Глава 8.

Did you get enough love, my little dove Why do you cry?

      — Я слышала от кого-то, что существует комната, которая даст тебе то, что ты пожелаешь, — доносится от Элинор, перебирающей его каштановые волосы, красиво переливающиеся в солнечных лучах.       — Комната желаний? — его тон скептичен, но век он не разлепляет, продолжая сидеть перед ней и позволяя ей играть с его волосами.       Они расположились на подоконнике в его кабинете, нежась в лучах закатного солнца. Его последнее на сегодня занятие окончилось около получаса назад. Было слышно, как по коридорам неспешно двигаются студенты, направляющиеся на ужин.       — Её называют Выручай-комнатой. Она расположена на восьмом этаже напротив гобелена, где горе-учитель по танцам пытается обучить троллей балету. Нужно пройти мимо три раза и тщательно думать о том, что тебе нужно.       — Звучит как откровенный бред, — хмурится Том, но вскакивает на ноги и тянет девушку за руку. — Пошли проверим.       — Чего бы вы хотели сейчас больше всего? — спрашивает она его уже на восьмом этаже.       — Мне всё равно. Давай на твой выбор.       Элинор, закрыв глаза, тщательно представляет место, где больше всего хотела бы оказаться прямо сейчас, и проходит мимо гобелена туда-сюда три раза. В пустой стене образовывается дверь.       Затаив дыхание, она отворяет дверь, за которой её встречает точная копия родного дома. Зайдя за ней следом, Реддл осматривается по сторонам и, приобняв её за талию, спрашивает:       — Скучаешь по дому?       — Немного, — на самом деле очень, но ей думается, что ему незачем об этом говорить. — Я скучаю по семье. Это первый раз, когда я не вижусь с ними в промежуток с целый год.       — С возрастом этот промежуток времени будет только увеличиваться, — тихо говорит он, становясь напротив её и кладя руку на её щеку.       — Я знаю. Но пока я юна мне хотелось бы проводить с семьёй всё возможное время, — отвечает она, прижимая его прохладную ладонь своей тёплой.       Происходящее кажется ей каким-то абсурдным, сюрреалистичным. Том Реддл берёт её на её же собственной кровати в её же родном доме? Пусть дом и не настоящий, а всего лишь его точная копия, но всё же от ощущения немыслимости происходящего как-то не совсем удаётся отделаться.       Элинор то и дело нервно озирается на дверь комнаты, и Том, заметив это, посмеивается над ней:       — Боишься, что твоя мама нас застукает?       Вместо ответа, она краснеет и отводит взгляд. Он наклоняется к ней ниже, оставляя за ухом поцелуй, и шепчет:       — Здесь нет никого, кроме нас, помнишь?       Окна её спальни выходили на небольшой садик их дома, увитый яркой зеленью и благоухающими цветами. Створки окна были распахнуты настежь, и было отчётливо слышно, как поют далёкие птицы в своём весёлом перезвоне.       Был май, у неё близились экзамены, и он стал слишком часто проводить с ней «дополнительные».       Элинор думается в этот момент, что она нашла мужчину своей жизни, того самого, который единственный и навсегда. Возможно, она ещё не совсем зрела для того, чтобы размышлять об этом, возможно она слишком наивна, что верит в подобное. Возможно, она слишком торопиться с выводами. Но что-то на уровне интуиции подсказывало ей, что она права. Потому что она верит ему искренне, доверяет безоговорочно и любит всей душой так, как никто не способен любить. Потому что видит только его в своей жизни. Том Реддл — это её вечное настоящее и гарантированное будущее. И ничто не изменит этого. Ничто.

