Смерть

К времени начала похода демоны захватили еще две крепости, как будто подгоняя нерасторопных крестоносцев, напоминая, что угроза никуда не делась. После прочтения донесений об этом, смотреть на опустевший Дрезен становилось еще больнее. Было очевидно, что враг с радостью возьмёт себе оставленный без защиты трофей, но с этим приходилось смириться. Лучше попытаться опередить противника и нанести удар первым, чем смиренно ожидать своей участи, как телёнок на бойне. Из снятия Клинка Доблести устроили торжественное действо, хотя каждый, в том числе отдавшая приказ Голфри, понимал, что ничего торжественного и гордого в этом нет. Вынужденная мера, слишком напоминающая поступок Стонтона, чтобы считаться хорошим выходом. Но важно было продемонстрировать всем решившим остаться в городе: некому и нечему их защищать, а потому лучше уйти. Бывают моменты, когда затянувшаяся оборона равносильна смерти. Когда войска выходили из города, царила полная тишина. Немногие провожающие молча смотрели им вслед, и сложно было понять, чего в их взгляде больше: печали или укора. Молча шли и крестоносцы, одолеваемые смутными чувствами, и мало кто из них смог бы без стыда признаться в своих предчувствиях. Небо заволокли тучи, и такие же почти зримые сгустки темноты сгустились над головами сжавших зубы воинов. Стыдливой крысой пробежала в почти каждой голове мысль о том, что дома сейчас тепло и уютно. Начавшийся ливень поддержанию боевого духа не способствовал. Образ горожан, еле видных в темноте за решёткой дождя, промокших, но не уходящих, стал завершающим штрихом, поставившем жирную точку на мрачном прощании. Эти прямые силуэты, не согнутые ни порывами ветра, ни хлесткими струями воды, стоящие несмотря ни на что, запомнились всем. И остались с ними до самого конца. Голфри тоже видела их, но одной из первых загнала это заунывное воспоминание к сотне других, прочно запертых внутри сознания. Ее, как и всех остальных, тоже угнетало зловещее предчувствие, неприятные параллели с уже провалившимися походами с почти тем же сценарием. Никогда еще она не ощущала свое неизменное одиночество так остро, никогда ещё не было такой необходимости в сторонней поддержке. Однако она была одна. Лишь Халран, с безэмоциальным лицом разрезающий потоки дождя, был без сомнений согласен с ней, но он уже давно ходил по зыбкой грани сомнительных решений, а потому его мнение утешало мало. Спохватившись, Голфри заткнула кощунственные мысли, проигрывая вместо них в голове военный марш. Такие размышления – такое саможаление, – возникающие все чаще, были недопустимой слабостью, вредоносной и разлагающей. Позволительные обычному человеку и совсем немного солдату, для королевы они были под запретом, однако постоянно пытались прорыть в душе червоточину и заявить о себе. Беспощадно давимые, эти червяки все равно откуда-то появлялись, отвлекали, смещали фокус с дела на себя, и игнорировать их становилось все труднее. Однако даже задуматься о проигрыше Голфри не смела, а потому упорно продолжала бороться с демонами внутри и снаружи. Вот и сейчас, собрав волю в кулак, она заткнула писклявый голосок эгоизма и продолжила путь, как ни в чем не бывало. Она должна была провести войска к Изу до того, как вокруг них захлопнется демоническая пасть, и ничто не могло ей помешать. Лишь ближе к ночи, когда они встают лагерем, дождь сменяется пронизывающим до костей ветром. Промокшие до нитки, солдаты стучат зубами, но не жалуются. Условий лучше взять неоткуда. Голфри произносит речь, идёт по рядам, подбадривая крестоносцев, и всем становится немного легче. Даже ложась спать, они знают, что их королева рядом, вместе с ними, охраняет их покой, выходя в первый дозор бок о бок со своими подчинёнными. Она стоит на посту, как и остальные, обходит других часовых, проверяя обстановку и