Глава 30

                    После ухода Хуа Мэй тон беседы не изменился, но в воздухе чувствовалось витающее взволнованное ожидание. Таньтай Цзинь ловил себя на том, что часто бросал взгляд в просвет между садовыми деревьями, определяя положение солнца, и всматривался в открытую глазам часть дорожки, ведущей к беседке. Зная Хуа Мэй, он полагал, что она захочет вернуться в Сяояо до заката… Но золотой свет дня уже начинал окрашиваться розово-оранжевыми оттенками. Что задержало её?..       Пянь Жань вскинулась, напряженно глядя вглубь садов.       — Что?.. — Е Цинъюй не успел договорить — причина внезапной настороженности лисицы оказалась в зоне слышимости, громко хлопая крыльями и истошно каркая.       Таньтай Цзинь резко поднялся на ноги, его лицо отразило мрачную сосредоточенность, словно он разбирал отрывистые птичьи крики на что-то, понятное его слуху. С каждым мгновением ощущение того, что вокруг него собирается темная туча, усиливалось, вселяя ожидание бури.       Выдохшийся ворон замолк, устало нахохлившись на ограждении беседки, и тишину нарушало только участившееся дыхание Таньтай Цзиня. Е Цинъюй в один миг вспомнил ушедшую на пятьсот лет в прошлое внимательность к чувствам императора и то, как придворным случалось опасаться лишний раз пошевелиться, чтобы не отвлечь правителя. Таньтай Цзинь никогда не срывался на тех, кто попадался под руку, но в нем всегда было что-то, внушавшее мысль "не подходи, не трогай, пусть пройдет стороной". Объяснить это было сложно, но интуитивно понятно — раненого хищника не пытаются погладить, боясь лишиться пальцев.       И это было слишком похоже на глухое отчаяние, настигшее Таньтай Цзиня в крепости перевала Цзя века назад.       Е Цинъюй мог не понимать, какую весть принес ворон, но он знал эту холодную пустоту в темных омутах глаз, которую могло заполнить тепло только одного человека.       Вслед за птицей, словно вдогонку, по императорским садам пронесся сгусток демонической ци, упавший рядом с беседкой; из взметнувшегося темного облака, резко отмахнувшись от него рукавом, вышла Мо Нюй. Её шаги были отрывистее и поспешнее того, что она обычно себе позволяла, и это было тем, что окончательно подтвердило исключительность ситуации и необходимость принятия срочных мер.       — …Ты уже знаешь, — запнулась она на первых же словах, и её взгляд соскользнул с бледного лица Таньтай Цзиня на примолкшего ворона.       — Он сказал, Хуа Мэй попала в засаду совершенствующихся, — голос Таньтай Цзиня звучал хрипло, словно ему стоило больших усилий говорить, не повышая тона и не срываясь. — Что… Где она?       Е Цинъюй дрогнул от внезапно дохнувшего ему в спину холода, когда Мо Нюй запустила пальцы в рукав, извлекая на всеобщее обозрение расшитый заклинаниями цянькунь. Лицо Пянь Жань исказилось в выражении узнавания и жалости — не мешочка, но ситуации, подобную которой они уже переживали; и тень беспомощности, горечи и страдания, мелькнувшая на лице Таньтай Цзиня, кричала, что и он вспомнил ужас в преддверии слов, которые пустят сеть трещин по его едва исцелившемуся сердцу.       Его невеселый смешок вспорол тишину, разорвал её, оставив лишь лоскуты той теплой встречи, которой все они ждали так долго.       — Ученики Чисяо проследили за ней, по её предположению, из столицы, — суховато произнесла Мо Нюй, но Е Цинъюй не обманывался — в её глазах, глазах его старшей сестры, будь она человеком или демоном, клубилась такая же мрачная пустота. — Хуа Мэй приняла решение отвлечь их внимание и все подозрения на себя. Она велела отдать тебе Печать Очищения, — цянькунь закачался на её поднятой руке, как когда-то давно на пальцах её брата покачивалась подвеска-ворон. — И незамедлительно отправляться в Бездну. Сы Ин и Цзин Ме нашли дворец бога демонов, Хуа Мэй сказала, ты должен войти в него и принять свое наследие. Она будет ждать нашей помощи, когда мы выполним её указания.       Мо Нюй определенно лучше него знала, как говорить по существу, с внезапным нервным смешком, едва сдержанным, подумал Е Цинъюй. По крайней мере, отчаяние, читавшееся в лице Таньтай Цзиня, стало уступать холодной собранности, а дрожащие пальцы сжались в кулаки. Он повернул голову к ворону, всторпорщившему перья от окатившего его замораживающего даже воздух внимания.       — Найди её, — слова с треском рухнули тяжелыми глыбами льда, отколовшимися от цельного ледника. — Сообщишь мне.       Даже не издав подтверждающего карканья, ворон сорвался с места. Хлопанье его крыльев затихло, не прошло и минуты.       Таньтай Цзинь не мог подумать этим утром, что в Циси ему суждено стать богом демонов, но, похоже, у судьбы были свои планы.       Хуа Мэй снова забрали у него… Если понадобится, то мост из сорок он соберет своими силами.       Он вернет её.       