***

      — Смит, — окликает её староста Слизерина, перехватив до занятий в гостиной. — Тебя вызывает директор к себе в кабинет.       Ни одно утро Элинор не оказывалось настолько ужасным, как это. Всю дорогу до кабинета директора она кусала губы и нервно теребила рукава мантии, лихорадочно размышляя о причине, по которой её вызывают. Страх, что её всё же уличили в похищении той злосчастной книги из запретной секции, волнами опутывает её, грозясь перейти в панику, но она старается подавить это чувство. Она надеялась, про этот случай уже все давно забыли, и причина, по которой она понадобилась директору сейчас, совершенно другая.       Но уже выходя из кабинета, Элинор чувствовала, что лучше бы получила тысячу дисциплинарных выговоров и самых жестоких наказаний. Лучше бы её действительно вызвали к директору просто из-за какой-то дурацкой книжонки.       Осознание настигает её медленно, травя ей душу. Она старается сопротивляться, пытается убедить себя в том, что это всё — лишь обман, злая шутка или страшный сон. Что угодно, лишь бы не эта суровая и беспощадная реальность.       Ведь не могло же так произойти, чтобы именно на её семью напали, верно?       Наверняка здесь какая-то ошибка. Что-то напутали. Как же Пожирателям смерти могло прийти в голову убить именно её маму, именно её сестру, именно её бабушку?       Это просто немыслимо.       Она несётся по коридорам, едва удерживая себя в руках. Сейчас ей ничего не хотелось, ничего абсолютно, кроме как оказаться в своей спальне и спрятаться от всего мира под одеялом. Вряд ли это спасёт её от всех проблем, но в детстве это всегда успокаивало, и мама всегда приходила утешить…       Мама…       Как же она скучает по ней.       — Ого! Да это же наше чудовище в маске красавицы, — доносится позади неё чей-то голос и ехидные смешки.       — Отстань, Филлипс, — бросает Элинор, не собираясь оборачиваться к сокурснику. Она старалась приложить все усилия, чтобы не позволить голосу дрогнуть, но нотка слабости всё же проскальзывает в ответе и не остаётся незамеченной другими.       — Куда же ты так спешишь? Ещё ведь куча времени до занятий?       Джош Филлипс огибает её и встаёт перед ней со всей своей компанией: два товарища-верзилы с пятого курса и один заморыш на хвосте, то ли второкурсник, то ли третьекурсник. Хороша компания. Они теснят её к стене, окружив и лишив путей отступления.       — Что же ты не рвёшься в бой как обычно, Смит? Сменила образ, сняла очки и драться сразу же разучилась?       Элинор никогда не была тихоней. Она умела стоять на своём до последнего и будет делать это всегда и в любой ситуации, даже если это будет стоить ей жизни.       Но не сейчас, когда она была наименее всего готова к тому, чтобы защищаться. Не сейчас, когда у неё едва хватает моральных сил на не то, чтобы постоять за себя, но просто хотя бы стоять здесь и не впадать в истерику.       Она прикрывает глаза и старается дышать глубоко и медленно, и представляет себе Джуди и Реддла, чтобы успокоиться. Кажется, эти двое — единственные родные для неё люди, которые остались на этом свете. Если бы здесь была Джуди, она бы накинулась за подругу на этих парней, несмотря на то, что обычно она слишком кроткая, чтобы вступать в бой.       А если бы здесь был Реддл? Что бы сделал он?       — Что здесь за столпотворение, Филипс? — разносится его тихий голос.       Элинор по-прежнему не открывает глаз, считая, что этот голос, разгоняющий студентов по кабинетам, она слышит исключительно в своей голове. Но, почувствовав, как ребята перед ней действительно расступаются, бормоча кому-то извинения, а перед ней падает тень другого человека, она всё же разлепляет веки, чтобы встретиться с его взглядом, полным искреннего сожаления, печали и беспокойства за, казалось бы, абсолютно чужого для него человека — за неё саму.       — Мне жаль, Элинор, — только и говорит он.       И этого оказывается для неё достаточным, чтобы сломиться её стержень и, упав к нему в объятия, начать несдержанно рыдать. Он уводит её в ближайший пустующий кабинет, утешает, сцеловывает слёзы с щёк и обещает, что не отпустит, не оставит. Он не спрашивал её ни о чём, просто держал в своих руках и шептал успокаивающую ласковую бессмыслицу. Она утешается в его объятиях, пока вдруг не улавливает в потоке его слов то, что заставляет пробежать холодок по её коже.       — Теперь тебе не к кому бежать, кроме меня.       Она нервно сглатывает и поднимает на него взгляд, боясь уловить на дне его глаз холодную расчётливость, но находит лишь тёплый взгляд его карих глаз и утопает в отражающихся в них любви и искренней заботе.       Послышалось. Ей всё определённо послышалось. Иначе и быть не могло.

