюй, сын Е Сяо, с тех пор верно следовал за ним. Таньтай Цзинь одолел императора Шэн, объединил Цзин и Шэн, восстановил империю, но что, вы думаете, было причиной тому? Жизнь заложника была такова, что многие боялись, что, освободившись, он сполна воздаст обидчикам. Были те, кто вначале думал, что империи умоются кровью. Но этого не произошло; Таньтай Цзинь стал справедливым, мудрым правителем, заботившимся о благе подданных — какова была причина этого?..       О, Ли Сусу знала это. Уголки её губ скорбно опустились.       "Надеюсь… Ты никогда меня не забудешь".       Она не забыла.       — Таньтай Цзинь прожил заложником двадцать лет. И лишь в те месяцы, которые ему довелось провести в поместье генерала Шэн, он узнал человеческое тепло и сострадание — от простой служанки, что пожалела его и заботилась в меру своих сил. Говорят, когда он сбежал в Цзин, на неё пали подозрения в помощи ему, и девушка едва не погибла. Таньтай Цзинь, став императором и возвысившись, не забыл о ней и разыскал ту, что была добра к нему. Несмотря на разницу в положении и возмущение знати, они любили друг друга, и Таньтай Цзинь не отступил, твердо решив на ней жениться. К несчастью, — сказитель горестно вздохнул. — В день свадьбы император подвергся нападению. Сами Небеса, — вновь поднял палец. — Покарали того, кто осмелился на это тяжкое преступление. Таньтай Цзинь был тяжело ранен и, предчувствуя скорую смерть, издал указ о наследовании, согласно которому трон переходил к его императрице-невесте, так и не ставшей женой. Он дал ей имя в правлении — Шэнмин-хоу — и вскоре удалился от дел. С тех пор его не видели, однако на протяжении года Шэнмин-хоу исполняла его волю и правила империей, несмотря на сопротивление тех, кто не желал видеть на троне женщину, простолюдинку. Она продолжала начинания императора и многое сделала для восстановления империи, развития торговли и образования; в конце концов, осталось немного тех, кто продолжал возмущаться её правлением. Но в канун Циси Шэнмин-хоу объявила, что оставляет трон наместнику Е, и отправляется к кланам бессмертных на поиски исцеления для Таньтай Цзиня, которого легенды нарекли У-ди — императором-вороном. Императрица-невеста дала обещание, что будет навещать переданную ей женихом империю, и с тех пор на протяжении вот уже пяти столетий Шэнмин-хоу держит свое слово, спускаясь с гор ежегодно в Циси.       Холод пробежал вдоль позвоночника Ли Сусу, а руки задрожали так, что даже под рукавами было сложно это скрыть. Неужели?..       Если эта легенда правдива, значит… Хуа Мэй все еще жива? Обрела бессмертие? Но… что подразумевается под поиском исцеления? Как можно вылечить того, кто давно мертв? Ведь… Таньтай Цзинь ведь мертв?..       — Легенда о Шэнмин-хоу и У-ди — это история о любви, превозмогающей разницу в статусах, расстояния, невзгоды и даже смерть, — покивал задумчиво сказитель. — Мы должны хранить её в сердцах как драгоценный урок.       Пока Фуя благодарила сказителя, Ли Сусу стояла в стороне, надеясь, что никому не видно, как нетвердо она держится на ногах.       — Ну, как? — Фуя прицепилась к её локтю, увлекая за собой в направлении клана и любопытно заглядывая в глаза.       — Красивая… легенда, — натянуто улыбнулась Ли Сусу. — Я слышала о Таньтай Цзине, но таких подробностей… не знала.       — Совсем скоро Циси, — глаза Фуя ярко блестели. — Шэнмин-хоу снова придет в столицу.       Ли Сусу в равной степени овладели два желания: первое — взглянуть на неё и убедиться, в самом ли деле это Хуа Мэй, или легенду просто поддерживают из поколения в поколение; и второе, более сильное — спрятаться на всю неделю празднеств в своем доме и не выходить под предлогом… уединения.       