***

      Хуа Мэй хотелось истерически смеяться.       Обвинение совершенствующегося в связях с демонами и пособничестве в их делах было не самым частым и, бесспорно, требовало суда глав основных кланов. Учитывая возмутительность подобного явления, к ним, как правило, присоединялись также главы менее крупных и именитых кланов, иногда могли присутствовать и ученики — для получения ценного урока о коварстве демонов и наказуемости вероломства.       Несмотря на публичность суда, он происходил обычно не раньше, чем прояснялись детали дела — все же, нападение на того, кто, допустим, мог бы втираться демонам в доверие в рамках тайного задания от старейшин клана, грозило выйти боком обвинителю. Сам суд мог пройти в главном зале клана Хэнъян или других основных… Ну, Хуа Мэй думала, что в её случае выбор ограничен между Хэнъян и Чисяо, поскольку сама она училась в Сяояо. Но она совершенно не ожидала, что в следствии ей снова будет отказано!..       Впрочем, глядя на самодовольное лицо Цэнь Ми, она понимала причину этого. Идиот настолько стремился похвалиться захватом предательницы, что презрел все порядки ведения процесса при таком серьезном обвинении.       По крайней мере, его спешка избавляла её от необходимости терпеть его разглагольствования — он настолько сосредоточился, лучась торжеством и раздавая приказы подручным, что с долей картинности не замечал её. Мол, он выше того, чтобы даже смотреть в сторону предательницы. Хуа Мэй мысленно издевательски похвалила его за это; она не была уверена, что не плюнет в него, если он повернет к ней свое лицо.       Однако желание нервно смеяться вызвала не сама ситуация, напоминавшая ей один незабвенный эпизод прошлого, а место, выбранное Цэнь Ми для судилища.       Пик Усмирения Зла.       Завидев его издалека, Хуа Мэй на миг лишилась дара речи. Да, то, в чем её обвиняли, влекло за собой тяжелое наказание, но столп Усмирения Зла — это почти приговор для совершенствующегося. Немногие вынесли бы эту кару без долговременных последствий, к правосудию на пике прибегали в исключительных случаях, и этот вряд ли требовал подобных мер. Хотя личность её обвинителя более чем оправдывала такой выбор — пущих картинности и пафоса придумать было сложно, а Цэнь Ми искал способ запомниться всему сообществу совершенствующихся как тот, кто раскрыл величайший заговор демонов. Ирония заключалась в том, что у него было слишком мало подтверждений этому обвинению, но в своей фантазии он оказался чрезвычайно близок к правде. Не то чтобы Хуа Мэй собиралась облегчать ему задачу и выкладывать детали, как на блюдечке.       И все же вид стремительно приближающегося пика Усмирения Зла и собирающихся на нем мастеров и учеников, моментально отреагировавших на посланные вперед записки, заставил её сосредоточиться на главной проблеме — она обладала устойчивым совершенствованием, но не была настолько сильна, чтобы продержаться долго. Оценивая свои возможности, Хуа Мэй понимала, что пройти через то, что пережил Таньтай Цзинь на этом пике в неслучившейся жизни, не сможет. Оставалось надеяться, что до этого не дойдет. Она не была зародышем зла, и в ней нет никаких демонических артефактов. Есть только разбушевавшийся Цэнь Ми, ищущий вечной славы.       Как и в прошлом, сохранять самообладание и беречь силы — лучшее, что она может сделать.       Пока её ставили на колени и приковывали под вопросительными и непонимающими взглядами уже пришедших на суд, Хуа Мэй оглядывалась по сторонам и не впервые допустила мысль о том, что существуют некие ключевые события, миновать которые невозможно. Была ли эта мысль продиктована тем, что в прошлой жизни этот мир был для неё только историей — захватывающей, отозвавшейся в сердце, заставившей сопереживать, но все же историей; или же дело просто в судьбе этого мира — меняй что-либо, бездействуй, она будет виться вокруг заданного пути; а может быть, это люди сами идут по нему, и трепыхания одного не заставят мир пойти по совершенно новой дороге… Хуа Мэй не могла этого знать. Но она знала, что не перестанет трепыхаться. Даже если это не принесет явного результата, она сделает все, что от неё зависит, вложит все силы, сердце и душу ради этого мира и счастья её семьи в нем.       Прибытие глав основных кланов заставило её прекратить блуждать взглядом по набрякшему тучами небу и пытаться покоситься на столп за спиной. Хуа Мэй сделала долгий успокаивающий вдох и решительно встретилась глазами с учителем.       Лицо Чжао Ю выражало приличествующее случаю непонимание и недовольство, но в собравшихся у его глаз морщинках она читала беспокойство. Несомненно, он догадывался о том, что могло произойти, и теперь оценивал возможности выйти из щекотливого положения.       — Уважаемые главы, мастера, собратья, — Цэнь Ми поспешно поклонился. — Этот не осмелился бы беспокоить вас, не будь у него веской причины!..       — Говори, сын, — махнул рукой глава Цэнь. Он, как и всегда, казался раздраженным, но в его жесте Хуа Мэй ясно видела покровительство и интерес. Происходящее грозило обернуться скандалом, в центре которого будет Сяояо и глава клана, воспитавший вероломную ученицу; такой удар по репутации её клана был выгоден Чисяо с точки зрения укрепления собственного авторитета. Ну, и о мелочной пакостливости тоже забывать не стоило. Сын не так уж далеко ушел от отца, только лицо держать не умел.       На дозволение Цэнь Ми отреагировал еще одним отрывистым неуклюжим поклоном.       — Эти ученики, — он обвел широким жестом себя и топтавшуюся рядом компанию своих подпевал. — Спустились в столицу империи, чтобы убедиться, что демонические твари не помешают простым людям праздновать…       Хуа Мэй отвлеклась на разглядывание лиц собравшихся, пропуская мимо ушей самовосхваления и попытку замаскировать, что пришли они туда бездельничать, а то и искать приключений для сына главы.       Его слушали внимательно, поскольку на пик Усмирения Зла никого не приволакивали без действительно вопиющего проступка, но настроение пока оставалось спокойным. Хуа Мэй не обольщалась. Как только будет упомянута Бездна, все эти мудрые рассудительные мастера (хорошо, не все, учитель не подведет и на благоразумие главы клана Хэнъян есть надежда) превратят собрание в ярмарочный балаган.       Скользя взглядом по людям, Хуа Мэй заметила за спинами своих шиди сосредоточенного Пан Ичжи. Он переминался с ноги на ногу, иногда поглядывая по сторонам, словно с минуты на минуту ждал нападения. О, она бы не удивилась. В груди ширилась тихая гордость за себя и близких, и вторило ей сладкое предвкушение. Только бы хватило времени… Впрочем, болтовню Цэнь Ми и не думал заканчивать, что уже давало хорошую отсрочку.       