Мичикацу/Кокушибо/ОЖП (Деньги не всегда на первом месте) (3 часть)

      Темная, смутная ночь была необычайно свежа. Саюри глубоко вдохнула холодный воздух, удовлетворённая тем, что очередная трапеза на сегодня, наконец, завершилась. Она оглядела руки — все в крови. Сейчас темноволосая убила человека — не ради золота или украшений, а ради утоления жгучего голода. Как же пленил её запах крови — знают только демоны. Даже Кокушибо не был полностью защищён от этой слабости и иногда срывался на каком‑нибудь несчастном смертном. Поначалу это казалось непривычным, но разум от голода начинал отключаться, и руки сами по себе добывали пищу, пускай жертвами становились невинные люди — тем, кому просто не повезло встать на пути этого голодного зверя. С течением времени подобные срывы стали обычным делом: она не выслеживала добычу намеренно — то ли забывала, то ли была слишком занята устройством своей тайной сокровищницы. А может, ей и вовсе хотелось не помнить своих убийств, очнуться из транса и увидеть лишь кровь — этого ей было более чем достаточно.       Неосознанное убийство — ведь не карается небесами?       Демоница заметила едва мерцавшие вдалеке огни — признак того, что поблизости находилось поселение. Отряхнув запачканные кровью пальцы, Саюри усмехнулась про себя: она уже не была настолько жадна, чтобы вылизывать кровь с рук, как раньше — ценившей каждую найденную каплю. Сейчас жертвы казались ей всё менее значимыми; отголоски совести всё ещё мучили её за подобные подлые поступки, ради выживания. Из‑за этого она старалась выпивать кровь до последней капли, чтобы как можно дольше не испытывать голода и не искать новую добычу.       Прошло много лет, и заглушить совесть ей всё же удалось. Для демона это было хорошо, а для той самой потерянной Ханако, забытой в душе Саюри, — трагично. Возможно, она скучала по прежней себе, но вспоминала редко; чаще видела отражение Ханако в глазах дорогого Кокушибо, по которому жила тоска и которого она безумно желала — утонуть в его крепких объятиях и забыться. Воспоминания о любимом мужчине не раз сбивали девушку с пути: мысли уносили её далеко, и она едва не теряла равновесие. Первая молодая луна твердил, что нужно быть внимательной при ходьбе, бдительной при обыске и осторожной в сражениях, но как удержать сознание от полёта, когда перед глазами возникает образ крепкого тела, сильных рук, способных окутать и душить — особенно притягательна была его паховая область. Мужчина с большим членом — настоящий подарок, как в жизни бывает: внешне хорош, а в штанах может оказаться ничтожно малым, но о Кокушибо подобного нельзя было сказать; он не мог иметь подобных недостатков.       Проверено ею.       Следующий шаг привёл демоницу к заднему входу в деревушку. Здесь не было лишних любопытных глаз и практически не было света: пустой дом главы поселка, который страшно скончался много лет назад — во многом не без помощи голодных демонов. Поселенцы ухаживали за этим домом, чтобы задобрить чудищ и избежать ужасной участи. Саюри считала это занятие милой наивностью: только такие дурачки могли принять хорошо убранный дом за достойную плату за свою жизнь перед лицом демона, нуждающегося в людской крови. Она усмехнулась и вошла в приготовленное для неё уютное гнездышко. При входе было сразу заметно, что дом принадлежал не бедняку: большие комнаты, высокие потолки и множество западной мебели — такую не найти в те годы, когда маленькая Ханако бегала по старому родительскому дому.       