Фуя продолжала щебетать о чем-то, не требуя ответов, а Ли Сусу пыталась уложить в голове все, что свалилось на неё в последние два дня. У самого дома она ненавязчиво высвободила свою руку из цепких пальчиков и собиралась уже распрощаться, как Фуя вдруг с уже, казалось бы, ушедшей в прошлое застенчивостью, заговорила:       — Могу я… спросить?       — Да, конечно, — подбадривающе улыбнулась Ли Сусу.       — Вчера я не была уверена, но сегодня… Мне весь день кажется, что мы уже встречались прежде. Я точно знакома с тобой, но не могу вспомнить.       Ли Сусу до последнего надеялась, что этого не случится. Что девушка не найдет в ней ничего знакомого, и они смогут продолжать общаться, не отягощенные разделенным некогда прошлым. Разве это так много? Просто не ворошить то, что хочется оставить позади и забыть, как страшный сон…       Но теперь Фуя смотрела на неё так беспомощно, надеясь на подсказку, и… Ли Сусу не чувствовала себя способной продолжать лгать ей в ответ на искренность и открытость.       — …Мы действительно встречались раньше, — её улыбка выглядела вымученной и дрожащей в уголках губ. — Сложно объяснить все… но это было пятьсот лет назад. Я… мы познакомились с тобой у Пустынной Бездны.       Глаза Фуя всего на миг удивленно распахнулись, пока она спешно искала в памяти что-то подобное. Лицо… так похожее на лицо Ли Сусу, возникло перед внутренним взором не сразу, но следом вспомнились интонации голоса, манера речи; она больше не сомневалась в том, что они были одним человеком.       — Ты… та, кто спасла меня? — осторожно спросила Фуя, накручивая край рукава на пальцы.       — Да, это я.       Когда Ли Сусу только узнала имя девушки перед ней, она знала, что, даже если та была благодарна ей в детстве, это чувство вряд ли сохранилось до сих пор, а если и есть его отголоски, то они только подпитают противоречие. Но столкнуться с этим в реальности оказалось намного труднее и больнее, чем представлять в голове.       Фуя отшатнулась, и этот шаг назад, как показалось Ли Сусу, порвал ту нить дружбы, которая успела протянуться между ними.       — Это ты… — пробормотала она. Её глаза наполнились слезами. — Ты спасла меня… Но как ты могла ранить гэгэ? Что он тебе сделал? За что ты причинила ему такую боль?.. Ты хоть знаешь, как он мучился?! Неделями! Мэй-цзе была на призрака похожа! Она пыталась править вместо него, пыталась поддержать его, облегчить страдания, места себе не находила! И все из-за тебя!       — Фуя… — Ли Сусу шагнула к ней, но та гневно взмахнула рукавами, отскакивая.       — Из-за тебя все! — повторила она сквозь всхлипывания и, не найдя больше слов, убежала в темноту.       Ли Сусу прижала ладонь над сердцем, чувствуя, как дрожат губы, а глаза заволакивает пелена слез. Столько измененных судеб… Слова Хуа Мэй показались ей теперь жестоким проклятием. "Надеюсь… Ты никогда меня не забудешь". О, она не сможет. Те, кого она спасала от ужасного будущего, вновь живы и счастливы, но не помнят, не знают, на что ей пришлось пойти. А те, кто должен был остаться для неё в прошлом и однажды быть похороненными в глубинах памяти, живут по сей день, напоминая обо всем, что произошло пятьсот лет назад.       Ей не забыть. И так сильно желание что-то исправить… Но что? Ли Сусу выполнила порученный ей долг, а все, с чем она имеет дело теперь, — последствия её действий. Она должна была сделать то, что сделала… Но почему её чувства мечутся, внушая ощущение неправильности от сотворенного?..       Ли Сусу больше не сдерживала слезы.