Рядом с Пан Ичжи неизменно находился Сяо Линь — мрачный и скрестивший на груди руки. Пятьсот лет назад Хуа Мэй предположила бы, что он судит о сложившейся ситуации и его недовольство связано с ней, но века в одном клане, пусть даже общались они нечасто, позволили ей лучше узнать его; да и Пан Ичжи времени даром не терял, открывая другу глаза на старые ошибки. Сяо Линь, насколько она могла понять, прикидывал способы избежать массовых потерь, когда явится ночной кошмар всех бессмертных.       Правильно делает.       Среди учеников клана Хэнъян также нашлись знакомые лица. Фуя тревожно смотрела на неё, прикусывая щеку изнутри; рядом с ней неподвижно застыли Нянь Байюй и Цяо-цзе. Разумеется, они не могли не явиться. Хуа Мэй присмотрелась — рука Нянь Байюя иногда мелко вздрагивала, словно он душил порывы по старой привычке выхватить оружие. Цяо Хуэй хмурилась, сжимала его запястье, бросала убийственные взгляды на Цэнь Ми, но сдерживала себя и мужа от опрометчивых поступков.       О…       Не то, чего она ожидала.       Хуа Мэй замерла, столкнувшись с пустым взглядом, безотрывно смотревшим не то на неё, не то сквозь неё. Было даже странно, что она не заметила её сразу — Ли Сусу явно выделялась на фоне взволнованно переговаривающихся учеников. Она выглядела так, словно её плечи придавливал тяжелый груз и не было никакого смысла в том, чтобы нести его. Во всем её облике сквозила потерянность, смешанная с тревогой.       Только установив зрительный контакт, Хуа Мэй поняла, что ускользнуло от её внимания. Узнавание и вина.       Это было слишком похоже на вечер в поместье Е; Хуа Мэй снова стояла на коленях, ожидая приговора, а Ли Сусу стояла напротив среди хозяев положения, но таковой себя совсем не ощущала.       Ей пришлось постараться, чтобы уголки губ не дрогнули.       — …то возмутительный проступок!..       Ах, кажется, Цэнь Ми добрался до изложения сути, рассказав, что они увидели её в качестве Шэнмин-хоу. Ну… это пока было не худшее. Хотя мастера потрудились выглядеть осуждающе, мало кто из них действительно никогда не влиял исподволь или явно на дела простых людей, пусть Хуа Мэй, кажется, задала новую планку. Она даже нашла в себе силы удивиться, что её не заметили подобным образом раньше.       И… Он выдохся или решил взять паузу, чтобы после обсуждения огорошить присутствующих основной причиной собрания? Вероятно, второе.       — Верно, что бессмертные мастера не должны вмешиваться в политику империи… — вперед выступил на шаг Цюй Сюаньцзы и выглядел весьма задумчивым. — Однако, полагаю, прежде чем выдвигать такое обвинение, необходимо разобраться в ситуации.       — Глава Цюй, — глава Цэнь развел руками. — Разве оно требует подтверждения? Мой сын видел собственными глазами, что старшая ученица Сяояо даже не просто имеет связи с кем-то, имеющим власть в империи!.. она настолько самонадеянна, что удерживает её в своих руках!       Цюй Сюаньцзы слегка прищурился, но не ответил, вместо этого повернувшись к Хуа Мэй.       — Ученица Хо, — его голос был спокоен и доброжелателен. — Ты действительно связана с императрицей Шэнмин?       Ах, выходит, он оставлял возможность того, что она заняла место императрицы-невесты с какими-либо целями.       В её положении отпираться не было никакого смысла — её слово, когда она находится под подозрением, никогда не станет рядом со словом сына главы одного из основных кланов. Сказать, что за каким-то гуем притворялась императрицей? Это снимет с неё титул, но вызовет вопросы к целям сотворенного лицедейства.       Правда не причинит ей больше вреда, чем это.       В коленопреклоненной позе трудно выглядеть царственно; Хуа Мэй казалось, что и в прежние времена, не будь у неё Е Бинчан, она не была бы похожа на императрицу. Но её подруга вложила много сил в то, чтобы научить её держать себя соответственно статусу, и уроки те даром не прошли.       Хотя затекшие колени ныли, а скованные запястья саднили, уже натертые оковами, Хуа Мэй распрямила спину, поднимая голову так, словно несла вес украшений, положенных императрице.       — При рождении эта получила имя Хуа Мэй, — твердо произнесла она. — В двадцать три года стала невестой императора Таньтай Цзиня, запомнившегося людям как У-ди. Его высочайшим указом получила имя в правлении Шэнмин-хоу и в течение года держала власть над объединенной империей в своих руках. Оставив трон наместнику, вступила в клан Сяояо и от учителя получила имя Хо Хуа.       И это даже не все имена, под которыми она себя помнила… Но и этого оказалось достаточно, чтобы лица стоящих вокруг людей менялись с каждым её словом. Мастера смотрели сквозь неё, обращаясь к воспоминаниям о делах простых людей в последние века; самые молодые ученики переглядывались и перешептывались.       — Невеста императора смертных?..       — Правила…       Даже её шиди выглядели слегка пришибленными, но этому Хуа Мэй не удивилась. Она ведь никогда не давала понять, кем была до вступления в клан, а её манеры неизменно оставались вежливыми, доброжелательными и довольно простыми, когда дело касалось повседневного общения.       Выражение лица молчавшей Ли Сусу странно исказилось. Должно быть, картины прошлого перед глазами снова встали.       — Она даже не отрицает!.. — возмущенно воздел руки к небу глава Цэнь. — Глава Чжао Ю! Что же вы молчите? Ваша ученица использует обучение, чтобы не отказываться от власти над смертными. Это недопустимо!       — Будь это так, я бы согласился, — спокойно ответил Чжао Ю. Он не просто отмалчивался; Хуа Мэй, наблюдая за ним исподволь, заметила, как он невзначай перебросился выразительным взглядом с Пан Ичжи. Жаль, с её ракурса не удалось хорошо рассмотреть.       — Какие могут быть сомнения!.. Вы защищаете её? — глава Цэнь прищурился, и Хуа Мэй ощутила соблазн подбить ему глаз. Может, и хорошо, что её движения сейчас ограничены… Учитель не заслужил придирок на ровном месте!..       — Лишь в Циси Шэнмин-хоу возвращается в столицу, отдавая дань легенде, — пожал плечами Чжао Ю. — Если бы Хо Хуа в самом деле участвовала в политике империи, я пресек бы это. Но не вижу дурного в том, чтобы поддерживать веру людей.       — Веру во что? — глава Цэнь пренебрежительно хохотнул. — В ту сказку, что никак не забудется из-за её выходок?!       — Сказку ли?.. — вырвалось вдруг у какого-то ученика клана Хэнъян, который под незамедлительно обратившимися к нему взглядами глав стушевался и забормотал: — Прошу простить… Этот не смеет перебивать уважаемого главу…       — Что ты имеешь в виду? — требовательно взмахнул рукой глава Цэнь, и Хуа Мэй прикусила щеку изнутри. Нет бы проигнорировал… Но выгодные ему зацепки этот человек чуял за ли.       — Разве… разве ученица Хо не невеста Цан Цзюминя?.. — к концу фразы голос ученика совсем затих, пока он не замолк, уставясь на свои сапоги.       Глаза Хуа Мэй непроизвольно метнулись к шиди. Только им она сказала… И Цзан Фэн, столкнувшись с ней взглядом, покраснел и виновато потупился.       Вот поэтому она никогда не распространялась о прошлом.       