успокаивая. Когда приходит время смены, а к ветру снова добавляется дождь, Голфри лично встречает заспанных воинов, воодушевляет их и оставляет на попечение Халрана, проснувшегося вместе с ними. И хотя новобранцы немного побаиваются легендарного инквизитора, под его началом им спокойнее. А знание того, что они защищают своих товарищей и королеву, доверивших им свою безопасность, воодушевляет и заставляет выполнять долг несмотря на отвратительную погоду и плохие предчувствия. Боевой дух, заметно низкий в начале похода, немного выравнивается. Они идут несколько дней, дней непрекрающегося дождя, и в конце каждого Голфри несёт дозор наравне со всеми. Но ничего не происходит. Только когда начинает казаться, что про них забыли, они натыкаются на группу демонов, слишком маленькую, чтобы оказать им хоть какое-то сопротивление. Пока войска, ликуя, радуются первой победе, Голфри с беспокойством вспоминает свой первый поход на Из. Тогда все было точно так же. Но из всех его переживших осталась только она, единственная, помнящая эту уловку в бою. Уверить врага в его силе и, когда он расхрабрится и откроется, показать ему реальное положение дел. Неоригинально, но все еще рабоче. Слишком уж легко смертные верят в свой бесспорный успех, из-за чего даже не рассматривают возможности обмана. Так думала Голфри, не замечая второго слоя произошедшего, даже не рассматривая возможности обмана, призванного встревожить ее и выбить из колеи. Не менее легко смертные выносят себя за рамки своих оценочных суждений и продолжают биться головой в открытую дверь, за что совсем недавно осуждали других. На следующем привале, последнем перед Изом, она произносит очередную речь, призванную объяснить, что происходит на самом деле, уберечь от ошибки, помочь трезво оценить свои силы. И хотя ее внимательно слушают, она чувствует, что ее слова нашли отклик не во всех. На некоторых лицах сохраняется самоуверенное выражение, лишь чуть-чуть пригашенное доводами королевы, на других сомнение, третьи не выражают ничего – это опытные воины, прошедшие не один бой, с благодарностью принимающие новую информацию о враге. Халран сидит рядом с Голфри, по его горькой ухмылке, больше похожей на оскал, бегают блики от костра, делая ее еще более жуткой. Он не сомневается в сказанном, прекрасно зная цену веры демонам. Голфри с облегчением думает, что взять инквизитора с собой было правильно. Из изменился. Тогда он выглядел хоть и разбитым, истерзанным, но живым, ждущим спасителя. Теперь же он как будто умер окончательно, смирился со своей судьбой, покорился захватчику. Высокие стены, ранее горделивые, взятые лишь по нелепой случайности, поникли, мрачные и грязные. Ворота, некогда приветливо встречавшие освободителей, угрюмо валяются на земле, обиженные, что их сломали и не дали послужить новому господину. Виднеющийся в их проёме город почти целиком затянут туманом, и ничего не разглядеть. Тяжёлые тучи застилают небосвод, обволакивая пыщущее жаром утреннее солнце, не давая ему ни единым лучом разогнать мглу вокруг мёртвого центра Саркориса. Они идут по костям. Костям прославленных воинов варваров, умерших за свою страну. Костям крестоносцев, попытавшихся очистить от демонов этот измученный край, но столкнувшихся с темнейшей магией Архитектора мировой язвы. Костям, которые некому предать земле, потому что каждый сюда пришедший ложился рядом. Их так много, что Голфри подозревает, что демоны специально притащили сюда тела со всей страны. Их так много, что, несмотря на всю аккуратность притихших крестоносцев, каждую секунду кто-то наступает на ставшие хрупкими останками. От хруста ломающихся костей вздрагивают почти все, и сразу же за этим спину королевы обжигает несколько взглядов. Голфри знает, какие мысли – все, кто пришел с ней тогда, лежат здесь, а теперь она привела и нас – пробегают в них, но не знает, что с этим делать. Поздно произносить ободряющие речи, да и не так хорошо они действуют, а повернуть назад и уйти и вовсе недопустимо. Поэтому Голфри делает то же, что и ее солдаты: сжимает зубы и терпит, стараясь не поддаваться унынию, навееваемому этим местом. В городе тихо. Каждый шаг по растрескавшимся камням улиц настолько громкий, что подобен стуку кузнечного молота. Покосившиеся дома недобро смотрят на пришельцев незрячими провалами окон, кривят в злой усмешке огромные беззубые пасти дверных проёмов, приглашая рискнуть и войти. Но никто не хочет быть сожранным монстрами, в которые превратились некогда уютные жилища. Строй крестоносцев становится ещё плотнее: в этой пугающей, неуютной атмосфере, под прицелом бесплотных, полных ненависти взглядов, смертные хотят быть поближе к товарищам, всегда готовым помочь. Стираются все обиды, забываются разногласия. Каждый готов защитить не только себя, но и всех вокруг. Но Голфри не может полностью присоединиться к ним, как бы ей не хотелось обратного, не может позволить себе думать только о рядом стоящих. И все же ей очень радостно, что она является частью этого единения. Только одна мысль ударами колокола звучит в голове так сильно, что ее не удаётся заглушить: они вошли в Из, первые за более чем сотню лет, они сделали это. От идущих впереди разведчиков поступает донесение: они нашли хорошее место для лагеря, враг встречен не был. Спустя час повеселевшие солдаты уже вовсю обустраиваются на проверенном месте, а Голфри думает над дальнейшими действиями. Впервые зайдя так далеко, она испытывает некоторое смятение: на такой случай плана у нее нет. Главным было прорвать сжимающееся оцепление и добраться до вражеского стана раньше, чем доберутся до них. И, признаться честно, она не знала и не знает, что ей делать с Язвой. Поступая согласно логичным правилам ведения войны, спасая армию, она не делала поправку на природу противника, чтобы лишний раз не думать о том, что он превосходит их во всем, и победа над ним недостижима. Голфри делала что-то, потому что промедление и бездействие вели к неминуемой смерти, однако к желаемому результату не вело ничего. То, что при наличии запаса маневров, иллюзии поступков, было простым осознанием, теперь навалилось всей своей неподъемной тяжестью. Похожее чувство сопровождало королеву во время отступления времен второго открытия Язвы, но тогда он не было усилено горьким опытом десятилетий. Теперь же, поставленная перед бессмысленным выбором между бесконечным множеством бесполезных вариантов, Голфри впала в оцепенение, разрушить которое смогли только неясные громкие хлопки. Как и все остальные, Голфри успела увидеть только смазанный росчерк белого крыла. Грохот откуда-то из глубины города оповестил, что существо, напоминавшее дракона, приземлилось. Оставлять это без внимания было нельзя, с новой неизвестной надо было разобраться. Это было дело, и Голфри ухватилась за него. Она быстро собрала отряд, лучших не из лучших, но из вернейших – в сердце пропитавшегося демонами Иза это было ценнее – и отправилась на бой, который станет для нее последним. Пока разведчики искали безопасный путь, Голфри вспомнила о последнем драконе, с которым ей приходилось иметь дело. Теренделев, пришедшая неизвестно откуда с неизвестно какой целью, оказалась настоящим подарком судьбы. Сочетая в себе множество разных качеств, она с одинаковым рвением бросалась в бой и защищала и исцеляла раненых. Голфри всегда приходилось подавлять некоторую робость, когда требовалось приказать кому-то более опытному и в чем-то мудрому – в детстве такой проблемы не возникало, – а Теренделев подходила под эти критерии как нельзя лучше. Однако ни один приказ не был поставлен под сомнение даже едва заметной ухмылкой, а советы давались лишь