***

      В один погожий июньский день по школе распространяется настоящая паника, когда подали сигнал о тревоге: на территорию Хогвартса проникли Пожиратели смерти. Мало кто был из тех, кто не знал о них, но по названию группировки догадаться о том, что они представляют собой смертельную опасность, было вполне нетрудно.       В общей суматохе все напрочь забыли про то, что профессор по Защите от Тёмных искусств по слухам был предводителем этих же самых Пожирателей, которого величали как Тёмный Лорд или же Волан-де-Морт. Легко забыть о таком, а то и вовсе не поверить в подобные сплетни, когда твой профессор был одним из самых крутых, ответственных и красивых преподавателей за всю историю школы. И тем не менее, Том Реддл вёл двойную жизнь, обучая студентов Тёмным силам и одновременно управляя Пожирателями смерти из школы.       Реддл на это и рассчитывал. Ведь не зря он отыгрывал роль прекрасного преподавателя всё это время; не зря расписывал перед Диппетом своё искреннее стремление обучать новое поколение волшебников и волшебниц защите от тёмных сил, хотя истинные мотивы его были предназначены для тех же тёмных сил; не зря делал так, чтобы всё в нём было безупречным: профессорская мантия чёрного цвета, отличавшаяся от студенческой качеством, строгостью и дороговизной; чёрные туфли, чей стук невысокого каблука было слышно за несколько десятков метров, извещая всех о приближении их обладателя; волосы, уложенные всегда идеально, говоря о его педантичности и ответственности к подходу имиджа. Он даже очки носил, когда проверял работы студентов, хотя в повседневной жизни едва ли нуждался в них. Он был молод, красив и обаятелен. И он умел располагать к себе всех, от студентов до профессоров.       Однако он совершил ошибку. Одну весьма грубую, непростительную, тотальную ошибку. И он это понимает, когда видит перед входом в Выручай-комнату Элинор, свою отчаянную девочку.       Элинор никогда не была тихоней. Она умела стоять на своём до последнего и будет делать это всегда и в любой ситуации, даже если это будет стоить ей жизни.       — Ты ведь клялась, Элинор, что будешь любить и быть преданной мне до самой своей смерти. Так почему же ты сейчас стоишь у меня на пути? — холодно спрашивает он её.       Она молча опускает глаза не в силах выдерживать его пронзительный взгляд, но твёрдо продолжает стоять на месте, не шевелясь.       — Если твоя клятва имеет хоть какой-то смысл, если ты действительно любишь меня, то, прошу тебя, — нотка отчаяния проскальзывает в его голосе на последних двух словах, — отойди в сторону и дай мне закончить начатое.       — Нет! — она крепко стискивает кулаки. — Не могу, профессор.       — Элинор, — зовёт он её вдруг, заглядывая в глаза, и боже, то, с какой интонацией он произносит её имя заставляет что-то внутри неё трепетаться, а коленки — дрожать. — Это может плохо закончится, ты ведь понимаешь?       — Разумеется.       — Я верил тебе. А ты оказалась просто малолетней потаскухой.       — Том, — едва слышно шепчет она, не в силах сдерживать слёз. Она впервые обращается к нему по имени. — Не говорите так, пожалуйста.       — Ты разбила мне сердце, Элинор. И я разбиваю твоё в ответ.       — Я всё равно не позволю вам туда пройти.       Наблюдая за тем, как тот, кого она до недавнего времени считала своим мужчиной навеки, как тот, кому она мысленно клялась буквально прошлой ночью в любви до гроба, возносит кверху палочку, направляя её кончик аккурат на неё, как тот, без которого она не может представлять свою жизнь, беззвучно шепчет «Авада Кедавра», она вдруг чувствует, как что-то внутри неё ломается и заставляет её, упав на колени, издать протяжный, полный отчаяния вопль. Ей страшно. Но не от осознания того, что она прямо сейчас погибнет. А от того, что потеряет его раз и навсегда.       Том, не довершив заклинание, вдруг опускает руку, и палочка, выскользнув из ослабевших пальцев, катится по полу, выбрасывая зеленоватые искры.       — Я ненавижу тебя, Элинор, всей душой ненавижу! — кричит от злостно, заставляя её содрогаться от силы его голоса. — За то, что ты влюбила меня в себя, за то, что дарила мне свою любовь, за твои пустые клятвы и обещания. За то, что ты прямо сейчас стоишь передо мной, противореча своим чувствам и своей натуре. Тебе ведь страшно, так почему же ты упрямо продолжаешь стоять здесь в ожидании смерти? Прошу, — уже тише говорит он, прикрывая веки, — уйди, пока не поздно. Ведь даже если я не смогу убить тебя, то придут другие, кто это сделает без промедления. Беги, умоляю.       — Нет. Я буду ждать здесь и отвлекать вас до тех пор, пока кто-нибудь из профессоров не придёт на помощь.       — Это пустые надежды, моя маленькая. Они не придут, будь уверена, так что прекращай уже стоять здесь, на моём пути, и убегай. Хотя бы ради меня. Ведь, — его голос слегка дрогнул, но он продолжает, не обратив внимания, — Я не смогу жить нормально в этом мире, зная, что тебя в нём больше нет.       Элинор что-то хотела ответить. Она смотрит на него своими прелестными серо-голубыми глазами цвета бледного сапфира, распахивает губы, чтобы сказать что-то, но не успевает.       Откуда-то из угла вылетает пара Пожирателей смерти. Никто из них не успевает среагировать, ни Том, ни Элинор, что падает замертво в следующую же секунду.       Последней мыслью девушки были слова:       «Я не боюсь смерти, Том. Но боюсь потерять вас. Поэтому я ни о чём не жалею»       И Том Реддл услышал это. Достаточно отчётливо, чтобы эти слова навсегда отпечатались на подкорке его сознания.       Тех двух Пожирателей он убил, даже не стараясь сдержать гнева или оправдаться. Но свой план он выполнил, и, забрав то, что искал в Хогвартсе с самого начала своего преподавания тут, покидает школу и исчезает бесследно.       Имя девушки, всеми силами старавшейся задержать самого могущественного тёмного волшебника и по совместительству любовь всей её непродолжительной жизни, не смогли увековечить в награде за её стойкость и храбрость, за её решительность отдать жизнь, стараясь противостоять тёмным силам. Не смогли, потому что пытались стереть из памяти самый позорный год для Хогвартса.