Вот поэтому никогда не стоило терять бдительность и раскрывать что-то о настоящем, пока план не был доведен до конца.       Винить шиди за обсуждение последних сплетен с друзьями она не могла. Виновата здесь только она в своей беспечности.       Лицо учителя не дрогнуло, и Хуа Мэй хотелось верить, что её собственное тоже осталось невозмутимым. В любом случае, отрицать что-то было поздно. Попытка сказать иначе будет воспринята как желание сбить с толку, обмануть, скрыть выплывающую правду.       — Это все объясняет!.. — воодушевился Цэнь Ми, порадовавший недолгим молчанием, пока его отец сеял сомнения. Внимание большинства снова вернулось к нему, лишь немногие взгляды иголками впивались в Хуа Мэй, все больше наполняясь подозрением. — Уважаемые мастера, Цан Цзюминь тоже был на празднестве смертных! Конечно, я и подумать не мог, что младший ученик может быть связан с какими-то кознями ученицы Хо, потому не обратил на него внимания. Но мои собратья, — он указал на стоявших рядом с ним и важно надувшихся подручных. — Когда мы следовали за шествием и Шэнмин-хоу, увидели, как он в то время, как она вошла в императорский дворец, скрылся во внутренних садах, предназначенных только для семьи правителя!       Перешептывания на мгновение вспыхнули, став глухим ропотом.       — …что происходит?..       — Этот Цан Цзюминь, его же совсем недавно приняли на обучение? Откуда он?       — Кто-нибудь знает?       — …вроде глава Сяояо спас его…       — От чего? Откуда его привели?..       Пальцы Хуа Мэй самопроизвольно сжались в кулаки. О нет… Ладно бы обсуждение было приковано к ней, но теперь столько внимания сосредоточено на Цзине!.. Впрочем, это не так важно. Она заставила себя медленно вдохнуть и выдохнуть. Сейчас Цзинь с Мо Нюй и ему ничего не угрожает. Ей стоит позаботиться о себе, пока он не пришел за ней.       — …что творится в Сяояо?       — Мы требуем объяснений!..       — Глава Чжао Ю, — глава Цэнь усмехался, конечно же, совсем без торжествующей нотки. — Нам всем, без сомнения, хотелось бы знать, что замыслили ваши личные ученики. Ученица Хо сама призналась в том, что взошла на трон пятьсот лет назад как Шэнмин-хоу и с тех пор не оставляет контроль над империей. Какова же причина того, что ученик Цан вхож во дворец, как к себе домой? Хм… — он притворно задумался, поглаживая бородку. — Почему же не Цзан? Разве не эту фамилию вы даете своим ученикам, взятым после неё?       Пренебрежительную отмашку в свою сторону Хуа Мэй проигнорировала, в отличие от столь явно выраженного намека на причастность Чжао Ю к каким-то дурным замыслам. Ведь Цан Цзюминь носит первую фамилию своего учителя… Похоже, глава Чисяо решил основательно расшатать репутацию Сяояо на этом судилище.       — Признаться, у меня есть некоторые предположения… Однако, не могу высказать их огульно, — глава Цэнь сделал паузу, после чего повернулся к ученикам Сяояо. — Мастер Сяо Линь, насколько мне известно, до присоединения к клану вы были известны как принц империи Шэн и лично знали императора Таньтай Цзиня. Прошу, подтвердите или опровергните для собрания, является ли Цан Цзюминь этим человеком?       Бормотание почти стихло в ожидании ответа Сяо Линя, явно не ждавшего, что его втянут в обсуждение. Его взгляд на мгновение устремился к Хуа Мэй, но она не стала подавать никакого предупреждающего знака о молчании. Сейчас сокрытие этой правды не имело никакого значения, и, судя по спокойствию на лице бывшего принца, он думал также.       — Цан Цзюминь в прошлом был известен как Таньтай Цзинь, — признал он.       Хуа Мэй действительно задавалась вопросом, почему это так переполошило мастеров.       — Ученица Хо, — глава Цэнь обратился к ней, с неожиданным вниманием заглядывая в её лицо. — Откройте же нам, как ваш жених, по легенде, смертельно раненый, дожил до этих дней? И какого исцеления для него вы ищете в кланах бессмертных?       Вот уж не думала Хуа Мэй, что наступит день, когда эта легенда укусит её за… В общем, обернется против неё. Ей следовало бы помнить лучше, что бессмертные становятся особенно проницательны, когда это не нужно.       Однако, к чему все-таки ведет глава Цэнь? Где последовательность в бросаемых им обвиняющих вопросах? Как ни пыталась, она не могла определить, почему он цепляется то к учителю, то к ней, еще и Сяо Линя приплел. Что ему это даст? Есть ли четкая цель или он просто наносит точечные удары, чтобы пошатнуть Сяояо?       — Эта не понимает, какое отношение её жених имеет к цели собрания, — наконец, ответила она невыразительно. — Почему глава Цэнь, ранее высмеивавший "сказку, что никак не забудется", теперь ищет в ней зерно истины?       — Ты!.. — он задохнулся от возмущения, а Цэнь Ми нашел короткое пораженное затишье подходящим, чтобы снова вставить свое слово:       — Уверен, это связано с демонами!       Веко Хуа Мэй раздраженно дернулось. Пнуть идиота хотелось все сильнее, жаль, возможности не было.       — Постойте, — устало качнула головой глава острова Пэнлай. Хуа Мэй оценивала её как рассудительную и осторожную, но, увы, этой рассудительности не хватало, чтобы не следовать за большинством, когда их мнение чрезмерно давило на неё. — О какой связи с демонами речь? Цель собрания — вынести решение по обвинению во вмешательстве в дела простых людей.       Хоть кто-то это помнил. Впрочем, Хуа Мэй с самого начала этого фарса понимала, что Цэнь Ми приберегает самую громкую новость напоследок, а все всплывшие детали только помогают ему добиться желаемого.       — Уважаемые мастера, — Цэнь Ми снова отвесил поклон. — Желая выяснить намерения ученицы Хо, этот ученик решил дождаться, когда она покинет дворец, и последовал за ней. Этот полагал, что она вернется в клан, но ученица Хо отправилась к Пустынной Бездне!..       Ему пришлось прерваться, потому что слова "Пустынная Бездна" закономерно подняли волну шума. Цэнь Ми до того не терпелось, что он, как показалось презрительно сморщившейся Хуа Мэй, даже слегка подпрыгивал на месте, словно нуждался в отхожем месте. Едва гул возмущения притих, он, повысив голос, чтобы уж точно быть всеми услышанным, продолжил вещать о своем "расследовании":       — Разумеется, этот не стал бы винить старшую ученицу Сяояо, не зная наверняка, не выполняет ли она задание от клана, поэтому остался у разлома, ведущего в Бездну, чтобы потребовать ответа, когда ученица Хо вернется на поверхность. Мы… эти ученики, не будучи уверенными, что нашей боевой сестре не понадобится помощь, решили не спускаться, опасаясь вмешаться в её миссию и подвергнуть опасности, и были готовы помочь отбиться от возможного преследования!..       Врет как дышит — Хуа Мэй была впечатлена размахом его лицемерия. Цэнь Ми был идиотом, бесспорно, но идиотом изворотливым.       — Но ученица Хо покинула Бездну без единой царапины, при том, что её окружала демоническая ци такого уровня, будто она находилась рядом с Сы Ин или Цзин Ме. И она сразу же вступила в бой, не дав никаких объяснений!.. Этим ученикам ничего не оставалось, кроме как предположить худшее.       