Глава 27

                    По лицу скользили солнечные лучи, но он не открывал глаза — боялся, что эти тепло и свет за сомкнутыми веками ему мерещатся, подобно морокам, молившим его следовать за ними. Они шептали, кричали, звали; их голоса, казалось, до сих пор слабо звучат в его памяти.       Но наваждение не отпускало. Тишина по-прежнему ласково укрывала его, защищая от иллюзий, а солнце бережно согревало, мягко убеждая в реальности полузабытых ощущений. Не менее реальной была и приевшаяся боль за грудиной.       Таньтай Цзинь с едва слышным вдохом открыл глаза.       Зрение не обманывало его; место, где он очнулся после долгого беспамятства, не было одной из зыбких обманок реки мертвых. Солнце медленно клонилось к горизонту, ползли длинные тени, повеял ветер, несущий вечернюю прохладу. Он не бывал здесь прежде. Где бы ни был, это, вероятно, было далеко от берега реки Жо и лесов, окружавших селение племени Июэ.       Он помнил, как, пройдя через Врата, использовал данный Лань Ань амулет с сонными чарами и остался безмолвно следить за покоем спящих соплеменников. Время тянулось бесконечно, и это было настоящим испытанием — не скукой, но постоянной борьбой с иллюзиями реки мертвых, неприемлющей живого на своих берегах. Таньтай Цзинь был заранее предупрежден об опасности и твердо знал, что его близкие остались по ту сторону границы, но… Мороки были слишком правдоподобными.       Таньтай Цзинь помнил, что, в конце концов, поддался им. Иллюзии часто принимали облик тех, кто был ему дорог, расшатывая самообладание и прося помочь им, не отпускать, и отворачиваться от них причиняло нестерпимую боль. Незнакомые души тоже взывали к нему из темных вод, надеясь уцепиться за живого, а все, о чем он мог думать — раз за разом повторять наставления игнорировать их и присматривать за племенем. Но когда за тенями, истошно зовущими его, застыла до боли знакомая фигура и, не осмелившись сказать и слова, медленно стала растворяться в туманной дымке над водой, Таньтай Цзинь испугался, что первородный дух Хуа Мэй не решился приблизиться к нему, боясь быть сочтенным очередной обманкой, и бросился за ней.       В водах реки мертвых он потерялся от охватившей тело боли. Он думал, что его существование прекратится там и его доля — остаться навечно еще одной неприкаянной душой, но в непроглядной мгле, застилавшей дно реки, что-то сверкнуло, ярким росчерком пробилось сквозь толщу воды, красным мерцанием разгорелось где-то в вышине. Этот смутный образ Таньтай Цзинь узнал, потому что видел его глазами Мин Е; Убийца Богов безошибочно нашел его, и вскоре красный свет стал частью него самого. Таньтай Цзинь не имел сил этому воспрепятствовать, но, похоже, артефакт ему не вредил — напротив, замедлил губительное воздействие реки мертвых.       Он не знал, как долго это продолжалось, прежде чем над ним вновь разлился свет — на этот раз ясный, так похожий на солнечный. Должно быть, то открылись Врата…       Теперь Таньтай Цзиню оставалось только догадываться о своем местонахождении. Племя Июэ, несомненно, было в порядке; они все это время провели в глубоком мирном сне и, вероятно, вернулись туда же, откуда ушли. Он же… Куда увлекли его течения реки Жо?       И "все это время" — сколько это длилось?..       Попытка сесть и осмотреться отозвалась болью, остервенело клюнувшей сердце. Таньтай Цзинь дернул рукой, случайно сбивая стоявший подле него поднос, и прижал ладонь к груди. Жест был бесполезен, ничуть не умалял болезненных ощущений, но под пальцами чувствовалась перевязочная ткань, а на тыльной стороне ладони больше не было видно ожогов, оставленных водами реки мертвых. Кто бы его ни нашел и принес сюда, о его ранах позаботились; по-настоящему беспокоили только старые… и он даже не мог точно сказать, когда их получил.       — Друг!..       Таньтай Цзинь и не заметил, как к нему подбежал юноша, теперь пытливо заглядывающий ему в лицо и помогающий сесть ровно, не заваливаясь вбок.       — Ты наконец очнулся, почему не позвал?       Знал ли он, что кто-то есть рядом и ждет его пробуждения?.. Впрочем, не это сейчас имело первостепенное значение.       — …Как я попал сюда? — наконец, определился он с вопросом. Юноша просиял.       — Тебя нашел мой учитель, бессмертный Чжао Ю, он глава клана. Ты долго не приходил в себя.       — Это место?..       — Ты в клане Сяояо.       Сяояо?.. Таньтай Цзинь посмотрел на окружающую его обстановку иначе. Однажды… В некотором смысле он уже бывал здесь. В памяти всплыли смутные образы того, как Мин Е очистил пострадавшие от артефакта бога демонов земли. Под защитой его чешуйки со временем в этом месте накопилось огромное количество духовной энергии; судьба вновь пошутила над ним, забросив на гору Бучжао.       Что ж, нет смысла задерживаться. Мысленно Таньтай Цзинь наметил свои действия: вернуться к реке Жо, чтобы убедиться, что племя Июэ в порядке, а затем держать путь к столице. Но следовало узнать кое-что еще, прежде чем покинуть клан бессмертных.       — Я давно отдалился от людей… Не знаю, что происходило в мире в последнее время. Не мог бы ты рассказать мне?       Юноша с готовностью кивнул:       — Конечно. Сейчас все довольно спокойно; наместник Е правит долго и мирно, среди простых людей даже говорят, что он, не покидавший столицу в последние десятилетия, нашел какой-то иной путь к бессмертию, нежели стезя совершенствования. Но я думаю…       — Наместник Е? — перебил Таньтай Цзинь увлекшегося юношу. Десятилетия?..       Он знал, что его отсутствие может затянуться, но десятки лет?.. Когда он уходил, при нем никто не упоминал, сколько может продлиться пребывание по ту сторону, а сам он был так сосредоточен на том, чтобы просто заставить себя уйти, что не спросил. Теперь это казалось чрезвычайно глупым, опрометчивым поступком.       — Как давно были объединены Шэн и Цзин? — внутренне холодея, уточнил Таньтай Цзинь. Его собеседник сморгнул, припоминая, и пожал плечами:       — Так это еще пятьсот лет назад было. Насколько знаю, император оставил трон своей невесте. Шэнмин-хоу правила недолго, потом власть перешла к наместнику Е…       Он продолжал говорить что-то еще, но слова слились для Таньтай Цзиня в неясный гул.       Пятьсот лет.       Перед глазами как вживую появилось лицо Хуа Мэй незадолго до их прощания. Её бледность, нежелание отпускать его, преломляемое застывшей во взгляде едва тлеющей решимостью. Знала ли она, что ему предстоит покинуть её на века? Что они видятся в последний раз — там, на берегу, где она схватила его за рукав в инстинктивной попытке удержать, но заставила себя отпустить его?       "Это не навсегда. Сколько бы времени на это ни ушло, я буду искать решение".       "…Я не знаю, чего от меня потребует поиск ответа. Я только хочу сказать тебе, что сделаю все, что от меня зависит. Я не сдамся… зная, что ты ждешь на той стороне".       Шэнмин-хоу правила недолго.       Таньтай Цзинь искренне не хотел знать причин этого. Боялся знать. Единственное, что теперь теснилось в его разуме — пугающий и бросающий в холод вопрос.       Был ли… тот первородный дух на реке мертвых настоящим?..       Он мог ждать сколько угодно, но не мог обмануть время, которое остановилось для него — не для неё. Таньтай Цзинь желал верить в её слова — и верил им, но в своем сердце надеялся, что однажды Хуа Мэй все же сумеет пойти дальше. Смертная жизнь недолгая… Он так хотел, чтобы она прожила её в счастье. Если бы это означало, что она забудет его, оставит позади, то пусть так, главное, чтобы ей жизнь была в радость. Но… Шэнмин-хоу правила недолго.       Судьба так немилосердна к нему. Даже не позволила ему значить для неё чуть меньше, чтобы она могла продолжать жить.       Что ему теперь делать?..       Куда идти? Вернуться в столицу? Его ничего там не держит без Хуа Мэй. Все это было для неё. Снова попытаться пройти через Врата на берег реки Жо? Какой в этом смысл? Её дух, если и правда был там, наверняка уже ушел на перерождение. Она ведь так добросердечна… Путь к новому воплощению не мог быть слишком долог.       Зачем он здесь, если теперь они поменялись местами?..       — …Столько болтаешь и не видишь, что наш гость совершенно тебя не слушает?       Таньтай Цзинь поднял побледневшее почти до серости лицо, находя взглядом остановившегося поодаль бессмертного. Чуть прищуренные глаза смотрели внимательно, но по-доброму; ветер слабо шевелил голубые одежды и побелевшие волосы.       — Учитель! — юноша подскочил, выпрямляясь.       Медленно, превозмогая слабость в ногах, Таньтай Цзинь поднялся тоже и сложил руки перед собой:       — Мне сказали, вы спасли меня. Прошу, примите мою благодарность.       Его голос звучал глухо и безжизненно, и это не укрылось от мягко усмехнувшегося мастера.       — Похоже, ты не слишком этому рад?       Пока Таньтай Цзинь пытался найтись с ответом, он подошел ближе.       — Вспомнил, — вдруг сказал бессмертный Чжао Ю, как назвал его молодой ученик. — Эта вещь была с тобой, когда я нашел тебя. Полагаю, она ценна для тебя.       С этими словами он извлек из рукава продолговатый предмет и протянул его; Таньтай Цзинь выхватил возвращаемое из его рук раньше, чем осознание достигло его разума. Он просто не мог видеть шпильку, подаренную ему Хуа Мэй, в чужих руках. Чжао Ю только снова усмехнулся, видя его порывистую реакцию.       — Разве она не женская? — пробормотал ученик, глядя, как Таньтай Цзинь осторожно вставил шпильку обратно в волосы.       — Иди-иди, — цыкнул на него мастер, и того, лишь раз обернувшегося напоследок, как ветром сдуло. — …Подарок возлюбленной?       Таньтай Цзинь поднял колючий взгляд, но не нашел в чертах лица напротив ничего, кроме легкого любопытства.       — Моей невесты, — помедлив, все же ответил он.       — Цветы мэйхуа, — бессмертный вздохнул, устремляя взор вдаль. — Чистота помыслов, гармония, непреклонность и твердость духа. Чьи это качества: дарителя или того, кому предназначался дар?..       Если бы Таньтай Цзинь сам знал ответ на это.       Хуа Мэй была той, кто наставлял его, помогал разобраться в чувствах и их выражении; он тянулся к ней и её свету. Она научила его быть таким, верно?..       Почему он теперь один? Почему вернулся так поздно, и она уже не может ждать его?       — …Где твой дом? — нарушил затянувшееся молчание Чжао Ю.       Таньтай Цзинь растерянно посмотрел на него, вдруг ошеломленный таким простым вопросом и — что напугало его до дрожи — отсутствием на него ответа. Он не знал. Столица Цзин согревала его сердце только в те месяцы, когда в императорском дворце звучал смех Хуа Мэй, а её улыбки освещали его дни.       — Та, кто была моим домом, уже не может ждать меня, — беспомощно вторил горьким мыслям Таньтай Цзинь.       — Я нашел тебя на берегу реки Жо, — задумчиво проговорил Чжао Ю. — Врата открываются один раз в пять столетий. Разве ты не знал этого, уходя?       Он покачал головой, снова чувствуя себя глупым и недальновидным.       — У открытия Врат есть условия. Думаю, та, кто так дорога тебе, могла знать о них.       — Но почему не сказала?..       — Разве же мы тревожим сердца любимых, зная, что разлука будет долгой? Расстаться уже тяжело. Тяжелее только осознавать невозможность новой встречи. Она защитила тебя от этого разочарования.       Таньтай Цзинь прерывисто выдохнул. Сейчас он совершенно не чувствовал себя защищенным, но не мог не признать правоты мастера: знай он тогда, что уходит на пятьсот лет, никто не загнал бы его в воды реки Жо. Сколь бы мало времени ему ни оставалось, он не пожелал бы уйти вот так и предпочел провести отмеренный ему срок рядом с близкими.       Теперь время вновь идет для него так же, как и для всех живых. Его сердце все еще ранено. Может статься, что вскоре он вновь окажется в реке мертвых, но не потому, что кто-то открыл Врата специально для него. Сможет ли он тогда найти душу Хуа Мэй в темных водах? Или ему суждено тщетно искать, пока она проживает новое воплощение?       Но… Он мог бы подождать её с этой стороны.       Да, это будет не та Хуа Мэй, которая однажды дала ему лекарство от ссадин и ушибов, составляла ему компанию под промозглым осенним дождем, кормила, разговаривала с ним обо всем, заботилась… любила. Это будет новый, другой человек, но душа все та же — светлая, теплая, родная. Таньтай Цзинь мог бы узнать её в ком угодно, он чувствовал это.       Но поиски могут быть долгими, и ему понадобится время, которым он пока не располагает.       Пожалуй… судьба оказалась не столь жестока, как он думал. Клан Сяояо мог бы помочь ему достичь новой цели.       — Бессмертный мастер, — Таньтай Цзинь повернулся к Чжао Ю, отреагировавшему на его оживление лукавым взглядом, и сложил руки перед собой. — Я… хотел бы обучаться у вас. Прошу, возьмите меня в ученики.       Это была любопытная смена настроения, как оценивал её Чжао Ю. Только что на его найденыше лица не было, казалось, того и гляди дух от тоски испустит. Теперь в темных глазах разве что красные огоньки воодушевления не мерцали.       Однажды он уже видел подобное. Бледное лицо, залегшие под глазами тени, опущенные плечи — и кажется, что его проситель уже не выдерживает гнета на душе, но взгляд еще не потухший, в нем все еще тлеют упорство и стремление к цели. И эти упрямые искорки разгораются неодолимым пламенем, нужно только защитить их от дождя и ветра, позаботиться, дать время выправиться.       — Скажи… — Чжао Ю слегка склонил голову набок. — Почему ты ищешь бессмертия?       Что ему ответит этот мальчик, которому выпала судьба быть зародышем зла?..       Таньтай Цзинь ненадолго замер, пытаясь найти слова, которые выразили бы его отчаянное желание. Он не хотел вдаваться в подробные пояснения, чувствовал, что мастер не этого от него ждет. Мог бы дать простой ответ, придумать отговорку, но и это не имело смысла.       — Я хочу дождаться ту, кто согрела меня своим теплом и подарила свет, чтобы к нему стремиться. Кем бы она ни вернулась, я желаю одарить её тем же.       Если вплоть до этого мгновения у Чжао Ю оставались сомнения в ранее построенных догадках, то теперь эти слова смыли их, будто волной. Несомненно, они по-настоящему сроднились душами — искорка и тот, чье сердце она разожгла.       "Хочу поддерживать свой огонь, чтобы к его свету и теплу вернулся тот, кто согрел и осветил мою жизнь".       Таков был её ответ на тот же вопрос, когда она попросила взять её в ученицы.       В редком для себя порыве откровенности искорка сказала: "Суждение удушает выбор". Чжао Ю часто вспоминал разговор, в котором она позволила себе поделиться с ним своими сокровенными мыслями, зная, чем рискует; эти мысли не нашли бы отклика в подавляющем большинстве бессмертных мастеров и их учеников. Тогда он отнесся к ней снисходительно, но внимательно, и, пусть её слова удивили его, прислушался и постарался помочь если не советом, то временем, чтобы она смогла разобраться в спутанном клубке своих мыслей и чувств.       Наверное, ей время было не нужно. Она уже твердо стояла на своем, хотя не могла разделить ни с кем свои чаяния.       Время потребовалось ему, её учителю, чтобы взглянуть на мир глазами ученицы.       Суждение бессмертных о боге демонов было незыблемо на протяжении тысячелетий. Сейчас, глядя в глаза зародыша зла, удерживавшего судьбу в своих руках, как бы та ни жглась и ни изворачивалась, Чжао Ю не хотел быть тем, кто судит. Не хотел душить его выбор.       Прав ли он, ошибается ли — покажет только будущее. Но разве одна капелька веры не может оказаться тем, что поколеблет чаши весов в их пользу?..       Чжао Ю поднял руку и раскрыл ладонь, проявляя над ней меч, ждущий своего владельца.       — Имя этого меча — Наньчжи, — он на вытянутых руках передал деревянный клинок зародышу зла. — Его изготовил мой учитель из цветущей сливы. В нем дух весны и холода, им не убивают. Смотри на мир с добротой, тревоги уйдут — придет свобода. Даю его тебе. Если сможешь пробудить его, тебе откроются истины; лишь тогда можно начинать совершенствоваться.       Он добродушно наблюдал, как его найденыш рассматривает спящий меч. Конечно, говорить о праведном совершенствовании было несколько преждевременно, учитывая приспособленные к демонической ци меридианы. Однако, иньское начало сливовой ветви могло послужить добром зародышу зла и облегчить поглощение духовной энергии из окружающего мира, поскольку в нем самом источника не было.       В конце концов, одних лекарств было недостаточно, чтобы исцелить его раны; будь все так просто, ему не пришлось бы покинуть мир живых на пятьсот лет, выигрывая себе дополнительное время. Преобразованная духовная энергия могла бы продлить его срок, а дальше… Одним Небесам известно, по какому пути все они пойдут.       — Я дам тебе задание. Справишься — поговорим об ученичестве.       