Будучи демоном, она не умела по‑настоящему грустить, но одно почти несломимое чувство — радость рядом с кем‑то дорогим — оставалось с ней навсегда. Любовь — то чувство, которое не погасит ни одна демоническая клетка; оно окрашивает всё тёплыми оттенками и лишает демона самых дорогих излишеств. Рядом с любимым человеком невозможно забыть, что такое любовь, особенно её разнообразные проявления: будь то жаркие ночи под сильным телом или нежные поглаживания по фалангам девичьей ручки и поспешно собранные полевые цветы после очередной миссии. Все эти мгновения дороже любой блестящей побрякушки, которые она когда‑то получала. Самое настоящее и драгоценное золото в жизни демоницы — Кокушибо. Каким бы он ни был — человеком или таким же чудовищем, забирающим жизни невинных — она всегда была готова обнять его и подарить столько счастья, на сколько хватит времени, проведённого вместе.       Найдя спальню и оценивая огромную кровать, она невольно представила себя и Кокушибо в момент порыва неутолимой жажды по друг другу переходящую в обжигающую демонические тела страсть. Давно они не удовлетворяли плотские прихоти: всё из‑за очередного задания любимого пучиглазика, который являлся подчиненным Музана, отправившего того черт‑знает куда, лишь бы подальше от неё. Специально. Этот красноглазый начальник любил подшучивать над их отношениями, пусть и косвенно. Будто ему было важно, с кем трахается его самый верный слуга — не с ней, так с кем‑то ещё. О какой‑то другой женщине Саюри никогда не думала: она знала, что для Мичикацу и Кокушибо она была первой и единственной. Но язвительные замечания короля демонов порой доводили её до нервного срыва и выяснений отношений с самим виновником споров. На всякий случай — мало ли, вдруг он и вправду где‑то загулял, хотя в это было трудно поверить.       Чувствуя ревность, она лишь сильнее убеждалась в том, что этот мужчина завладел всем её сердцем окончательно. Паршивец. Привлекательный паршивец.       Лёжа в холодной постели, не раздеваясь, демоница уставилась в потолок и думала, что делать дальше. Тёмная комната, наполненная мёртвой тишиной, давила на неё со всех сторон; пальцы обеих рук покалывали от холода. Стоило лишь чуть приподнять руку, как на неё упал яркий лунный свет, едва уловимо напомнивший дыхание любимого. Взгляд её фиолетовых глаз скользнул в сторону — и она заметила огромное окно, простиравшееся от пола до потолка, будто продолжаясь и на этаж выше. Открытое настежь, оно дарило прекрасный вид на полную луну; глаза демоницы блеснули, а сердце сжалось от тоски по возлюбленному ещё сильне и больнее.       Ханако — та, что когда‑то жила в ней — стала со временем болезненно чувствительной и часто грустила из‑за того, что дорогой мужчина пропадал месяцами, а порой и годами. Раньше она умела сдерживаться и не показывать слабость, но теперь расставание давалось ей особенно тяжело. Не отрывая взгляда от луны, она смахнула большим пальцем струящуюся по щеке слезу и представила, будто это сделал Кокушибо. Он часто так проявлял заботу — но в последний раз это было ещё тогда, когда они были людьми. Реветь не входило в привычки Саюри, но женское сердце не могло оставаться стальным вечно: хрупкое стеклышко начинало трещать, и накопившиеся слёзы выплывали наружу.       Тело пыталось достучаться до своей хозяйки и дать понять, что ей долго приходилось обходиться без чего‑то важного для взрослого человека. Хотя демоница часто прибегала к такому, чтобы расслабиться в одиночестве, сегодня рука никак не хотела тянуться вниз к промежности — ей хотелось полностью прочувствовать острую тоску и ещё глубже погрузиться в свои мысли. Воспоминания ярких моментов вспыхивали перед глазами, вновь вызывая слёзы, которые она уже не стала смахивать с лица — не желая лишать себя малого облегчения. Страдания так остро терзали её стройное тело, что Саюри отчётливо почувствовала, насколько сильно Кокушибо на неё влияет. Будь он далеко или же рядом — она всегда скучает.       Все же она умела по-настоящему грустить. Как будто и не прекращала быть человеком.       