А вот это уже было по-настоящему громким обвинением, заслуживавшим наказания на пике Усмирения Зла.       Хуа Мэй не удивилась, когда глава Цюй направил к ней свою ци, чтобы проверить слова Цэнь Ми. И здесь не было места никаким оправданиям, потому что остатки ци высших демонов, хоть и почти исчезли, все еще угадывались и были узнаваемы теми, кто сражался с ними неоднократно.       Глава Цэнь не отставал, но его манипуляции с ци были болезненными; в отличие от Цюй Сюаньцзы, он не был осторожен, вмешиваясь в её энергетику. Хуа Мэй, не сдержавшись, поморщилась. Презрение и торжество главы Чисяо её никак не задело, но вот тень разочарования, мелькнувшая на лице другого, почему-то царапнула. Она знала, что не поступила бы иначе. Знала, что не сможет объяснить подавляющему большинству совершенствующихся то, что понимает сама. И все же, остаться безучастной не сумела.       — Так и есть! — провозгласил глава Цэнь. — Спуталась с демонами!..       Еле слышные перешептывания в ожидании вердикта мгновенно обернулись гомоном. Из неразборчивой массы слов удавалось выхватить требования строжайшего наказания, возмущенные восклицания, брань; Хуа Мэй жалела, что не может закрыть уши, потому что шум только нарастал, и, кажется, её ничуть не виноватое выражение лица только способствовало этому.       — Как посмела!..       — …сколько важных сведений утекло! Она ведь старшая ученица главы!..       — Глава Чжао Ю, как вы могли не заметить!..       Хуа Мэй не осмеливалась взглянуть на учителя, боясь, что это истолкуют во вред ему. Она надеялась, что обвинения минуют Сяояо, сосредоточившись на ней, но эта надежда таяла, потому что, конечно же, глава Цэнь не мог упустить возможность запятнать репутацию её клана.       — …Или все же заметили? — он сказал это всего лишь вполголоса, куда-то в сторону, но люди всегда любопытны до тайных шепотков. Он был услышан.       — …А как же царство Шанцин? — Хуа Мэй лично не знала подавшего голос главу среднего клана и не могла вспомнить его имя, но, несмотря на поднятую им неудобную тему, была рада, что он заговорил, сбивая всех с толку и отвлекая внимание от её учителя. — Почему Сы Ин и Цзин Ме проигнорировали открытые для них Врата, еще и сбежали со сражения?..       — А ведь ученица Хо участвовала в состязаниях! — вспомнил еще кто-то.       — И Цан Цзюминь тоже! — вставил Цэнь Ми. — Он напал на меня!..       — Да ты!.. — Фуя, к счастью, не успела вступиться, резко одернутая предупреждающим взглядом Цяо-цзе. Не дай небеса им привлечь к себе внимание…       — Что тогда произошло? Что они делали в царстве Шанцин?..       — Почему ты смолчал о нападении?! — перебивая, напустился глава Цэнь на сына. Хуа Мэй подозревала, что тот все-таки жаловался, но не был услышан, а теперь этой информацией можно было выгодно распорядиться.       — Как я смел бы рассказать о таком!.. — еще немного, и голос Цэнь Ми звучал бы плаксиво. — Недостойно сына главы жаловаться на младшего ученика!       — Господин, если позволите, — один из его подчиненных шагнул вперед и поклонился. — Этот был там, когда Цан Цзюминь напал на молодого мастера, и готов поклясться чем угодно, что ци Цан Цзюминя похожа на демоническую!..       Занавес, мысленно кивнула себе Хуа Мэй. Это занавес. И почему она не может заткнуть уши?! Зачем нужно так громко кричать?!       На самом деле, где-то внутри её мелко трясло. Должно быть, разум защищался от ситуации и её плачевного положения, подтрунивая как над собой, так и над окружающими; её внешнее спокойствие напоминало скорлупу. Крепкая, да, легко не продавить… Но одного сильного удара хватит, чтобы пустить сеть трещин и пробраться в сердцевину. Она взывала к небесам, чтобы отсрочить этот удар.       Иногда случайного вмешательства дурака достаточно, чтобы развалить на части самый хорошо продуманный план. Хуа Мэй утешало только то, что её план проходит последнюю ступень прямо сейчас, когда она ценой собственной безопасности выигрывает время.       — …Почему исчезли все демоны, населившие царство Шанцин?       Этот вопрос вклинился в шумовую завесу, разрезав её пополам. На короткое время стало намного тише.       — Действительно… Ученики вернулись почти ни с чем…       — Сы Ин и Цзин Ме ни шагу в царство Шанцин не сделали… А от демонической ци там следа не осталось…       — Что там произошло?..       — Что бы ни случилось, взгляните! — глава Цэнь воздел руку, указывая в помрачневшее небо. — Собирается Небесная Кара! Столп Усмирения Зла накажет предательницу за сотворенное зло!       Хуа Мэй подняла глаза к небу. О… Она уже видела его таким в день сорванной свадьбы. Скоро молнии ударят в столп, цепи от которого тянутся к ней.       Она надеялась, Цзинь-эр успеет прийти к ней раньше, чем ей все-таки доведется ощутить Кару на себе.       В кратковременном затишье, в котором все молча застыли, глядя на выражение воли небес, призываемых к суду, звон монет показался особенно громким. Бессмертным мастерам не пришлось долго озираться по сторонам в поисках источника неожиданного звука — Пан Ичжи, ничуть не заинтересованный созерцанием туч, привычно играл со своими гадальными монетками. Его нарочитая безмятежность живо напомнила собравшимся о недавнем эпизоде, когда он вел себя так же беспечно, несмотря на серьезность ситуации.       — …Мастер Пан Ичжи, откройте же, что случилось в царстве Шанцин? Ваше предсказание…       Пан Ичжи поймал монеты и резко сжал кулак.       — Оно сбылось, не так ли? Мир богов очищен от демонов.       — Как?..       — Против любого демона… найдется более сильный демон, — загадочно ответил предсказатель.       — Но Сы Ин и Цзин Ме не входили в царство Шанцин, а напали на глав кланов!       — …а ведь ученики Чисяо сказали, что ци Цан Цзюминя похожа на демоническую…       — Он демонический совершенствующийся?..       — Это не объясняет исчезновение демонов!       — …он поглотил их.       Последние слова были тихими, и после них стало еще тише. Хуа Мэй вскинула устало склоненную от беспрестанных криков голову, встречаясь взглядом с Ли Сусу. Та выглядела почти напуганной, словно сама не ожидала, что эти слова сорвутся с её губ. Конечно, она знала, что Таньтай Цзинь делал в прошлом, чтобы усилить себя.       Прежде чем спор вышел на новый уровень, Пан Ичжи вздохнул и покачал головой, вновь привлекая к себе внимание.       — Пятьсот лет назад… — все обратились в слух. — Этот мастер просил аудиенции у смертной Шэнмин-хоу. Тогда он был послан узнать обстоятельства, связанные с Небесной Карой, грянувшей над императорским дворцом, и сделал предсказание в надежде прояснить грядущее. Обращаясь к уважаемому собранию… Оно претворяется в жизнь сейчас. Не совершайте опрометчивых действий.       Пан Ичжи замолчал, косо взглянув на небо.       Вдалеке глухо зарокотал гром.       