***

      Летнее солнце ласково грело, когда Таньтай Цзинь подходил к окраине мелкого города. Открывшийся вид волновал память — это место чем-то напоминало те разросшиеся деревни, что когда-то давно они с Хуа Мэй проезжали по пути к краям, где она родилась и росла.       Он не пошел по главной улице, вместо этого свернув в неширокий переулок, который привел его к порогу двухэтажного дома, откуда слышались спорящие детские голоса.       Двор был утоптан множеством маленьких ног, а сад — сух и запылен. Прибитая к земле трава желтела на кончиках, а сливовое дерево в глубине сада совсем усохло.       "В двадцати ли к западу от Сяояо расположен небольшой город. На его окраине давно был построен приют для осиротевших детей. Пять лет назад в ближайшей к городу деревне несколько семей пострадали от нападения гулей; ученики прибыли и разобрались с ними, но погибших это не вернуло. В одной из семей выжил только маленький ребенок, его отнесли в тот приют и с тех пор присматривали за ним. К сожалению, мальчик очень болезненный, ему осталось жить всего десять дней. Его единственное желание — найти родителей, ему никто не говорил, что их нет, опасаясь хрупкости его здоровья. Помоги ему".       Таким было задание, которое поручил ему бессмертный Чжао Ю.       Таньтай Цзинь старательно приглушал внутреннюю неуверенность, идя к дверям приюта и собирая любопытные взгляды возящихся во дворе детей. Чем он мог бы помочь ребенку в такой ситуации?.. Тем более, в тот момент, когда чувствовал, что сам отчаянно нуждается в помощи.       Но так было нужно, если он хотел однажды найти будущее воплощение Хуа Мэй.       Тетушка, вышедшая ему навстречу, выглядела утомленно, словно именно она только что успокаивала ссорящихся детей.       — Вы кого-то здесь ищете, молодой господин? — спросила она, не тратя времени на приветствия.       Таньтай Цзинь согласно наклонил голову.       — Верно. Я ищу мальчика по имени Чжу. Он здесь уже пять лет… Я искал его некоторое время.       — Вы его родственник? — уточнила тетушка.       — …У него нет другой семьи, кроме меня, — помедлив, ответил он. — Я возьму на себя заботу о нем.       Таньтай Цзинь помнил, что задумался о приютах, когда взошел на трон Цзин. Осиротевших детей и беспризорников в то время было немало; в значительной степени из-за развязанной Сяо И войны, но также потому, что прежде судьбы этих детей никого не волновали. А он слишком хорошо запомнил собственное детство. Да, у него были няни, но даже с ними он вел существование немногим лучшее, чем те дети.       Став императором, он уделил внимание этому вопросу — не только из-за смутного сочувствия, но и потому что беспризорники часто становились причиной беспорядков на городских улицах. Сначала приюты появились в столице, затем, когда практика показала свои преимущества, распорядился об их строительстве в других крупных городах. Но это требовало времени, и… кажется, продолжением его начинания занималась уже Шэнмин-хоу.       В городах к желанию взять сироту из приюта относились весьма щепетильно, но в деревнях картина была более размытой, и Таньтай Цзинь сомневался, что за сотни лет это сильно изменилось. Количество детей во дворе и гомон внутри дома ясно говорили: малышей здесь много, а средства на их содержание ограничены. Поэтому внезапное появление родственника считалось за благо — и для ребенка, и для казны.       Про себя Таньтай Цзинь качал головой, отстраненно думая послать свои размышления по этому вопросу наместнику Е. Насколько он понял, Е Цинъюй по сей день жил и здравствовал, правя империей, вероятно, не без помощи Пянь Жань.       На сердце потеплело от воспоминания о них.       Пока он предавался мыслям, тетушка, жестом попросившая его подождать, вернулась и привела с собой мальчика, ради которого он пришел сюда. Таньтай Цзинь опустил взгляд, с болезненным ощущением у сердца рассматривая ребенка.       Тот выглядел… наверное, почти как он сам в самые нелегкие времена его детства.       На вид ему с трудом можно было дать пять лет, хотя Таньтай Цзинь знал, что ему около шести-семи. На бледном личике яркими были только любопытно блестящие глаза.       — …Сяо Чжу, — Таньтай Цзинь присел перед ребенком, чтобы быть с ним на одном уровне и тому не приходилось задирать голову. — …Я нашел тебя. Ты хочешь пойти со мной?       Малыш внимательно изучил его взглядом, поколебался и с детской прямотой спросил:       — Ты мой папа?       Таньтай Цзинь на мгновение ощутил, как сжалось горло. Перед глазами всплыли воспоминания о том, как он часами глядел на ворота холодного дворца, думая, не распахнутся ли они вдруг? Не придет ли к нему отец?.. Но в приоткрытые створки проскальзывали только Лань Ань и Ин Синь и иногда — очень редко — посланец с каким-либо указом. Таньтай Цзинь до сих пор помнил тяжесть свитка, на котором императорская печать заверяла решение отправить его заложником в Шэн.       — …Да, — хрипловато ответил он, для верности кивая. Его голос звучал слишком тихо.       Сяо Чжу моргнул, немного подумал, а затем на тонких детских губах заиграла робкая улыбка.       — Хорошо, — согласился простодушный ребенок.       — Подожди меня немного, — Таньтай Цзинь выпрямился, а Сяо Чжу побрел по двору.       — …Молодой господин, — тетушка смотрела на него с выражением сочувствия, смешанного с пониманием. — У Чжу-эра нет родителей.       — Знаю, — глухо отозвался он.       — Он постоянно болеет. Местный лекарь… ничем не смог помочь. По его словам, Чжу-эр вряд ли… повзрослеет.       — Знаю, — повторил Таньтай Цзинь.       — Тогда почему?..       — Это ведь не так много — подарить ребенку тепло и доброту, — Таньтай Цзинь устремил взгляд в худенькую спинку малыша, потертым носком обуви копающего ямку в сухой утоптанной земле дорожки. — У Сяо Чжу простое желание. К несчастью, невыполнимое. Я хочу успокоить его сердце.       Но когда он найдет ту, кто успокоит его собственное сердце?..       — Куда мы пойдем? — спросил Сяо Чжу, когда он подошел к нему.       Таньтай Цзинь помедлил с ответом, наклоняясь, чтобы поднять его на руки и устроить на локте.       — Домой.       Пусть даже им был небольшой домик на опушке обширного леса, в глуши которого раз в несколько месяцев заводились причины для того, чтобы ученики Сяояо использовали тот самый дом в качестве перевалочного пункта перед зачисткой.       

***

      Таньтай Цзинь не мог сказать, что часто имел дело с детьми, но, как бы то ни было, хорошо знал, насколько один ребенок может быть непохож на другого.       Первыми детьми, которых он узнал, были его братья и отпрыски прислуги. Для него в то время они были на одно лицо, потому что вели себя почти неотличимо друг от друга: насмешничали, издевались — гримаса презрительного смеха была одной из первых, которую твердо запомнил Таньтай Цзинь. Из них выделялся только Таньтай Минлан — своей жестокостью, и выражение удовлетворения от чужой боли Таньтай Цзинь выучил тоже.       Позднее судьба столкнула его с принцем Сяо Ляном и его приспешниками. От них он не узнал ничего нового, лишь решил для себя, что дети одинаковые.       До тех пор, пока не встретил Сяо Линя. Конечно, он ошибся в мотивах, которыми тот руководствовался, но Сяо Линь был первым, кто поколебал уже сложившееся представление. Он воплощал собой все то, чего Таньтай Цзинь не имел с рождения, но не унижал его из-за этого. Ребенком этот принц Шэн был добрым, великодушным и открытым.       Для Фуя ему довелось быть старшим братом. Таньтай Цзинь искренне привязался к ней, к её озорству, смешливости, легкости, с которой она общалась с ним.       Наконец, он помнил и самого себя — равнодушного и бессильного понять, отчего он так отличается от всех остальных детей.       Сяо Чжу тоже был совсем другим, чем окончательно развеял остатки детского убеждения Таньтай Цзиня.       Большую часть времени он проводил в состоянии, которое Таньтай Цзинь после долгих раздумий определил как снисходительное спокойствие. Сяо Чжу был так мал, но в нем почти не было детской живости и непоседливости; это объяснялось его болезненностью, но рассудителен он тоже был не по годам. Общаясь с ним, Таньтай Цзинь оставался с уверенностью, что этот ребенок понимает больше него самого и даже немного забавляется.       После ужина на седьмой день они проводили вечер в тишине: Таньтай Цзинь почти половину стражи смотрел сквозь забытый учениками Сяояо свиток о создании талисманов, а Сяо Чжу, пригревшись у него под боком, возился с самодельными игрушками.       — …Папа.       Таньтай Цзинь сморгнул охватившее его оцепенение и повернул голову вбок, глядя на поднявшего к нему лицо ребенка.       — Почему ты не читаешь?       — Задумался, — приподняв уголки губ, отговорился он, но Сяо Чжу, немного поизучав его взглядом, преувеличенно вздохнул и спокойно заявил:       — Нет, ты грустишь. Почему?       Таньтай Цзинь испытал смешанные чувства. Отчасти он хотел попробовать разубедить мальчика, но искренне сомневался, что у него получится. Сяо Чжу смотрел внимательно, почти безмятежно; Таньтай Цзиня снова захлестнуло ощущением, что тот видит насквозь и его самого, и его тревоги.       — …Есть человек, по которому я тоскую, — помедлив, признался он.       Сяо Чжу понятливо кивнул.       — По маме? Ты нашел меня, но её еще нет?       — …Да.       Малыш немного помолчал, перебирая тонкими пальчиками по слегка нелепой соломенной кукле. Та выглядела неказисто, но Таньтай Цзинь долго корпел над ней, и ребенок, наблюдавший за ним на протяжении всего времени, что ушло на изготовление игрушки, похоже, оценил его старания.       — Какая она?       Таньтай Цзинь опустил ресницы, воскрешая перед внутренним взором облик, по которому всем сердцем скучал. Вспоминал улыбку, смех, теплые руки.       — Добрая. Терпеливая. Она никогда не жаловалась и редко делилась тем, что её беспокоило, — не хотела тревожить близких. Никогда не сердилась подолгу, просто не умела. Не судила безоглядно, не склоняла слух к досужей болтовне. Открыла мне свое сердце, подарила тепло, которого я не знал. Научила меня быть милосердным. Научила любить. Быть хорошим человеком. Она попросила меня ждать её… Но я хочу пойти ей навстречу, чтобы мы скорее увиделись вновь.       Спустя, должно быть, палочку благовоний Сяо Чжу вполголоса признал:       — …Думаю, я не успею встретить её.       Таньтай Цзинь запнулся на середине уводящей вглубь воспоминаний мысли, резко вырванный в реальность, где Сяо Чжу подлез под его руку и грелся в его тепле.       Первым его порывом было возразить, но он осекся раньше, чем набрал воздух в грудь для ответа. Таньтай Цзинь не хотел лгать ему, но и молча согласиться с ним тоже не мог. Сяо Чжу, может, и был рассудительным, но оставался ребенком; он совершенно потерялся в словах, не зная, как правильно отреагировать на эту спокойную убежденность.       — …Почему ты так думаешь? — хрипловато спросил Таньтай Цзинь, не решаясь ни возражать, ни утешать.       Сяо Чжу неожиданно издал тихое фырканье.       — Не говори мне, что если буду больше кушать, то поправлюсь и вырасту большим и сильным, — судя по тону, он насмешливо передразнивал чьи-то слова. — Взрослые такие странные. Они думают, дети ничего не понимают. Как будто можно неправильно понять вздохи лекаря после того, как он меня осмотрит. И тетушка всегда так жалостливо смотрела… Я же неглупый.       Таньтай Цзинь не нашелся с ответом, да и, наверное, не смог бы ничего сказать — мешал внезапно образовавшийся комок в горле. Сяо Чжу не впервые за прошедшую неделю ставил его в тупик, но лишь сейчас он испытал не недоумение, а горькое сожаление. Он чувствовал, что бессилен чем-то помочь, хотя его сердце сжималось от желания сделать хоть что-то. Но, даже без слов бессмертного Чжао Ю, Таньтай Цзинь видел, как Сяо Чжу угасает день ото дня. Хуже ощущалось только то, что сам мальчик тоже это знал.       — …Не расстраивайся, — малыш потеребил его рукав. — Я не хочу, чтобы ты грустил. Знаешь… думаю, ты скоро найдешь её.       Таньтай Цзинь остро чувствовал свою бесполезность. Почему ребенок утешает его, когда это должен быть он?.. Он должен помочь. Но может только покрепче обнять маленькое тельце подле себя и мысленно клясться, что будет рядом до последнего мгновения.       Сяо Чжу вскоре заснул, пригревшись в кольце его рук.       Таньтай Цзинь не смог сомкнуть глаз до рассвета.       