наедине. Теренделев казалась воплощенным идеалом крестоносного движения: не было такой задачи, от которой она бы отказалась, а огромные запасы сил, как буквальных, так и нравственных, помогали завершить даже самые безнадежные миссии успешно. Само ее присутствие среди войск воодушевляло и простых солдат, и королеву, которая не заблуждалась насчёт причин ее прихода и не ставила ее присутствие себе в заслугу, но искренне ему радовалась. Поэтому ранение, осквернившее саму суть Теренделев, стало тяжёлым ударом для всех. Однако серебряная драконица смогла не только уйти чтобы не повредить соратникам, но и побороть демоническую хворь, продемонстрировав поражающую силу воли. В рядах крестоносцев ее приветствовали удивлённо, но радостно, а некоторое время спустя Голфри подписала указ, провозгласивший Теренделев защитницей Кенабреса. Никто не пожалел об этом назначении: как и прежде, она помогала простым солдатам и участвовала в боях, следила за излишне пылким Халраном и оберегала Страж-камень, в результате спасённый лишь благодаря ее вмешательству, нарушившему планы Хоррамзадеха. Но лорд демонов оказался ей не по зубам, и Дескари, эта богомерзкая саранча, лишил Голарион одного из ценнейших защитников. Уже продолжая идти, Голфри все равно видит ободряющую, едва заметно подзадоривающую улыбку Теренделев, навеки запечатлевшуюся в памяти. Улыбку, которая каким-то образом сохранялась и в истинном обличье – хотя как может улыбаться дракон? Но раздумывать над этим, как и всегда, некогда: на площади впереди восседает существо, вид которого не сулит ничего хорошего. Оно не должно их заметить, но замечает моментально, и тут же поворачивается к пришедшим лицом – если это можно так назвать. Его выражение узнаваемо, улыбка никуда не делась, но зло, извратившее Теренделев, надругавшееся над ее жизнью и смертью, оставившее в новом теле только худшие качества, исказило и его. Несколькими едва заметными штрихами ненависти вырезало на нем презрительную насмешку, затопило чуткость и мудрость глаз издевкой и надменностью пустых глазниц. Никто не питает никаких иллюзий по поводу того, что произойдёт дальше: оскаленная пасть приоткрывается и закрывается, как будто бы этот скелет тяжело дышит – очередное глумление над жизнью, – а провалы в черепе буравят крестоносцев. Те вздрагивают, но остаются на месте. Руки нервно сжимают оружие, глаза лучников судорожно ищут на теле скелета хотя бы одну подходящую цель, но никто не покидает своего поста, до конца верные королеве и ждущие ее приказов. Солдаты боятся, да и Голфри содрогнулась от вида этого величайшего глумления над всем крестоносным движением, но чувства долга в очередной – в последний – раз перевешивает. Лишь в самом начале мелькает мысль, рассудительная, холодная и отвратительная: бежать, отступать к лагерю, да, потерять часть армии, но сохранить ее предводителя и убить то, что некогда было драконом, – но она быстро затухает. Много ли они побегают от поразительно быстрого трупа в подчиненном демонами Изе, где враг может скрываться под каждым камнем? Даже если сразу пожертвовать всем отрядом, как смогут они остановить эту громадину, рвущуюся к цели, которую хищный взгляд скелета отмечал очень наглядно? Поэтому Голфри подавляет предательскую дрожь в ногах и медленно достаёт меч, бессознательно отмечая, как расслабляются ее подопечные – каждый из них умер бы за свою повелительницу, но она остаётся с ними, как и всегда, и это успокаивает и придаёт сил. На секунду все замирают: солдаты ждут указаний, Голфри внимательно следит за задними лапами врага. И как только те чуть-чуть сгибаются – и как только эта тварь шевелится без мышц? – командует: врассыпную! Лишь один раз за всю жизнь Голфри довелось сразиться с драконом: Теренделев тренировалась с войсками, и королева решила присоединиться. Слишком мало