***

      Покинув императорский дворец, Таньтай Цзинь не проронил ни слова. Мо Нюй держалась наравне с ним только потому, что именно она переносила их к Бездне, настояв на том, чтобы он сберег свои силы; будь иначе, она опасалась, что отстала бы еще до половины преодоленного пути.       В иные времена она отреагировала бы на его состояние с опаской, но сейчас… Эта мрачная сосредоточенность была бесконечно лучше нервозности, с которой Таньтай Цзинь относился к перспективе войти во дворец бога демонов. Мо Нюй не нравилось так думать, но то, что Хуа Мэй подверглась опасности, заставило его собраться намного быстрее утешительных речей.       Она старалась поддерживать скорость изо всех сил. Было не так важно, чтобы она оставалась способной сражаться после того, как цель будет достигнута; прежде всего необходимо доставить Таньтай Цзиня в Бездну. Дальше… все будет зависеть от него.       Темнота разлома, ведущего в Бездну, замаячила перед ними совсем скоро. Мо Нюй затаила дыхание, услышав резковатый вдох Таньтай Цзиня — он заметил остатки печати сдерживающего заклинания и следы короткого боя.       Там была схвачена Хуа Мэй.       Он справится и вернет её. Иначе быть не может.       Мо Нюй только надеялась, что они успеют вовремя.       Их появление едва не застало врасплох Сы Ин и Цзин Ме — это было видно по тщетно маскируемой тревоге в выражениях их лиц. Вероятно, они уже были готовы услышать весть об армии совершенствующихся на пороге Бездны, но Таньтай Цзинь стремительно прошел мимо них, безошибочно улавливая мощь запечатанных врат во дворец бога демонов. Мо Нюй едва не последовала за ним, странным образом привлеченная и почти загипнотизированная его целеустремленностью, но запнулась и не решилась идти дальше, застыв рядом с Сы Ин.       Сестра хмурилась, щурила глаза, провожая взглядом спину зародыша зла, но, похоже, чувствовала ту же внезапную нерешительность, потому что не предприняла попытки расшатать его самообладание в надежде на возрождение прежнего владыки. Хотя Мо Нюй не могла быть уверена; может быть, Цзин Ме, кружащий вокруг Сы Ин, все же прислушался к советам?..       — Неприятности?.. — только и спросил он, выразив их общий вопрос. Мо Нюй дрожаще выдохнула, с усилием сцепляя ладони перед собой.       — Хуа Мэй раскрыли, — рублено отозвалась она.       Глаза Сы Ин слегка расширились, однако ожидаемого проблеска презрения или насмешки не отразили. Если бы Мо Нюй не было так тревожно, она непременно уделила бы этому должное внимание, задумалась, но сейчас всем своим существом она волновалась и стремилась отыскать Хуа Мэй и помочь ей.       С её губ против воли сорвался смешок. А ведь когда-то… Когда-то её беспокоило только собственное положение; она прошла бы мимо, если бы это сулило ей выгоду. Все не изменилось в одночасье, но эти перемены брали начало в простом признании и проявлении уважения. В толике искреннего желания помочь. Такой малости оказалось достаточно, чтобы создать связь крепкую, на жизнь, на века. Это было совсем не похоже на то, что привязывало Сы Ин к прежнему владыке.       Может быть, спустя сотни лет сестра смогла это понять?..       Они держались поодаль и видели только то, как кромешно-черные врата налились багрянцем изнутри. Высокие створки дрогнули, пропуская зародыш зла, и следовать за ним никто из них не решился. Мо Нюй бросила взгляд в сумрак небес, едва различимых отсюда, и молча взмолилась, чтобы они не ломали их надежды. Дали шанс.       Ведь это немного?..       

***

      Дворец бога демонов не выглядел запустелым, пусть и прошло десять тысяч лет с тех пор, когда в нем последний раз была жизнь. Таньтай Цзиню казалось, что это место просто застыло на все прошедшие годы; ожидание висело в воздухе, будто дворец сам был живым, спал неизмеримо долго и теперь медленно просыпался.       Хуа Мэй…       Сердце сжалось. Таньтай Цзинь плотно сомкнул веки, выравнивая дыхание, и непослушными пальцами высвободил Печать Очищения из цянькуня, оставленного ему невестой.       Хуа Мэй не раз упоминала, что ему предстоит встретиться с прежним богом демонов. Он никогда не уточнял, что она имела в виду, и это не помогало избавиться от сомнений в предстоящем. Мо Нюй тоже говорила о том, что ему придется бороться с владыкой за свою личность; могло ли это быть связано с Печатью?.. Дворец словно вздохнул, когда артефакт остался ничем не сдерживаемым в руках зародыша зла, а сам Таньтай Цзинь чувствовал, что тот стремится присоединиться к Убийце Богов и Чжань Тяню.       Будто отзываясь на его мысли, Печать вспыхнула багряным и, как и в его воспоминаниях о случайно найденном глазе бога демонов, с красным свечением растворилась в его руках, проникая под кожу и устремляясь по меридианам к сердцу.       Это… обжигало. Но, Таньтай Цзинь допустил какой-то отстраненной частью разума, обжигало и вполовину не так сильно, как могло бы, сопротивляйся он её вмешательству. Оторванная от своего хозяина на протяжении десяти тысяч лет, Печать жаждала вернуться на свое место в его сердце, закрепиться надежно, невырываемо. Таньтай Цзинь не смог сдержать болезненный стон и зажмурился. Под веками от напряжения заплясали мушки.       Облегчение сменило боль так же мгновенно, как та разгорелась, но, когда он с трудом перевел сбитое дыхание и открыл глаза, что-то во дворце неуловимо отличалось. Это место перестало ощущаться холодным и настоящим, обретя зыбкость иллюзии — а с иллюзиями Таньтай Цзинь был знаком слишком хорошо.       — …И вот, ты здесь.       От размеренно констатировавшего факт голоса Таньтай Цзинь мелко вздрогнул, узнавая его; он существовал в его памяти, услышанный Мин Е и им самим — только для него он с детства звучал всепоглощающе, не оставляя места другим шумам и даже его собственному голосу. Таньтай Цзинь никогда не мог ничего ему противопоставить — лишь слушать, ощущая бесконечное угнетение призрачной властью над собой того, кто не имел ничего, кроме неё, но и этого было достаточно, чтобы сковать его и отравить разум.       Освободиться от него было похоже на глоток воздуха после того, как отчаялся выплыть на поверхность из глубины темных вод.       Он не помнил точно, когда голос прекратил говорить с ним… Хотя нет. В последний раз тот преследовал его в давнем кошмаре, а после будто затаился. Голос не исчез совсем, Таньтай Цзинь всегда чувствовал его где-то на краю сознания, но, обманывая все опасения, тот больше не вмешивался в его мысли.       Теперь он слышал его вновь, но это больше не был тот голос, что пронизывал все его существо, парализовывал, лишая воли и оставляя за собой только безнадежность бытия.       Прежний бог демонов расположился на троне, наблюдая за ним и не торопясь нарушать тишину вновь. Видя его перед собой без маски, Таньтай Цзинь испытывал странное чувство — не столько из-за того, что тот обладал его лицом, сколько потому, что, несмотря на это, владыка производил впечатление… старого демона. Бесконечно уставшего — так сильно, что готов тяжело махнуть рукой, уничтожая все, что намозолило глаза.       