***

      На десятый день Сяо Чжу был особенно молчалив. Он мало двигался и только внимательно наблюдал за Таньтай Цзинем; тому казалось, что взгляд темных глазок следует за ним постоянно, повсюду, куда бы он ни отошел. Впрочем, он и сам старался не уходить никуда, где мальчик оказался бы вне его поля зрения.       — …Ты видел сливу во дворе приюта? — вдруг спросил он, и Таньтай Цзинь замер в своей бестолковой суете, за которой пытался не замечать мыслей о том, что этот день был последним в жизни Сяо Чжу.       — Да, — припомнил он кривоватое дерево в пыльном саду.       — Когда я подрос, она уже была сухая. Но старшие говорили, что раньше она цвела и плодоносила, — поведал малыш. — Как думаешь, плоды сливы вкусные?       Таньтай Цзинь неожиданно для себя всерьез задумался над его вопросом. Ему нравились цветы сливы, распускающиеся порой прежде, чем с ветвей сходил снег, но плоды никогда его не интересовали. Он, к своей немалой неловкости, даже не мог с уверенностью сказать, что пробовал их.       — Не знаю, — честно сознался он.       Сяо Чжу хихикнул в прижатые к личику ладошки.       — Я бы хотел попробовать.       Таньтай Цзинь только мягко улыбнулся и не ответил. Что он мог сказать? Что сезон для сливы уже прошел? Будь то месяцем раньше…       Сяо Чжу будто и не ждал ответа. Около четверти шичэня он сидел на краю кровати, слабо болтая ногами, рассматривал соломенную куклу, приглаживал выбившиеся сухие стебли, потом отстраненно смотрел в окно. Таньтай Цзинь даже не сразу заметил, что он сполз вниз и медленно пошел к двери — только полоса света, протянувшаяся через открытую щель, привлекла его внимание.       Сяо Чжу ушел недалеко — только шаг за шагом взобрался на пригорок, откуда было видно поле у окраины леса и клонящееся к горизонту солнце. Волнующиеся травы колебал еще теплый ветер, а листва темнела, вызолоченная по контуру мягкими предзакатными оттенками света.       На шорох позади себя малыш обернулся и улыбнулся. Таньтай Цзинь неспешно приблизился и присел рядом с ним, не торопясь о чем-либо спрашивать — почему-то ему казалось, что мальчик сам с ним заговорит. Спустя несколько минут, проведенных в молчании, Сяо Чжу действительно повернулся к нему; только теперь его улыбка совсем не выглядела по-детски беззаботной. Таньтай Цзинь ощутил смутное беспокойство, глядя на слегка склоненную набок голову, приподнятые уголки губ и снова… снова это снисходительное спокойствие.       — Ты ведь не мой папа, да?       — Сяо Чжу… — Таньтай Цзинь сел прямее, однако подобрать слова не успел; маленькая ладошка, легшая на его щеку, и тихий смешок лишили его дара речи.       — Ничего, — пожал плечиками Сяо Чжу. — Я ведь говорил, что неглупый. Я знаю, что родился в деревне в двух ли пути от того города, мне сказали, когда спрашивал. Если бы там у меня были родственники, кто-то, наверное, взял бы к себе. А если нет, то вряд ли стали бы искать спустя годы.       — Мне жаль, — тихо откликнулся Таньтай Цзинь. Ему все еще хотелось сжаться от рассуждений ребенка.       — Чего? — искренне удивился мальчик. — Мне не жалко. …Спасибо.       Таньтай Цзинь вопросительно взглянул в разгладившееся личико, ставшее безмятежным.       — Я мечтал снова встретить родителей, — спокойно пояснил Сяо Чжу. — Но это все равно, что мечтать о чуде. Я же все понимаю. В эти дни… ты стал моим папой. Не знаю почему; может быть, ты пожалел меня, а, может, из-за чего-то еще. Это неважно. Но спасибо, что подарил мне тепло семьи и дома. Я правда думаю, что скоро ты найдешь ту, о ком мне рассказывал.       — Сяо Чжу, — голос Таньтай Цзиня сел, и ему пришлось прочистить горло, прежде чем он смог снова заговорить. — …Ты чего-нибудь хочешь?       Малыш снова пожал плечиками.       — Наверное, нет… Хотя жалко, что не попробовал плоды сливы.       Это было горько. Сяо Чжу знал, что его мечта — неисполнимое чудо для этого мира. Увы, понимал Таньтай Цзинь, даже такая малость, как плоды сливы, может достаться этому ребенку только чудом. Ведь в этом году их уже не будет, а следующая возможность ему представится только в будущем воплощении.       Хотя…       Таньтай Цзинь вздрогнул, невольно привлекая внимание мальчика, и вытянул ладони перед собой, материализуя данный бессмертным мастером меч. "…им не убивают. Смотри на мир с добротой, тревоги уйдут — придет свобода". Может ли в этом крыться ответ?       Может ли он… сотворить чудо?       Таньтай Цзинь не знал, как это сделать, не имея ни сущности, ни остатков демонической ци в меридианах; но, подозревал он, духовный меч не принял бы ту, не откликнулся бы на неё. Он не знал и основ праведного совершенствования. Все, что у него было, — воспоминания о множестве поглощенных демонических эликсиров, придававших ему сил. Опираясь на них, он попытался сделать то же самое, но только с духовной энергией окружавшей его природы. Это ведь не могло отличаться слишком сильно?..       По технике, как Таньтай Цзинь осознал спустя несколько мгновений, нет. Но меридианы обожгло, от внезапности болезненных ощущений он едва не согнулся пополам. Немногим легче стало только после того, как он попробовал направить ци через меч. Это тоже не казалось правильным; ему следовало наполнять клинок собственной ци, а не тянуть через него энергию извне, но другого способа он найти не мог, а времени на исследования не было.       Наньчжи был создан из ветви сливы. Мог бы Таньтай Цзинь обратить деревянный клинок вновь цветущей ветвью и вливать в него силу, пока на нем не завязались бы и не созрели плоды?.. Это должно быть огромное количество ци, подобное вряд ли пройдет безвредно для него, но он не желал отказываться от пришедшей на ум мысли. Это ведь совсем небольшое чудо, не так ли?..       Сяо Чжу, присевший перед ним, впервые за десять дней выглядел как ребенок своего возраста, с широко распахнутыми глазами и удивленно приоткрытым ртом глядя на то, как прямой клинок в золотистом сиянии преображается в изогнутую ветку, усеянную цветами. Лепестки сорвал порыв ветра, пошуршал листочками, и стремительно росли и наливались несколько небольших плодов.       Таньтай Цзинь медленно перевел дух и передал ветвь в поспешно протянутые детские ручки, пытаясь удержать собственные руки от дрожи. На его лбу выступила испарина, напряжение отпускало неохотно, но это терялось рядом со смешанными чувствами, которые он испытывал, видя как Сяо Чжу восторженно касается листьев и плодов.       — …Я могу их съесть? — неверяще спросил ребенок.       — Они для тебя, — просто ответил Таньтай Цзинь.       На его сердце впервые за эти дни стало спокойно. Он сделал все, что мог.       Сяо Чжу улыбнулся ему так радостно, что его глаза стали похожи на полумесяцы. Прижав ветку к себе, будто это было настоящее сокровище, он встал, преодолел разделявшие их несколько шагов и потянулся к Таньтай Цзиню, свободной ручкой обвивая его шею.       — Спасибо… — пробормотал малыш едва слышно.       Таньтай Цзинь притянул его ближе, устраивая на коленях, и поднял глаза к заходящему солнцу, пока Сяо Чжу с тихим удовлетворенным звуком выбирал сливу.       — Ты… чего-нибудь хочешь? — снова приглушенно спросил он.       Мальчик ненадолго задумался.       — Ты сделал для меня чудо, — отозвался он спустя минуту, наполненную только шелестом ветра в траве. — Хотя не должен был. Мне больше нечего желать для себя. Но я желаю тебе поскорее встретить ту, кого ты обещал ждать. Будь счастливым, хорошо?       Таньтай Цзинь прерывисто вдохнул, неосознанно усиливая объятия. Воздух пах летом и сливой, тепло закатного солнца гладило лицо и руки, а глаза слезились, потому что он смотрел на него неотрывно. Но, когда взглянул в довольное ожидающее личико Сяо Чжу, Таньтай Цзинь улыбался, даже если в горле стоял ком.       — …Хорошо.       Малыш деловито кивнул и вернулся к поеданию своей сливы.       Таньтай Цзинь упорно смотрел на солнце, коснувшееся горизонта. Это из-за него туманная пелена перед глазами. Это из-за солнца слезы проложили влажные дорожки по его лицу.       — А плоды сливы… правда вкусные, — прошелестел Сяо Чжу.       — Я тебе верю, — так же тихо откликнулся Таньтай Цзинь.       Ответа не последовало.       Солнце зашло.       И только ветер холодил его мокрые щеки.       "Сяо Чжу… Ты должен жить счастливой жизнью. Будь твоя следующая жизнь благословлена".       