для полноценного опыта, но один урок прочно засел в голове вместе с ярким воспоминанием: одним лишь ударом хвоста драконица опрокидывала десяток крестоносцев. Поэтому от привычного сплоченного строя, пришлось отказаться: огромный скелет мог позволить себе смять его грудью или разбить хвостом. Снаряжение, способное хоть как-то помочь, осталось в лагере – по городу с ним было не пройти – поэтому бой в крепкости крестоносцы проиграли до его начала. Рывок, который они все равно не смогли бы остановить, вреда не принёс. Голфри успевает заметить только как недостаточно быстрый воин врезается в стену, отброшенный мощным ударом хвоста, и остаётся лежать, а потом бой поглощает ее с головой. Бой жестокий и грязный, неравный, несправедливый, бесславный. Бой, слишком похожий на войну, которую она вела всю жизнь. Слишком похожий на ее жизнь, потому что кроме этой войны в ней давно уже ничего не осталось. Слишком похожий на ее жизнь, а потому странный и неправильный, прошедший не по плану и слишком далеко от нее. Рядом с жутким звуком захлопывается пасть – в последний момент Голфри успевает отскочить от уродливой морды и нанести удар. Однако меч отлетает от неприлично прочной кости, всего лишь оставив безвредную царапину. И хотя момент для этого удачный, Теренделев не развивает успех, лишь в очередной раз оскаливается и переключается на остальных. Лучники, рассредоточившись по краям площадки, безуспешно пробуют разные цели, но через глазницы стрелы просто пролетают, а от костей отскакивают, почти не оставляя следа. В результате они решают стрелять в шею, прекрасно осознавая бесполезность этого, но желая послужить хотя бы отвлечением для защиты более успешных воинов. Те бегают у дракона в ногах, привязавшись к нему, как надоедливые блохи, с той лишь разницей, что блохи обычно не пытаются перерубить лапы. "Плоть" поддается с трудом, но крестоносцы с усердием дровосека продолжают высекать костяную крошку, понемногу – слишком понемногу – углубляя зарубки. Теренделев огрызается взмахами лап, когтями без труда вскрывает доспехи, убивает больше половины назойливых вредителей. Оставшиеся – самые быстрые и проворные, приноровившиеся к темпу боя и не поскальзывающиеся на покрывающей землю крови, продолжают свой неблагодарный труд. Голфри отдаёт одному из лучников приказ уходить и бежать за подмогой и пытается присоединиться к остальным воинам, но Теренделев как будто специально избегает ее. Поджидает, пока королева подойдёт поближе, и только потом в один взмах крыльев оказывается рядом с беглецом и перекусывает его пополам, тут же убивая хвостом еще одного стрелка. Прыгает по полю, позволяя нанести себе не один удар, но только не приблизиться королеве, а сама в это время планомерно уничтожает остальных. Грызёт, рвёт, бьёт. Убивает. Голфри тщетно пытается помешать, вклиниться, отвлечь, закрыть собой, в конце концов, но в последний момент хвост останавливается, лапа бьёт совсем другого, а голова, как змея, извивается и кусает стоящего сзади. Как язва может только гноиться и причинять боль, так и труп Теренделев, сплошные глумление и издевка, может только глумиться и издеваться. Она могла бы убить их всех гораздо быстрее, но предпочитает растянуть момент, выжать из жертв все отчаяние, до последней капли. Поэтому и превращает смерть Голфри в пугающее повторение ее жизни: бесчестный и непобедимый бой, в котором раз за разом гибнут другие, смерть приходит ко всем, кроме самой Голфри, как бы та не пыталась что-то изменить. И вскоре она вновь остаётся одна среди изувеченных тел своих подчинённых, разбросанных по всей площади, залитой кровью. С королевой остаётся лишь ее бывшая подруга, ныне окровавленный труп и ее будущая убийца. Теренделев медлит, позволяя Голфри рассмотреть последствия ее действий как можно подробнее, а потом бессильно