Казалось, он скучал, а вид зародыша зла, самое большее, немного его забавлял, слегка расцветив унылое существование.       Таньтай Цзинь колебался между раздражением и… жалостью.       Ощущать себя развлечением выводило из равновесия наравне с мелькнувшей мыслью, что за столько времени можно было найти себе смысл жизни, но… Много ли он знал о жизни бога демонов, чтобы судить? "Неизмеримо древнее существо, уставшее от грехов столь сильно, что решил разнести три мира и вернуть хаос". Так Хуа Мэй описала темного владыку, и в её голосе не слышалось осуждения или негодования; напротив, в её тоне угадывалась смутная печаль, а с чем та была связана: с самим богом демонов, с мирами, обреченными им на гибель, — этого он распознать не мог. Может быть, она сожалела обо всем этом. О судьбе, завязавшей такой узел из нитей людских жизней, что проще было его разрубить, чем распутать; а они не сдавались, бережно вытягивая петли и борясь за свою волю.       — …Если устал, почему не уйдешь? — Таньтай Цзинь не знал, почему именно эти слова сорвались с губ. Просто на мгновение он почувствовал такую безысходность, бессилие перед предрешенностью — его окунуло в эти чувства, словно принадлежали они не ему и он коснулся того, что плескалось в безразличных глазах напротив.       Его вопрос упал в гладь скуки, породив рябь кругов интереса.       Ожидал ли бог демонов спора, противопоставления — противостояния? Если и так, то сам Таньтай Цзинь не желал пустых сражений за то, что не имело смысла и различия в итоге. Он понимал опасения Хуа Мэй и надежды Сы Ин и не хотел быть подавленным личностью бога демонов, став лишь частью его памяти, но просто не видел объяснения этому столкновению.       Бог демонов также не спешил, рассматривая его, словно на знакомой до последнего поворота пыльной дороге, где не за что зацепиться взглядом, обнаружил из ниоткуда взявшийся камень. Расположившийся прямо на пути и уверенный, что через него не перешагнут.       — Ты знаешь, почему боги призывали Небесную Кару, чтобы уничтожить меня? — не удостоив Таньтай Цзиня ответом, спросил он.       Память всколыхнулась, услужливо поднимая на поверхность воспоминания Мин Е. Верно, пока Чу Хуан и Цзи Цзэ сражались с преданными приспешниками темного владыки, Бог Войны, запечатывая сущность, лишь удерживал внимание противника прикованным к себе и старался ранить. Он тянул время столько, сколько потребовалось остальным богам, чтобы призвать Кару и обрушить её на бога демонов.       — Почему все двенадцать богов не вступили в бой со мной и не одолели меня?       Таньтай Цзинь свел брови к переносице, не находя ответа, а тот, между тем, казался очень важным, как и заданные вопросы. Может, это и было попыткой отвлечь его внимание, нарушить концентрацию, но он чувствовал, что без этого ответа потеряет суть миропорядка, частью которого являлся, готовясь занять место своего предшественника.       — Почему лишь после удара Небесной Кары, пожертвовав собой, слив все силы воедино и отдав их Мин Е, они смогли добиться желаемого?       Бог демонов поднялся с трона, неторопливо шагая навстречу и не показывая ни единого признака, что вопросы были риторическими или он ответит на них сам. Похоже, он готов был ждать сколь угодно долго, пока Таньтай Цзинь не сделает свое предположение.       Это раздражало. У него не было этой вечности на обдумывание поражения бога демонов, он должен был спешить, чтобы успеть вовремя и спасти…       — Твоя женщина, — кивнул владыка, скользя безучастным взглядом в сторону. — Должен признать, я удивлен… Но оно того стоило, не так ли?       — О чем ты? — от напряжения Таньтай Цзиня едва не потряхивало.       — Люди любят придумывать истории… Я не чужд этому. И не только я, — на мгновение взгляд бога демонов устремился к сводам дворца, затем вернулся к его лицу, отражая тень насмешки. — Ты спросил меня, почему я не уйду. Ответ один, на все вопросы.       Таньтай Цзинь утомленно прикрыл глаза. Усмехнулся. Но ведь он сам выбрал задавать вопросы вместо того, чтобы незамысловато сражаться?.. Должно быть, это следствие той привычки разговаривать и слушать, которую воспитала в нем Хуа Мэй.       Так почему боги не положились на собственное могущество? Их было двенадцать. Один Мин Е был способен на многое, хотя и не мог в одиночку сразить бога демонов. Все вместе — разве их сил не было бы достаточно, чтобы расправиться с темным владыкой без принесенной ими жертвы? Таньтай Цзинь видел только одну причину, которая могла бы объяснить, почему они пошли по более сложному пути, взывая к мощи небес, пока Мин Е отвлекал внимание врага на себя.       Не хватало собственных сил.       В представлении бессмертных, простых людей и демонов, божества и темный владыка естественным образом противопоставлялись друг другу. Уравновешивали друг друга. Сколько бы ни было богов, они стояли на противоположной чаше весов напротив одного-единственного бога демонов, и эта система являла собой баланс, на котором зижделись три мира.       Одна сторона пожелала уничтожить другую, но не имела такой возможности, потому что силы равны — ни тьма, ни свет не могли победить вечного соперника, ведь их было поровну в едином целом. Оставалось одно…       Воззвать к могуществу высшего порядка.       И вряд ли это легко далось богам, которым потребовалось так много времени, чтобы обуздать призванную силу и направить её против бога демонов. Вряд ли та сила охотно следовала их воле, разрушая баланс, созданный… не ей ли самой?       Бог демонов не может прекратить существовать. Даже если боги оставили три мира, он будет продолжать рождаться из грехов людей, а бессмертные — лишь ответ миропорядка на природу человеческую, новый камешек, удерживающий равновесие.       — Такова воля Небес, — глухо ответил Таньтай Цзинь.       Это даже смешно. Годами ему казалось, что бог демонов обладает безграничной властью над ним, вкрадываясь в его мысли, отравляя его существование. Разве мог он допустить мысль, что даже над темным владыкой простирается чья-то власть? Что есть сила, удерживающая миры едиными, вплетающаяся в них, пронизавшая красной нитью каждую жизнь? Не это ли они зовут судьбой?..       Бог демонов не отозвался, лишь молча смотрел на собственное лицо напротив — на лицо, пока не лишившееся человеческих чувств. Они все еще не выгорели под гнетом тысячелетий одиночества, все еще дарили веру в собственный выбор. Было ли время, когда в его глазах светилось хоть что-то, кроме тусклых огней ни с кем не разделенной вечности; и они тлели и тлели, бесконечно долго, не даруя ни света, ни тепла?       "Когда-то и бог демонов был зародышем зла. Может быть, он забыл о том времени, а, может, не пожелал хранить его в памяти. Может быть, судьба обошлась с ним более жестоко, и он не видел красоты мира. Он утратил… свое человеческое начало. Поэтому не испытывал сожалений, намереваясь ввергнуть миры в хаос и найти собственный покой".       — Уступи мне, — сорвалось с губ Таньтай Цзиня. — Я пойду дальше за тебя. За нас обоих.       Он никогда не попытался бы увидеть человека в боге демонов, который не был им так давно, что, казалось, существовал вечно и неизбывно, не имея начала и конца, если бы не научился заглядывать за маски и все наносное, что не давало доискаться истинных причин. Но стал бы он учиться этому, если бы не терпение Хуа Мэй, раскрывавшей для него все прежде чуждые ему чувства, испытывать и понимать которые приносило боль, но также и радость жизни?..       Таньтай Цзинь никогда не отказался бы от обретенной человечности. И владыку, утратившего её… он мог только пожалеть.       — Уверен? — насмешливо протянул бог демонов. — Не позволишь мне помочь тебе сбежать с проложенного пути?       — Уничтожить три мира? Когда исчезнет все сущее, исчезнут грехи — и ты тоже. Безрадостный конец без всякого смысла. Если… если только ты не считал, что твое существование имело его не больше.       Владыка развел руками, словно признавал это и забавлялся таким глупым бытием и столь же жалким его окончанием.       — В твоем сердце давно нет ни добра, ни зла, — потому что Таньтай Цзинь не видел перед собой ни кого-то отчаявшегося, ни кого-то, кто становился бы счастливее от чужих горя и боли. У бога демонов не было ничего, кроме пустоты, и она была всем, что его окружало, что наполняло его существование. — Ты тащишь миры к гибели не из ненависти к ним, а потому, что это единственное, что приблизит твой конец. Миры ничего для тебя не значат, тебя волнует лишь собственный покой. Так позволь мне существовать за тебя. Оставь это мне.       — Глупец, — лицо бога демонов на мгновение странно исказилось, словно предложение "сбежать" было не насмешкой над его стремлением, а шло от сердца — из зеркального отражения жалости, которую испытывал сам Таньтай Цзинь. — Однажды ты раскаешься в своей наивности.       — Может быть, — негромко согласился Таньтай Цзинь. — Но это случится не раньше, чем я останусь один. А я не один.       Бог демонов приближался, и с каждым его шагом демоническая метка на лбу ощущалась отчетливее, становясь все теплее и, казалось, ярче. Но с этим теплом приходило осознание, что тот, кто остановился совсем рядом, не источал ни тепла, ни холода — он был лишь отпечатком древнего существа, ищущего только покоя.       — Ты желаешь этого всем сердцем… Думаешь, что борешься с судьбой. Ты потешил Небеса; может быть, потому они благосклонны к тебе.       Вопрос о смысле сказанного так и остался вертеться на языке. Таньтай Цзинь, прикрыв веки, ощутил прикосновение к метке — легкое, почти мимолетное, — а, открыв глаза, осознал, что иллюзия развеялась, и только возросшее давление ци говорило о том, что что-то здесь все же произошло. Дворец бога демонов был все так же пуст, казался сонным — но теперь просыпался в преддверии новой эпохи.       И вместе с этим Таньтай Цзинь чувствовал… Странным образом, миры. Так, словно где-то на краю сознания знал, где творится зло, где произошло несчастье; знал о проклятиях и плаче — мог потянуться мыслью к ним и услышать больше, если бы только захотел.       Наверное, прежний бог демонов не хотел. Посчитал, что с него довольно пережитого в смертной жизни, и не желал прикасаться к этому вновь. Жил тысячелетиями с этим внутренним знанием и прятался от него в коконе своего одиночества, пока это не стало невыносимо.       Быть может, Таньтай Цзинь в самом деле наивен, как сказал владыка, но он верил, что с этим можно что-то сделать. В конце концов, даже зародыш зла смог стать счастливым, и для этого понадобилась только капля сострадания.       Оцепенение скатилось с него, стоило вспомнить о Хуа Мэй. Больше нечего ждать, и он добился их цели; теперь она может не опасаться того, что он окажется уязвим перед бессмертными.       Настало время спасти её.       

***

      Створки врат дрогнули, и Мо Нюй, на чьем плече нашел временный отдых прилетевший ворон, едва не содрогнулась вместе с ними.       Она не знала, кто шел к ним, не знала, сознавал ли он перемены в себе, начиная от темных одеяний, смутно похожих на императорские, но в то же время ими не являющихся, и заканчивая тяжестью несдерживаемой ци, давящей на плечи, словно требуя согнуть спину в поклоне.       Это бог демонов или Таньтай Цзинь?.. Есть ли разница между ними?       Ворон этими вопросами, очевидно, не задавался, потому что, едва завидев того, кто отдал ему приказ узнать местоположение Хуа Мэй, сорвался с её плеча и закружил над ним, каркая. Красные глаза сосредоточились на птице, выражая не то желание испепелить её, не то всепоглощающее внимание; и только когда рука в перчатке поднялась, а затихший ворон уселся на предложенный насест, будто бы с чувством выполненного долга, плечи Мо Нюй стали расслабляться.       — Владыка… — Сы Ин вперила пристальный взгляд в того, чьего появления ждала с нетерпением, надеждой и опасением, но, что бы она ни искала в его глазах, этого не нашла. Мо Нюй не сталкивалась с тем, кому была предана сестра, потому не видела различий; однако сама она знала Таньтай Цзиня, и за багрянцем, затопившим глаза, находила знакомые темные омуты.       Таньтай Цзинь задержал взгляд на каждом из них не более, чем на пару мгновений, после чего установил зрительный контакт с Мо Нюй.       — Её привели на один из пиков Сяояо. Столп… Пик Усмирения Зла.       Эти слова были последним, что понадобилось для безошибочного узнавания личности, взявшей верх. Мо Нюй отпустила часть своей тревоги, чтобы сосредоточиться на спасении Хуа Мэй, хотя на краю сознания испытывала смутное сожаление. От того, как все сложилось, она выигрывала и не пожелала бы иного, но…       Сы Ин неглубоко поклонилась, и в приподнятых уголках её губ читалось признание и смирение:       — Владыка, позвольте следовать за вами.       …ей было жаль чувств сестры, растраченных на того, кто никогда не видел в них другой ценности, кроме использования их как привязи. Но шаг Цзин Ме — всего шаг вперед и ближе к ней, за её плечо, чтобы она могла ощущать тепло и опору, — внушал надежду, что однажды эта опора будет принята.       Таньтай Цзинь не ответил, но его молчание не было равнодушным. Наверное, хорошо, что он ничего не сказал. Мо Нюй редко видела слезы сестры, однако чувствовала, что Сы Ин не сдержала бы их, если бы сразу за первым потрясением от ухода прежнего владыки услышала от нового что-то, что подтвердило бы его любовь к другой женщине. Сы Ин утешалась памятью, как могла, и однажды отпустила бы её, но ей нужно было время.       Мо Нюй была благодарна Таньтай Цзиню за то, что он не проявил никаких эмоций на лице, позволив себе быть похожим на своего предшественника, — хотя бы сейчас, пока Сы Ин собирала силы по крупицам, чтобы принять реальность такой, какой она стала.       Просто следовать за ним, не задавая вопросов, было лучшим, что они могли сделать, когда мир вокруг них менялся.