***

      Найденыш вернулся на двенадцатый день.       Чжао Ю, чуть прищурясь, наблюдал, как он преклоняет колени в молчании, и подмечал покрасневшие уголки глаз и залегшие тени под ними. Бледность также свидетельствовала о глубоких переживаниях, как и мелкая дрожь сложенных в почтительном жесте рук.       — Что у тебя на сердце? — негромко спросил он.       — Глава, скажите… — найденыш слегка хмурился и подбирал слова. — У простых людей не было способа исцелить Сяо Чжу. Могло ли это быть в силах бессмертных?       Чжао Ю чуть отклонился назад, принимая вопрос. Он ждал его, даже, можно сказать, надеялся на него.       — Лечить даже взрослого смертного человека духовной энергией непросто. С детьми, к сожалению, еще сложнее — их духовные каналы нуждаются в бережном, тончайшем воздействии. Как ни печально… Сяо Чжу от такого вмешательства стало бы только хуже. Ответь и мне. Ты помог ему?       Тщательно собранная из осколков самообладания бесстрастная маска треснула, обнажая уязвимость и неподдельную печаль.       — …Да.       Чжао Ю не собирался узнавать подробности. Он не сомневался в искренности ответа; будь иначе, Наньчжи не пробудился бы. К тому же, не в его привычках давить на больное.       — Тогда не горюй, — мягко сказал он. — Сяо Чжу ушел со спокойным сердцем. Его новая жизнь будет благословлена, а твоя все еще продолжается.       Найденыш немного помолчал, прежде чем снова поднял вгляд. На этот раз потерянность в нем сменилась смирением и сосредоточенностью; Чжао Ю мысленно кивнул — теперь он видел, что мальчик готов идти дальше.       — Глава, прошу, возьмите меня в ученики, — повторил он свою недавнюю просьбу.       Воистину, причудливы пути судьбы. Еще пятьсот лет назад Чжао Ю и подумать не мог, что будет с интересом наблюдать за тройной жизнью своей ученицы и примет на обучение зародыш зла. Узнай о том кто-нибудь из бессмертных глав кланов, разразится скандал, который потрясет все их устои. Он даже не мог представить, как отнесся бы к этому его старый друг, Цюй Сюаньцзы. Впрочем, учитывая века дружбы, тот с подозрением, но выслушал бы, чего, увы, нельзя было утверждать об остальных.       Но, чем дольше Чжао Ю смотрел на своего найденыша, тем больше понимал внезапную гибкость во взглядах Пан Ичжи, следившего за рекой Жо веками, и упорство искорки, продолжающей борьбу, несмотря на риск. Он совершенно не видел в нем зла.       Даже Наньчжи, один из мечей, которыми не убивают, откликнулся на его зов. Нужны ли еще доказательства?..       Чжао Ю узнал все, что ему было нужно.       — Хорошо, — он согласно кивнул. — По обычаям, прежде чем ты вступишь в наш клан, я дам тебе новое имя.       Найденыш сморгнул от неожиданности, но продолжил слушать внимательно, не перебивая.       — Раньше моя фамилия была Цан… И её я дам тебе, — Чжао Ю добродушно усмехнулся, заметив тень недоумения на лице своего нового ученика. Все крепло сомнение в том, что старейшина Цюй его поймет… Ах, но побывал бы тот на его месте!.. — А имя — Цзюминь. Тебе нравится?       Таньтай Цзинь наскоро перебрал возможные значения, но не был уверен, не зная иероглифов имени.       — Что значит Цзюминь?       — Пока рано раскрывать секреты, — лукаво улыбнулся Чжао Ю, подходя к ученику и помогая ему встать. Тот все еще выглядел задумчивым, но, должно быть, пришел к какому-то ответу.       — Спасибо… учитель.       Безукоризненно вежливый. Воспитание двора просто чувствуется. Чжао Ю не мог сдержать легкого смешка.       Поколебавшись, его новый ученик призвал Наньчжи.       — Желания Сяо Чжу исполнены… Думаю, мне следует вернуть меч.       — Отчего же? — заинтересованно склонил голову Чжао Ю.       — …Мне кажется, я использую его неверно. Не так, как положено. Я должен проводить через него ци вовне, а не в себя, — негромко признался Цзюминь.       Чжао Ю задумчиво посмотрел на него и вздохнул. Юному дарованию свойственно слишком много думать и находить трудности там, где их нет.       — До тех пор, пока ты не идешь против его сути и дела твои добры, имеет ли это такое значение? Ты пробудил меч, значит, он твой.       Чжао Ю видел, что его ученик все еще не обрел уверенности, но не торопил его. В конце концов, игра с судьбой — выматывающее дело, а этот мальчик сражается с ней с рождения. Стоит быть снисходительным и готовым направлять его, помогать продолжать следовать путем, который он выбрал для себя сам.       — Пойдем, покажу тебе здесь все. Позже отдохнешь, познакомишься с боевыми братьями… Ах да, скоро с задания вернется моя ученица! — воодушевленно сообщил он. — Уверен, она тебе приглянется!       Цзюминь удерживал признательную улыбку, но в деланно смиренном поспешно опущенном взгляде мелькнула тень, в которой ясно читалось — на лице одно, а в душе юный ученик отчаянно воротит носом.       Чжао Ю мысленно посмеивался, давая себе слово лично встретить искорку, когда она прибудет обратно.       Как занимательно будет посмотреть на них!..       

***

      Знакомством с боевыми братьями Таньтай Цзинь, недолго думая, пренебрег, решив сосредоточиться на обучении и поисках способа разобраться с первоочередными трудностями. Совершенствование требовалось ему для исцеления и продления жизни, но прежде всего он должен был понять, как быть с тем, что духовная энергия упорно не давалась ему в руки.       На память пришел вечер, когда Е Сиу — кем бы она на самом деле ни являлась — показывала ему создание простого заклинания. Манипуляции с ци выходили у неё играючи, а он потратил много бумаги для талисманов, прежде чем добился результата. С тех пор он не пробовал повторить, однако хорошо запомнил ту разницу, с которой ощущал ци духовную и демоническую.       Мысли Таньтай Цзиня спутались. Он был почти уверен, что смог бы поглотить демонический эликсир, как делал раньше, и постепенно усилить себя, но теперь, когда он решил стать учеником клана бессмертных, этот способ был закрыт. С другой стороны, поскольку однажды талисман все же удался по канонам праведного пути, это может означать, что он все же способен совершенствоваться таким образом, но потребуются колоссальные усилия, чтобы преуспеть даже в простейших чарах. Необходимость долго и кропотливо трудиться его не пугала, но существовало некоторое сомнение… отбросить которое не получалось.       Таньтай Цзинь также знал, что является зародышем зла и после смерти ему суждено возродиться богом демонов. Это могло бы открыть еще один выход из ситуации — допустить возрождение, но у него не было сущности. Тем не менее, его духовные каналы укреплялись и приноравливались к демонической ци любой тяжести; возможно ли, что тогда, в поместье Е, талисман удался лишь потому, что он только единожды поглотил демона и его меридианы еще могли принимать чистую ци?..       Все это оставляло его перед множеством вопросов, и он даже не мог обратиться к кому-нибудь за помощью в их решении. Не будет же он столь глуп, чтобы объяснять свои размышления кому-то в клане бессмертных?..       — …Здравствуй!       Таньтай Цзинь подавил вздрагивание, поднимая взгляд от меча, который все это время лежал на его коленях, и поспешно скрыл его. Напротив него, дружелюбно улыбаясь, уселся уже встреченный им однажды молодой ученик.       Поколебавшись, Таньтай Цзинь склонил голову в приветствии. Не став ни с кем общаться, он не ожидал, что кто-то сам подойдет к нему с желанием познакомиться… Что продиктовало это заблуждение — привычки императора или пережитки бытия заложника — он не знал, как не был уверен в реакции, которую следует проявить.       Похоже, его молчаливость ничуть не смутила… боевого брата. К такой категории людей в своей жизни Таньтай Цзинь тоже не привык, а между тем к первому соученику присоединился еще один, с крайне любопытным взглядом и поведением, выдающим, насколько тот еще молод.       — Тебя нелегко найти, сяошиди, а ведь учитель редко берет личных учеников! — мягко укорил Таньтай Цзиня уже знакомый юноша. — Я — Цзан Хай, если понадобится помощь, то приходи ко мне.       Внешне Таньтай Цзинь, может быть, и сохранял невозмутимое выражение на лице, но в душе испытывал немалую растерянность. Не считая первой встречи, когда он прослушал почти все, что его собеседник рассказывал ему, они говорят впервые; почему к нему относятся с таким интересом и воодушевлением, вообще ничего о нем не зная?..       — Спасибо, — все же ответил он, чувствуя, что продолжать изображать безучастную каменную стену просто глупо.       — Это Цзан Фэн, — Цзан Хай указал на второго юношу, улыбнувшегося чуть глуповато, но располагающе.       Оказавшись представленным, тот поспешил присесть рядом.       — Значит, вы первый и второй ученики? Я третий? — спросил Таньтай Цзинь просто для того, чтобы заполнить повисшую тишину, когда от него явно ждали реакции. Зацепиться за раннее замечание о том, что бессмертный Чжао Ю нечасто принимает учеников, показалось разумным; о том, что следовало бы представиться самому, он почему-то не вспомнил.       — Нет, я третий, — рассмеялся Цзан Фэн. — Ну, по общему счету, четвертый. Ты — пятый. Первого ученика… то есть, второго… зовут Цзан Линь.       — Почему сбит счет? — невольно заинтересовался Таньтай Цзинь.       — Потому что самая первая ученица нашего учителя с тех пор, как он возглавил Сяояо, — наша шицзе, — охотно поделился Цзан Хай. — Не знаю почему, но так сложилось, что девушек чаще отдают учиться в другие кланы, например, Храм Феникса, Пэнлай или Хэнъян…       — …Там строже дисциплина, — пробормотал Цзан Фэн. — Учитель говорит: ощущай свободу, делай, что пожелаешь, ступай, куда хочешь — это и есть Сяояо. Не совсем то, чего ждут от юной благородной госпожи.       — Может быть, — подумав, согласился Цзан Хай. — Это имеет смысл. Но наша шицзе сама выбрала Сяояо и пришла к учителю, а уже потом он принял нас. Так что по общему счету она первая, но настоящая редкость для Сяояо. Мы в клане её очень ценим и бережем! Обычно она задумчивая и не слишком разговорчивая, но для каждого найдет доброе слово!       — Скоро шицзе вернется, и ты сможешь увидеться с ней! — подхватил Цзан Фэн.       Таньтай Цзинь опустил взгляд, пряча вздох. Ему вполне хватило и энтузиазма учителя, рассуждавшего о своей ученице. Он ничего против неё не имел, а слова боевых братьев, похоже, искренне к ней привязанных, вызывали улыбку, но… просто не мог думать о девушке, не являющейся Хуа Мэй.       — Кстати, — встрепенулся Цзан Фэн. — Каждый ученик получает новое имя. Как тебя зовут?       — …Цан Цзюминь, — было непривычно называть себя другим именем, но Таньтай Цзинь напомнил себе о своих планах совершенствоваться в клане. Он будет следовать местным правилам.       Цзан Фэн издал вопросительный звук.       — У тебя фамилия не как у нас. Цан?.. У учителя была такая. Ты его родственник?       Его интерес сбивал с толку, но Таньтай Цзинь все равно ответил:       — Я не встречал его прежде.       Похоже, его неловкость все же стала заметной, потому что в разговор снова вступил Цзан Хай:       — Учитель неспроста его так назвал, отстань от человека! У шицзе тоже имя отличается от наших.       — Ну… у шицзе вообще странное имя, — поколебавшись, согласился Цзан Фэн. — Поэтому мы и зовем её сестрой.       Всего на долю мгновения Таньтай Цзиню стало любопытно, но он приглушил эту искру.       — Давай расскажем тебе о старшем, — Цзан Хай сменил тему, а Цзан Фэн даже заерзал на месте.       — Будь осторожен, Цзан Линь повернут на боях, — он многозначительно постучал кончиком указательного пальца по виску.       Таньтай Цзинь ощутил, как уголки губ подрагивают в искренне позабавленной улыбке. Для него такое было впервые… За всю жизнь ему не доводилось почувствовать себя так же, как теперь — просто учеником мастера, среди равных ему; испытать такое принятие, словно прошлое было чистым листом и никому нет особого дела, кем он был раньше. Но если бы они знали… Наверное — скорее всего — не были бы так же добры к нему.       Нарочитое покашливание сбило его с мысли, а вытянувшиеся лица собеседников подсказали, что человек, появившийся за их спинами в обнимку с мечом, был именно тем старшим, об осторожности в общении с которым его заранее предупреждали.       — Цзан Линь… очень предан боевым искусствам и трудится больше всех, — постарался поправить ситуацию Цзан Хай. Цзан Фэн подтверждающе закивал.       Окинув пристальным взглядом младших, Цзан Линь сосредоточил свое внимание на Таньтай Цзине.       — …Ты новый ученик? — изрек он полуутвердительно после недолгого изучения и, не дожидаясь словесного подтверждения, перешел к сути: — Сразимся?..       Пожалуй, Таньтай Цзинь понял, что имели в виду другие ученики. Ответить на это он никак не успел; Цзан Хай и Цзан Фэн повскакивали с мест и, подхватив старшего под руки, потащили его в ту сторону, откуда он пришел, прощаясь на ходу:       — Нам пора!..       — Сяошиди, скоро важное соревнование, обязательно тренируйся!..       Хотя Таньтай Цзинь все еще чувствовал себя позабавленным, он не мог не задаться вопросом, как ему тренироваться.       Его уединение было недолгим; должно быть, прошел едва ли шичэнь, когда он, прикрывший глаза и ушедший в медитативное изучение собственных меридианов, ощутил, что рядом снова кто-то появился. Кто-то не торопил его и спокойно ждал, пока он обратит внимание вовне, но Таньтай Цзинь, даже если испытывал такое желание, не собирался игнорировать чужое присутствие.       Когда он открыл глаза… Его удивление было немалым.       — …Сяо Линь?       Бывший принц Шэн усмехнулся и согласно кивнул. Таньтай Цзинь рассматривал его с интересом — за пятьсот лет, похоже, многое изменилось. Сяо Линь и в прежние времена выглядел рассудительным и твердым в своих убеждениях, но теперь это было оттенено легкой отстраненностью. Казалось, он, наконец, пришел к миру с собой и отпустил прошлое.       Возможно, тот приговор все же обернулся для него благом.       — Я услышал, что глава взял нового ученика, и заинтересовался. Вот уж не думал, что им окажешься ты. В конце концов, наши пути всю жизнь пересекаются.       — Как и интересы, — заметил Таньтай Цзинь, приподняв бровь. — Однако сейчас нам нечего делить.       Сяо Линь немного помолчал.       — Знаю от Пан Ичжи о том, где ты был все это время. Думал, снова услышу о тебе, когда ты будешь в столице.       — Что мне там делать? — равнодушно повел плечами Таньтай Цзинь. Настала очередь Сяо Линя приподнимать брови, теперь уже удивленно.       — Надо полагать, о легенде ты еще не знаешь…       — Легенде?       Сяо Линь улыбался, искренне веселясь.       — Ну, значит, скоро узнаешь. Не мне быть рассказчиком.       — Что ты имеешь в виду? — Таньтай Цзинь напрягся, но Сяо Линь, насмешливо фыркая, уже поднимался, явно решив оставить его в неведении. Какая мелочность.       — Это действительно должен быть не я… Кстати, — он на мгновение замер, будто прислушиваясь, и снова улыбнулся подозрительно широко. — Советую встретиться с твоей шицзе. Уверен, ты не останешься равнодушным.       Таньтай Цзинь длинно выдохнул и поднялся, рассчитывая хотя бы одному человеку растолковать, что эти советы скоро начнут вызывать у него нервное содрогание, но Сяо Линь уже спешил к выходу, а до его слуха наконец донеслись голоса, которые, должно быть, немногим ранее уловил бывший принц.       Голос учителя он опознал сразу, ему вторил тихий девичий, и… Сердце Таньтай Цзиня дрогнуло. Слух, должно быть, подводил его, но он побрел на звук, в душе обмирая и теряясь, не зная, не играет ли с ним дурную шутку память, растревоженная глупыми советами.       — …Искорка, самое время тебе познакомиться с новым шиди, — голос учителя доносился уже из-за поворота, но ответа, который прозвучал, Таньтай Цзинь уже не слышал, потому что бешеный перестук крови в ушах был громче и застилал собой все.       Она вышла в широкую полосу солнечного света, мягко позолотившего бело-голубое ученическое ханьфу — простое, с суженными рукавами, так напоминавшее те, в которых ей было удобно заниматься домашними хлопотами и рукоделием — и пронизавшего нефритовую шпильку, отражение его собственной — только цвели на ней орхидеи, а не слива. Во всем нежном, светлом облике взгляд притягивало лишь одно темное пятно — распахнувший черненые крылья ворон на серебряной цепочке, носимый открыто.       Таньтай Цзинь задышал чаще, рука сама собой легла над сердцем, пытавшимся простучать путь наружу, к ней, в её теплые руки, по которым он тосковал пятьсот лет, сам того не зная; тепла которых боялся больше не ощутить и лишь тешил себя надеждой отыскать её будущее воплощение. Он примирился бы с тем, что она не помнит его… Лишь бы это была её душа. Родная, бесценная, ради счастья которой он готов был оказаться забытым, оставленным в прошлой жизни.       В это мгновение Таньтай Цзинь впервые за все годы, которые прожил, испытывал истовую благодарность судьбе. Пусть та переменчива и шутки её немилосердны, но она вернула ему… её. Это было больше, чем то, на что он смел надеяться.       Воистину, это окупало все прежние страдания.       — …Цзинь-эр?       Вздох, вырвавшийся из его груди, кажется, больше походил на всхлип, но ему было все равно; он только боялся шагнуть вперед, боялся прикрыть слезящиеся глаза — ведь если это наваждение, лучше он будет смотреть, впитывать этот образ, чтобы он остался с ним на годы…       …но тяжесть врезавшегося в него девичьего стана была настоящей. Таньтай Цзинь обхватил её руками неосознанно, но крепко, и не знал, как сможет разжать руки без страха, что она исчезнет в тот же миг.       Сквозь ткань на плече смутно почувствовалась влага, и он усилил объятия, хотя, казалось бы, куда уж сильнее? Но её слезы никогда не должны проливаться.       — Не плачь… Сяо Хуа, я… сделаю что угодно, брошу вызов кому угодно — судьбе, небесам — только не плачь.       Она прерывисто, влажно вдохнула.       — Просто живи… и я буду плакать только от счастья.       Хуа Мэй с трудом верила в реальность происходящего. Но Цзинь-эр был здесь, её руки обхватывали его с отчаянной цепкостью, и она слышала, как колотится его исстрадавшееся сердце — самое ценное для неё во всех трех мирах, которое она желала исцелить и беречь.       Она считала годы, месяцы, ждала этого дня и собиралась после выполненного задания отправиться на реку Жо, чтобы проверить поселение племени Июэ, найти его там… Хуа Мэй не чаяла, что найдет его в Сяояо, но, похоже, чувство юмора судьбы было неизменно и прямо сейчас та громко хохотала, радуясь очередной шутке.       В груди Хуа Мэй тоже дрожал смех, а с ресниц срывались слезы.       Им еще так много предстоит… Но теперь они вместе. Впервые за пятьсот лет она чувствовала себя так легко. Впервые за этот долгий срок — так близко к счастью.       Короткий мучительный звук над ухом заставил её испуганно отстраниться. Таньтай Цзинь был бледен, болезненно хмурился; стоило разжать объятия, как его рука метнулась к сердцу. Порыв Хуа Мэй передать ци, схватив его запястье, мягко прервал учитель, незаметно приблизившийся к ним и положивший ладонь на её локоть, останавливая.       — Ци ты вылечишь одно, но нанесешь урон другому, — с этими словами Чжао Ю извлек из рукава маленький запечатанный сосуд и вложил его в руку Таньтай Цзиня. — Снадобья тоже дадут лишь временное облегчение, но, по крайней мере, не навредят.       Пальцы Таньтай Цзиня дважды срывались с крышечки, прежде чем он смог откупорить сосуд и выпить лекарство. Боль не ушла бесследно, но ослабела настолько, что он мог притерпеться и не замечать её.       — …Увы, как вылечить зародыш зла, потерявший сущность, никому в трех мирах неизвестно, — закончил мысль Чжао Ю, с интересом наблюдая за переменой в лицах своих учеников.       Звон упавшего сосуда расколол тревожную тишину, в которой застыли воссоединившиеся влюбленные.       Признаться честно, Чжао Ю даже был немного задет тем, как стремительно сошли краски с их лиц, румянец уступил бледности, а вслед за той пришла испуганная серость. В то же время это многое говорило об их вере в людей; судить их за страх быть раскрытыми, обнаруженными он не мог, прекрасно зная, насколько оправданно такое отношение. Не прячь они друг друга… Многие рискнули бы пойти им навстречу, зная об участи зародыша зла?       И все же, видеть, как его искорка медленно поворачивается так, чтобы встать между ним и своим возлюбленным, было… действительно больно. Видеть, как цепенеет его ученик, который явно сомневался, что в его выбор поверят, было впрямь тяжело.       — Помнится, однажды кое-кто сказал мне слова, над которыми я впоследствии размышлял не одно десятилетие, — Чжао Ю слегка прищурился, будто воскрешал услышанное в памяти. — Суждение удушает выбор.       Хуа Мэй прерывисто втянула воздух. Робкое сомнение заставило её качнуться; довериться учителю так хотелось, но не совершит ли она ошибку?.. Ведь ценой будет не её личное благополучие, а если Цзинь-эр пострадает из-за её опрометчивости, она себя не простит.       — Помнит ли искорка, что сказал ей этот старый учитель?       Она заколебалась.       — …"Добро и зло не связаны с бессмертными и демонами. Все решает твое сердце". Учитель…       Чжао Ю вздохнул и заложил руки за спину.       — Твои собратья могли не заметить, но так ли, по-твоему, невнимателен этот мастер? Шэнмин-хоу хорошо заметала следы, но всего не спрячешь. Особенно тоскующее сердце. Ты доверялась мне в минуты растерянности; думаешь ли ты, что я оберну доверие своей ученицы против неё? Дитя, ты должна бы знать… Учитель на один день — отец на всю жизнь. И это, — он перевел взгляд с Хуа Мэй на Таньтай Цзиня. — Касается вас обоих.       Хорошо… Чжао Ю, конечно, рассчитывал произвести впечатление, но не ожидал, что эти дети будут выглядеть так, словно готовы затопить слезами весь зал для медитаций. Кажется, он перестарался.       — …Уверен, вам есть, о чем поговорить, — он не убегает. Он оставляет своих юных учеников наедине. — Не тревожьтесь понапрасну.       Глядя, как учитель уходит чуть более поспешно, чем обычно, Хуа Мэй все еще не могла осознать до конца смысл услышанного. Она перевела потрясенный взгляд на Таньтай Цзиня, но тот, похоже, переживал то же, но в двойном объеме. Ах, он просто еще не привык к учителю… Но и она подобного не ожидала!       Да, Хуа Мэй в самом деле открывалась учителю больше, чем кому-либо другому, исключая их с Цзинем близких, но не предполагала, что её волнения найдут отклик в его сердце. Она радовалась уже только тому, что бессмертный Чжао Ю был достаточно снисходителен, чтобы спускать ей с рук сомнения в догмах праведных совершенствующихся, и не думала даже, что он действительно прислушается. Выходит, на протяжении, вероятно, уже не одного столетия ему известно и об её визитах в столицу Цзин, и, наверняка, о деятельности в Бездне тоже. Все, что она делала, было с его молчаливого допущения…       И учитель знал о природе Таньтай Цзиня!.. Знал и все равно принял его в ученики, взял под крыло. Хуа Мэй все еще не знала, как реагировать, но… от сердца отлегло. По крайней мере, им, кажется, не нужно бросаться в бегство.       — …Идем, — она потянула Цзиня за руку. — Ни к чему стоять здесь.       Хуа Мэй не знала, где его покои, поэтому привычным путем повела его в свои личные комнаты. Им в самом деле нужно было поговорить, и уединенное место, защищенное печатями от прослушивания, подходило лучше, чем учебный зал.       Пока она замыкала контур заклинаний, Цзинь-эр успел осмотреться и присесть на край кровати. Да, её библиотечные изыскания незаметно обосновались на стуле, когда места на столе под них не осталось…       — Выходит, — он слегка нервно усмехнулся, но она не бралась его осуждать — её саму все еще потряхивало. — Теперь ты моя шицзе?       Вопрос заставил её слегка отрывисто рассмеяться, но изрядная доля напряжения спала.       — Верно, сяошиди, — улыбнулась Хуа Мэй, подходя ближе и усаживаясь рядом с ним.       — Я успел убедиться, что тебя здесь любят и ценят… Я рад этому.       — А я, скорее, удивлена, — негромко призналась она. — Я не чуралась общения, но ни с кем не сближалась. Моей целью было достижение бессмертия и поиск решения для тебя, не было времени думать о дружбе. Для меня стало откровением узнать, что, оказывается, боевые братья весьма… трепетно ко мне относятся.       — Мне сказали, ты для каждого находила доброе слово, — Таньтай Цзинь приподнял уголки губ. — Раньше было точно так же. Ты порой совсем не замечала, как освещала жизнь других. В этом совсем не изменилась. Когда узнал, что прошло пятьсот лет… думал, не встречу тебя больше.       Хуа Мэй беспомощно свела брови к переносице и неуютно повела плечами.       — Прости… Но ты бы отказался уходить, если бы я сказала тебе об условиях открытия Врат. И в то же время мне было страшно обнадеживать тебя, раскрывая детали моего плана. Но я была искренна, когда обещала сделать все, зависящее от меня. Лишь бы ты ждал.       — Я ждал, — эхом отозвался Таньтай Цзинь.       Вопрос натянулся между ними струной, но он не задал его. Не из страха услышать ответ, каким бы он ни был, а потому что не считал, будто тот что-то изменит между ними. Если пятисотлетние поиски ответа не дали результатов… Что ж, он знает, что было сделано все возможное.       Хуа Мэй читала это в спокойствии его взгляда и мягкой полуулыбке. Её сердцу впервые за сотни лет было так тепло. Она не может лишиться этого чувства.       Значит, должна рассказать о результатах своих изысканий.       — За пятьсот лет, — Хуа Мэй на мгновение горестно поджала губы, не в силах отбросить нахлынувшие воспоминания об одиночестве и бесконечном ожидании. — Я не смогла найти иного выхода. Люди в поисках силы могут склониться к демоническому совершенствованию, сопряженному для них со смертельным риском, или же следуют праведному пути, ища достижения бессмертия. Демоны и божественные существа рождаются со своей сущностью, развивают и совершенствуют её или проживают жизнь с зачатком; её уничтожение и попытка развиваться по другому пути неминуемо приводят к гибели. Её передача от одного существа к другому… возможна, но последствия будут тяжелы для обоих. Снадобья на какое-то время поддержат тебя…       — Но конец неизбежен и известен, — спокойно договорил за неё Таньтай Цзинь и улыбнулся. Почти умиротворенно улыбнулся. — Моя сущность уничтожена, с поврежденными меридианами я не смогу её восстановить — не хватит времени. А создание божественной сущности убьет меня еще скорее. Ты сделала все, что могла.       — Именно, — в голосе Хуа Мэй послышалась стальная нотка — нечто новое, на его памяти она всегда говорила мягко, её голос раньше напоминал волны, медленно, но верно обкатывающие прибрежную гальку, и не звенел, выдавая окрепший за века внутренний стержень. — Я сделала все — и даже больше. Цзинь-эр. Я провела без тебя половину тысячелетия. Я больше не смогу.       Таньтай Цзинь обеспокоенно свел брови к переносице, резко выпрямился, хотя за грудиной вновь болезненно кольнуло.       — Сяо Хуа, — ласковое прозвище, давно — немыслимо давно! — не слетавшее с его губ, согрело истекающее кровью сердце. — Нет. Я не приму твою сущность…       — Я знаю, — перебила она. — Поверь, я знала ответ даже раньше, чем всерьез рассмотрела эту возможность. Поменяйся мы местами, я бы тоже отказалась. Я не буду навязывать тебе этот выбор. Но… есть способ.       — Ты же сказала…       — Да, — Хуа Мэй сцепила пальцы перед собой, медленно выдохнула, готовясь поделиться безумной идеей. — На самом деле, не требовалось пятисот лет, чтобы понять это. Я совершенствовалась, перечитала всю библиотеку Сяояо, насколько позволял уровень доступа к секретным техникам, я обращалась в другие кланы с просьбой обратиться к их хранилищам знаний. Я искала возможности десятилетиями, но передача оставалась вершиной того, что я сумела найти.       — Тогда какое ты нашла решение? — Таньтай Цзинь заглядывал ей в глаза таким знакомым, родным ищущим взглядом, и Хуа Мэй на миг замолкла, просто впитывая его внимание.       — Я подумала об этом не так давно, — она нервно прихватила рукав, прокручивая его вокруг запястья — старая привычка. — Помнишь, Пянь Жань сказала, что даже после уничтожения злой сущности твоя кровь все еще ядовита для демонов?       Таньтай Цзинь, помедлив, кивнул.       — Обдумав это, я поняла. С сущностью или без неё, ты все равно остаешься зародышем зла.       Его лицо болезненно дрогнуло. Он думал, поиск решения подразумевал, что они попытаются избежать того, что изначально подвергло их опасности. Готов был приспособить свои меридианы — уж какие они есть — под чистую ци, пусть через боль, но тогда больше никто бы не напал, и они могли бы… Просто жить дальше. Если подумать, разве корень всех бед не крылся в том, кем он родился?.. Разве не поэтому такова его судьба? Не поэтому ли было столько потерь и боли?       — Нет…       — И это то, что дает нам шанс, — тихо закончила Хуа Мэй. — Я не смогу дождаться твоего перерождения, Цзинь-эр. Не смогу провести, быть может, тысячи лет, не зная, когда увижу тебя, кем ты родишься. Я надеялась прожить с тобой жизнь до самой старости, но мои мечты разбили, и пятьсот лет я ждала, держалась за веру в то, что они еще могут осуществиться. Надежда способна прожить долгую жизнь, но и она не вечна. Не отнимай её у меня, только не ты.       Таньтай Цзинь измученно прикрыл глаза.       — Зародыш зла приносит всем вокруг одни лишь страдания…       — Это не так, — резко возразила Хуа Мэй. — Меня ты сделал счастливой. Очень счастливой. Твоя империя процветает, люди ждут возвращения У-ди, принесшего мир и объединившего Шэн и Цзин. Судьба была жестока к тебе, но ты не стал нести жестокость; ты разорвал порочный круг. Зародыш зла или нет, ты искал свет и упорно шел к нему. Это твой собственный выбор. Поэтому у меня нет сомнений в том, что я хочу сделать.       — …Что же?       Она выровняла дыхание, готовясь изложить план — самое меньшее, безумный. Если бы ей вздумалось поделиться с кем-то этой теорией, бессмертные давно уничтожили бы её дух; к счастью, ей хватило разума скрыть предмет своих тягостных дум даже от тех, с кем прошла эти пятьсот лет.       Чем больше людей знают тайну, тем меньше шанс, что она останется тайной.       Хуа Мэй никому не позволит разрушить её счастье. Не снова.       — Однажды ты рассказывал мне о том, что пережил в Бренной жизни. О Мин Е и Сан Цзю, о битве богов и демонов… о падении прежнего бога демонов. Ты говорил, что он намеревался начать Великое бедствие, которое погрузило бы три мира и четыре континента в хаос, и для этого… извлек из себя злую сущность.       Таньтай Цзинь, внимательно слушавший, кивнул.       — Верно. Мин Е запечатал его сущность в небесном столпе царства Шанцин… — он осекся. Его взгляд наполнился опасливым пониманием.       — Бог демонов пал, царство Шанцин опустело, — размеренно произнесла Хуа Мэй. — А кристалл злой сущности остался навеки запечатанным. Спустя десять тысяч лет родился ребенок, зародыш зла. Новый кристалл рос в нем, развивался, напитываясь бесконечными страданиями. Прежний кристалл стал бесполезен, потерял силу, ведь сущность — одна, для одного бога демонов. Е Сиу — Ли Сусу — уничтожила твою злую сущность, однако она не может исчезнуть. Таков естественный порядок. Рано или поздно зародыш зла родился бы вновь, вновь шел бы по пути становления богом демонов, но мы… Мы создали парадокс. Зародыш зла остался жив вне времени и пространства с уничтоженным кристаллом. Баланс света и тьмы замер в пошатнувшемся положении на пятьсот лет; теперь ты вновь здесь, и миры на грани порядка и хаоса. Ты жив, но не имеешь сущности; между тем, сущность по-прежнему часть баланса, но для неё есть вместилище, бывшее непригодным за отсутствием необходимости.       Таньтай Цзинь слегка наклонился вперед, игнорируя уколовшую сердце боль.       — Ты хочешь сказать…       — С твоим возвращением "ожил" кристалл злой сущности, запечатанный в царстве Шанцин. Кристалл, который легко вернется в тело зародыша зла, — подвела итог Хуа Мэй.       — Как ты можешь быть уверена в этом?       — Я не уверена, — она бессильно развела руками. — Это теория, у меня не было шанса её проверить. Но теперь есть. Цзинь-эр… это единственный способ. Другой надежды у меня нет.       Таньтай Цзинь закрыл лицо ладонями, тяжело ссутулившись. Это казалось возможным… Но почему так громко звучат в памяти воспоминания Мин Е? И голос, которого он не слышал уже века? Он действительно…. Действительно в глубине души боялся стать тем, кто пал десять тысяч лет назад.       — Я помню… Помню, как демон говорил со мной. Обращал мое внимание на несправедливость, соблазнял обещаниями возмездия, когда отдам себя и он станет мной. Его голос сопровождал меня с самого детства, толкал во мрак… Я перестал его слышать, когда полюбил тебя. Он не имел надо мной власти, и эта свобода… была слаще любой силы. Сейчас, когда я свободен от злой сущности, ты хочешь, чтобы я… стал им?       Хуа Мэй было больно видеть его таким подавленным. Она потянулась к нему, отводя его руки от лица, и сжала холодные пальцы в своих ладонях.       — Цзинь-эр. Посмотри на меня.       В темных глазах, поднявшихся в ответ на тихую просьбу, застыло страдание. Боль физическая, боль душевная, тоска, сожаления и любовь — все смешалось, спуталось, лишая покоя и не позволяя найти точку опоры.       — Для меня это не имеет значения, — Хуа Мэй говорила искренне; её улыбка была такой же, как сотни лет назад — маленькой и терпеливой. Такой же бесценной. — И не должно иметь его для тебя. Цзинь-эр, добро и зло — не абсолютные истины. Тянь Хуань, о грехах которой ты рассказывал мне раньше, была богиней; разве в её сердце нашлось милосердие к сотням убитых ей из ревности? А Пянь Жань — демоническая лисица родом из Пустынной Бездны; разве она не пример чистого сердца и искренней любви? Природа не выше собственного выбора. До тех пор, пока у тебя есть воля выбирать свою судьбу, ничто не предначертано. Будь ты богом, человеком или демоном, ты — Таньтай Цзинь. И я люблю тебя.       Последние слова едва отзвучали, когда она замерла, ошеломленная внезапно порывистым движением Цзиня, качнувшегося к ней так стремительно, что она не успела осознать этого. Что бы Хуа Мэй ни желала сказать еще, эти непроизнесенные, но прочувствованные сердцем слова Таньтай Цзинь выпил с её губ, прижавшись к ним в поцелуе — слишком торопливом, немного неловком; у них не было времени узнать тела друг друга так же, как они изучили души. Но, пусть даже в спешке они прикусывали губы друг друга, для них этот поцелуй был подобен глотку родниковой воды в жаркий полдень, единению после долгой разлуки; горечь оставленного позади одиночества и соль всех пролитых слез уступили сладости надежды на будущее.       — Сяо Хуа… — Цзинь потянул её в объятия, и Хуа Мэй — впервые за столько долгих лет! — спряталась в его руках, прикрывая глаза, чувствуя, как по щеке течет горячая слеза — не её. — Я люблю тебя… Так сильно… что сердце болит.       — Я исцелю твое сердце, — шепотом пообещала Хуа Мэй, прижимаясь к нему крепче. — И наша любовь больше не причинит ему боли. Оно будет биться чаще и замирать… только от счастья.       Верно. Неважно, кем они будут: простыми смертными, богом демонов и бессмертной — они больше, чем это.       Они — Таньтай Цзинь и Хуа Мэй, и они любят друг друга.              В примечаниях не хватило места, так что некоторые рассуждения будут под главой:       Здесь, полагаю, нужно дать некоторые пояснения касательно неисповедимых путей злой сущности.       Я пересматривала арку Бренной жизни подробно в тех местах, где встречались любые упоминания о сущностях как божественных, так и демонических, и обнаружила, что какое-либо единообразие отсутствует, будто в зависимости от приоритетности персонажей отсутствие сущности скажется на них по-разному.       Частные случаи: Цзи Цзэ извлекает сущность и погибает (при этом вроде как остается духом, но там же говорится, что у богов нет души); Сан Цзю извлекает сущность Тянь Хуань и уничтожает её, но та остается жива, почти здорова и продолжает строить коварные планы. Сама Сан Цзю — случай из ряда вон выходящий, потому что, фактически родившись демоническим существом, имеет божественную сущность как итог положительной кармы её предков. Когда она её теряет, то природная энергия вступает в конфликт с божественным совершенствованием, и она выживает только потому, что начинает развиваться так, как и прочие в её племени. С Таньтай Цзинем все еще менее понятно: вынырнув из реки мертвых, он вполне себе праведно совершенствовался благодаря божественной сущности Ли Сусу, но при этом он все еще зародыш зла и заточен под демоническую ци. Следуя тому, что происходило с Сан Цзю, должен был произойти внутренний конфликт, но, видимо, главный герой от этого застрахован.       Где-то между всем этим стало понятно, что логика приказала долго жить, и, учитывая, что злая сущность в своем роде уникальна, думаю, подобная причудливость впишется в эту картину.       Что касается теории Хуа Мэй... Пересматривала я Бренную жизнь, смотрю: а сущность-то запечатали-таки, и даже тот небесный столп Мин Е починил, куда её девать после этого? Вот, приспособила)       Также пару слов о задании Таньтай Цзиня. Изначально я собиралась оставить канонное, где он помог отпустить прошлое старушке, ждавшей цветения сливы и возвращения сына, но, подобравшись к этой сцене, обнаружила, что временные рамки происходящих событий сместились. В каноне Таньтай Цзинь встречает старушку около дня весеннего равноденствия, а в этой истории он получает задание незадолго до Циси. Разница в несколько месяцев. Я решила обойтись без авторского произвола и предпочла создать новую сцену.       Иероглиф имени Сяо Чжу 竹 [zhú] — бамбук. Бамбук — символ силы духа, стойкости к жизненным невзгодам, а также сыновней почтительности и преданности. Сяо Чжу напоминает мне Сяо Юй-эра из "Брокера"...       И, наконец, последнее, но немаловажное. Я весьма заинтересовалась мечом Наньчжи и значением имени Цан Цзюминь, так что высмотрела в китайских субтитрах иероглифы:       南 [nán] — юг, южный; государь, князь, правитель;       枝 [zhī] — ветка, ветвь;       沧 [cāng] — голубой, синий; студеный, холодный;       九 [jiǔ] — девять, девятый; (сокр. вм. 九月) девятый месяц (по лунному календарю)); сентябрь (по солнечному); сентябрьский; девятое число месяца; [неопределённое] множество (поскольку 9 максимальное однозначное число); многие, все; много раз;       旻 [mín] — осень; небо; осеннее (дождливое) небо; милость, милосердие, жалость, сострадание.       Не знаю, будет ли это еще кому-нибудь интересно, но оставлю это здесь)       P.S. Когда писала сцену встречи Таньтай Цзиня и Хуа Мэй, очень живо вспомнился "Романс о слезе":       "Полечу я, словно птица,       Чтобы сердце сжечь в огне.       Я не дам слезе пролиться,       За неё заплатят мне!       В безлунную, глухую ночь твой взор       Развеет мрак, разрушит тьмы узор.       Я спрятал душу от любви,       Но как смогу остановить себя?       Я брошу вызов небесам       За то, что пролилась слеза твоя!       За то, что пролилась слеза!.."       До чего же красивая песня!..)))