упасть и ждать, пока не добьют. Но такой роскоши ей дарить не собираются: у Голфри впервые есть возможность сражаться до конца, возможность отомстить за умерших и умереть рядом с ними, и она воспользуется ею сполна. Скелет, глумливо склонив голову набок, наблюдает, как Голфри решительно идет к нему через всю площадь. От ее так тщательно хранимых спокойствия и рассудимости мало что осталось, ее лицо перекошено гневом, перебивающим даже сильный страх – она видела смерть рядом с собой так часто, что успела забыть, что и сама может умереть. Пока она идет, она успевает справиться с собой, и гнев из эгоистичного становится праведным – маленький нюанс ценой в душу. Теренделев, почувствовав эту перемену, пригорюнивается – опять показушность, опять глумление – и кидается в атаку. От укуса Голфри успевает увернуться, и пропитавшаяся кровью челюсть пролетает мимо, но избежать удара лапой не получается, и Голфри принимает его на щит. С противным лязгом когти прорезают металл, оставляя в нем глубокие борозды, и королеве опять приходится отбегать, чтобы драконица не потянула щит, пробитый почти насквозь, на себя. Голфри наносит удар по не успевшей опуститься лапе – бессмысленно, как и раньше, если не считать секундную заминку Теренделев, – пробегает под драконицей и оказывается около наиболее повреждённой конечности – это видно не только по самой глубокой из выщербин, но и по движениям, а потому внушает надежду. Пригнувшись от удара хвоста, поднявшего в воздух много пыли, Голфри бьёт прямо в трещину, значительно углубляя ее, но тут же оказывается отброшена в сторону другой задней лапой, оставшейся незамеченной из-за плохой видимости. Одним прыжком Теренделев оказывается около своей жертвы, только-только вставшей на ноги, и той не остается ничего другого, кроме как подставить под укус широченной пасти руку. Надетый на нее щит застревает в разинутом рту, не давая скелету закрыть его, и Голфри тут же высвобождается из его – щита – креплений. Перехватив меч двумя руками, Голфри со всей силы бьёт по выбоине, оставленной лучниками в шее твари, молит всех богов, чтобы этого хватило, и знает – этого не хватит. В ту же секунду Теренделев резко вскидывает голову вверх, усиливая удар королевы и выбивая оружие из ее рук. С громким скрежетом ломается ослабленный до этого щит, освобождая пасть драконицы, но та не собирается ею воспользоваться – такая смерть слишком быстра и проста. Ударом головы Теренделев опрокидывает Голфри на землю, и с силой бьёт ее сверху вниз лапой. Королева успевает закрыть грудь руками, и удар приходится по ним, когти пробивают плоть насквозь и утыкаются в металл нагрудника. Против воли Голфри вскрикивает от боли, и вместе с ней, вместе с этим криком и с заструившейся из ран кровью приходит страх, до того вытесненный действием. Несмотря на жгучую, рвущую руки на куски боль, Голфри пытается оттолкнуть Теренделев, но не может справиться с тяжестью огромного скелета, давящего на такого маленького по сравнению с ним человека все сильнее и сильнее. Драконица, по-птичьи повернув голову, внимательно заглядывает пустыми глазницами в застилаемые болью глаза королевы, желая увидеть в них мольбу о пощаде или хотя бы приход смерти. Голфри же не видит свою убийцу: сквозь пелену, постепенно становящуюся все плотнее, – вот она перестаёт чувствовать руку, вот начинают ломаться ребра, а кровь, кажется, теперь течет и внутри – она видит только тёмное и враждебное небо города, который она так и не смогла освободить. Голфри не думает о смерти, с ней она уже смирилась; в мыслях ее только Язва, которую она не смогла – и не могла – закрыть, и крестоносцы, которым предстоит разбираться с ней без своей королевы. Лишь последний вздох приносит долгожданные облегчение и спокойствие, и Голфри, раздавленная своим некогда лучшим воином, умирает.