Она тосковала даже по едва заметному румянцу Мичикацу, когда тот неловко в первый раз подарил ей букет ромашек в спешке. Потом, приняв на себя её насмешки по поводу такого простого подарка, он купил для Ханако дорогие серьги, чтобы ясно показать: он её единственный мужчина, готовый дать всё, о чём она только пожелает. Стать для неё кем угодно и воплощать любые её желания в жизнь. Но так было не всегда. В Кокушибо — нет, ещё в Мичикацу — всегда было нечто сильнее любви к ней: желание превзойти младшего брата. Если бы не Ёриичи, возможно, он не стал бы демоном‑людоедом, не стал бы оттачивать мастерство мечника и не стремился бы быть одним из сильнейших демонов после — уступающим по силе разве что самому королю. И, что важнее, он, возможно, не бросил бы Ханако, ничего не объяснив. Она всегда знала, что была на втором месте, но не подавала виду и не требовала ответов. Девушка была готова к дню, когда любимый окончательно отвернётся от неё и забудет, но до тех пор Саюри будет ждать его с распростёртыми объятиями, даря любовь, не позволяя ей тянуть его ко дну и мешать стремлению к давней мечте.       Когда этот день наконец-то наступит, она… Саюри точно сделает…       В тот момент, когда демоница почти приняла решение, лунный свет, казавшийся бесконечным, окутавший её силуэт, как тень. Вдруг был перекрыт крупной фигурой. Душа замирала, сердце с каждой секундой начинало биться всё сильнее; сознание отказывалось верить реальности, ноздри жадно ловили знакомый запах любимого мужчины. Не спеша поворачивая голову, словно боясь упустить желаемое, Саюри пыталась не отводить взгляда от окна. И когда её фиолетовые глаза наконец‑то увидели его, тело само потянулось к магниту, неминуемо притягивающему его. Она стояла перед мужчиной, не сразу веря собственным глазам, но едва почувствовав на макушке тёплое знакомое поглаживание, все сомнения улетучились. Перед ней был именно Кокушибо. Он стоял, высокий и непоколебимый, словно скала — безо всякой мимики на лице. Но когда она расплылась в улыбке и устремила взгляд в его глаза, на губах демона тоже появилась улыбка; руки сами потянули девушку в объятия.       Сильные руки прижимали её к себе с невероятной нежностью, словно он и не отнимал чьих‑то жизней всего пару часов назад. Одна рука задержалась на её осиной талии, вторая медленно гладила успокаивающе спину, принося желаемое умиротворение и ощущение защиты — то, что было несвойственно кровожадной натуре демона, но для таких, как Саюри, были свои исключения. Пока голова была прижата к крепкой груди, она не могла наслушаться ритмичного биения сердца Кокушибо: стук был таким мощным, что доказывал силу его тела. Сила мечника ощущалась в каждом вдохе и в бурлящей крови, рассекающейся в его организме.       — Саюри, дорогая, посмотри на меня, — сказал демон, обеспокоенный мыслью, что за долгую разлуку она могла измениться и отвыкнуть от мужских ласк. Она послушно подняла голову; его взгляд встретился с её заплаканными ранее глазами, и демон нахмурился: разве она не рада его видеть? Или, наоборот, чересчур рада? — Почему ты плакала?       — Так спрашиваешь, будто кто‑то вообще может меня обидеть, — произнесла она с обидой, подчеркнув последнее слово и надеясь, что мужчина правильно поймёт тонкий намёк.       — Тогда почему? — спокойно задал Кокушибо ещё один вопрос. Девушка удивилась: она знала, что высокий интеллект и тонкая сообразительность были не его сильными сторонами, но чтобы настолько не понимать очевидных вещей было забавно.       — Ты виноват в моих бедах! — эмоционально заявила она, не сдерживая недовольства. — Плохой парень, непослушный ученик, никудышный любовник, никакой муж — выбирай любую причину… Что‑то из этого, а может и всё вместе — твоя вина, и ты должен это искупить, — проговорила она, переходя сначала на дразнящий тон.       — С каких пор я никудышный любовник? — спокойно переспросил он, будто для него умение удовлетворить женщину стояло на первом месте. — Ты давно не расслаблялась? Всё из‑за моего длительного отсутствия?       Неужели догадался.       — Да, — не стала отрицать демоница, — ты снова ушёл надолго, словно боишься оставаться со мной долго. Думаешь, это не мешает? Мечом махать можно и в постели, лишь бы показал всё как есть и сделал как подобает, — сказала Саюри, сверкнув на мечника осуждающим взглядом.       — Не согласен, — хмыкнул Кокушибо. — Член мечом не называют, так что махать им я буду только на тренировках за пределами спальни, — испортил он момент своим сухим замечанием. Девушка нахмурилась, брови сошлись на переносице; она попыталась вырваться из ласковых объятий, выражая протест без слов. — Не брыкайся. Вину заглажу, как тебе нравится, — уверено произносит тот.       — А как мне нравится? — вырвалось у неё, когда она пыталась ещё раз вырваться из крепкой хватки. — Думаешь, секс всё уладит? Я женщина, которая хочет кое‑чего иного, утраченного в счастливые годы наших отношений. Я не хочу простого утешения! Ты любишь махать мечом направо и налево, а не говорить. Так маши! Чего ты приходишь ко мне? Я хочу страдать в одиночестве! А может, вовсе не ты причина моих слёз, и я обманываю сама себя! — слёзы хлынули одна за другой, голос Саюри постепенно переходил в крик, источающий накопленные годами обиды.       — Саюри, — спокойно сказал Кокушибо, — все твои беды — моя кара за слабость и неопределённость. Я должен был сделать тебя по-настоящему счастливой, но так и не смог, — его слова не удивили её ничуть. Он всё прекрасно понимал, хотя до сих пор не произносил вслух свои самые тяжёлые грехи. — Моя вина тянется ещё с той ночи, когда я не убил тебя, а превратил в о'ни… и с тех пор многое пошло не так, — он замолчал, будто подбирать нужные слова стало тяжело.       — Ты всё понимал, как и я. Мы оба виноваты. На самом деле я не жалею о случившемся, — сказала девушка, подбирая слова; её голос был необычайно спокоен и перешел на серьёзный тон. — Просто одиночество и твоё отдаление открыли мне глаза. На самом деле было бы лучше, если бы я умерла тогда, — её голос, хриплый от прежних криков отчаяния, звучал невыносимо горько. Саюри дрожащими пальцами схватила грудной вырез фиолетового кимоно Кокушибо и, пытаясь скрыть дрожь, продолжила откровения: — Моё тело меня обманывало. Я принимала страдание за тоску по тебе; казалось, эта любовь убивала меня сильнее самого солнца. Но разум всё же прояснился. Я думала, что стоит понять тебя и твоё вечное стремление превзойти Ериичи, станет легче. Я искренне желала, чтобы ты стал сильнее — не ради золота, полученного в наши тренировки, как ты, может, думал, а ради твоей любви. Любви — вот чего я хотела всю жизнь от тебя, но сейчас от неё ничего не чувствуется, ведь на душе пустота и жгучая боль доводящие до сумасшествия страдающий разум.       Сильные руки отстранились и она оттолкнула мужчину ладонями и сделала шаг назад, глядя на него, пытаясь найти истинную причину своих страданий в нем.       — Любовь, которой мне не хватало столетиями, — продолжила она. — Я стала радоваться пустым побрякушкам, словно золото в руках никогда не держала. Перестала чувствовать вину за убитые жизни — последовав за тобой я превратилась в чудовище, утратив человеческую душу и переступила ту последнюю черту морали, которой пыталась придерживаться. Да, бывало, я брала деньги или находила способы обогащения, но не убивала никого собственными руками. Раньше я была воровкой, проституткой, грязной девчонкой — но не убийцей. Любовь к тебе отняла у меня всё святое, что оставалось глубоко внутри моей грешной души.       — А я просил любить себя? — резко вырвалось у Кокушибо. Его слова окончательно убедили Саюри в её прозрении. — Ты всегда могла уйти, если так мучалась и страдала в одиночестве. Почему же возвращалась ко мне? Ты закрывала глаза на мои аморальные поступки — чего же хочешь теперь? Ты всю жизнь вертелась вокруг золота и денег, а теперь? Когда деньги перестали быть самым главным для тебя, очнулась наконец?       Золото не способно заткнуть коробку сочившуюся морем тоски.       — Так ты считал меня продажной? — рискнула спросить она, боясь услышать ответ.       — Да, — ответил Кокушибо. — И прекрати прикидываться святой, будто проснулась ото сна и решила покаянием искупить вину, — сказал он равнодушно, хотя в голосе проскользнула удивлённая нотка от столь резкой перемены в поведении девушки.       Слова прозвучали в ушах Саюри звонким громом, вызвав пульсирующую боль в голове. Она не могла принять факт того, что он всё это время считал её такой… И всё же он был прав. Она всегда была такой. Именно демон понимал лучше всех истинную натуру бывшей Ханако. Однако в отличие от Кокушибо она сумела признать свои ошибки и увидеть, что в жизни есть ценности, дороже любой золотой монеты. Совесть, раньше закованная в сети лжи и слепоты, пробивалась наружу, направляя на истинный путь, пусть и подобно. Меняться, ведь никогда не поздно? Смешно. Ведь Саюри вряд ли уже изменится, как и сам Кокушибо.       — Кокушибо, — начала она, — ты прав: мы оба виноваты, но… — она замолчала, сердце внезапно заныло, ощутив на себе проколы от тысячи острых игл. В памяти редко всплыло нечто очень важное и бесценное. Все слова, сказанные и услышанные этой ночью, вдруг стали невыносимы, даже такой грешнице как она.       Её истинной причиной следования за Кокушибо была опустошающая любовь, тянувшая его вниз и отталкивавшая от неё под любыми предлогами. Демон же старался что-то сделать, дабы не отказаться от любви всей жизни окончательно и продолжал уперто приходил к ней, хоть и не дарил ту нежность в огромном количестве, как раньше, будучи Мичикацу Цугикуни. Саюри не хотела тянуть его на дно своими эмоциями — стоило ей помешать целям, ради которых жил Цугикуни, и смысл его существования, казалось, бы исчез. Зависть этого человека была сильнее любви, которая вырывалась из тонких щелей его сердца как могла. Но все равно даже крупицы этих чувств придавали слабину Кокушибо.       Саюри ещё давным‑давно решила: когда настанет тот день и Кокушибо начнёт отдаляться из‑за их бурной любви, она должна будет уйти и умереть.       Она жила этим мужчиной и представляла себя только рядом с ним — каким бы сладким или болезненным ни было это чувство. Девушка всегда осознавала, на что шла и чем готова пожертвовать. Стойко принимала тяжесть ноши и тосковала, мучительно переживая каждую долгую разлуку. А теперь — что они только что сказали друг другу? Разве это — любовь? Свет в конце тоннеля для них не существовал. Свет отвернулся от них окончательно. Конец был один на двоих — умереть в одиночестве, не в объятьях друг друга. Все прожитые счастливые моменты растворились в пустоте, словно их никогда и не было. В тот самый момент Кокушибо осознал сказанное и попытался что‑то ответить. Торопливо и неловко протянув руку к её ладони, он вдруг ощутил отстранённость: она резко отдернула руку и, спешно утирая слёзы, покинула дом покойного главы здешней деревни, оставляя позади любовь всей своей жизни ради его же блага.       Перед уходом демоница бросила последнюю фразу: — Забудь обо мне и воплоти свою цель в жизнь, если когда‑то ты по‑настоящему дорожил нашей любовью.       И тогда демон, много лет не показывавший ни крупицы слабости, расплакался: горькие слёзы лились из всех шести глаз, когда осознание опустошения давило на его сердце. В голове лишь навязчиво звенела одна мысль: как всё исправить?        А стоит ли что‑то исправлять? Все кончено.