Чистота крови навек

— Нужно будет выжечь его портрет, — с презрением произнёс Орион Блэк, стоя рядом со своей женой, глядя на гобелен, что висел в их величественном поместье. Это было наследие рода Блэк, гордое и древнее, полное лиц предков, чьи взгляды словно наблюдали за каждым шагом своих потомков. В глазах Ориона зажглась тень гнева и обиды, но Вальбурга не реагировала на его слова. Она оставалась неподвижной, словно статуя, сосредоточенная на каждом элементе гобелена, на каждом портрете, ища утешение среди воспоминаний. Каждый взгляд, каждое лицо — напоминание о том, что значил её сын, прежде чем принял решение, от которого все её усилия канули в лету. — Дорогая… — произнёс он мягче, словно стараясь достучаться до неё сквозь стену, которую она возводила с каждым мгновением. Она не ответила, и тишина затянулась, наполненная тьмой недосказанности. Орион внимательно изучал её лицо, покрытое холодом, и понимал, что сейчас не время для споров. Он уже давно заметил, как Вальбурга замкнулась в себе, как её мир стал крошиться под давлением предательства сына. — Оставь меня, Орион. Я хочу побыть одна, — произнесла она, но её голос, хоть и тихий, звучал с такой силой, что он понял: это не просто просьба, а приказ. Орион приоткрыл рот, собираясь сказать что-то утешительное, но, увидев её состояние, моментально захлопнул его. Он кивнул, смирившись с её желанием, и, не в силах вынести это молчание, тихо вышел из комнаты. Дверь за ним захлопнулась, оставив Вальбургу наедине с гобеленом, её мыслями и темнотой, которая накрыла её сердце. Её блуждающий взгляд замер на имени сына, обрамлённом серебряной нитью, но внезапно, как будто обжигаясь, она отвела глаза. Сириус ушёл накануне. Не очередной ночной побег, а уверенное и дерзкое прощание, окончившееся хлопком двери. В тот момент Вальбурга почувствовала, как её сердце на мгновение остановилось. Никаких криков, никаких ссор — ни слова о примирении или раскаянии. Он просто ушёл. К Поттерам. К этим мерзким предателям чистой крови, которые всегда противоречили всему, во что она верила. Её гнев и горечь переплелись, создавая невидимую сеть боли, которая сжимала её грудь. Вальбурга сжала кулаки, пока холодная ненависть не заполнила её сердце, но внутри, где-то глубоко прятались иные чувства. Она сразу поняла, что сын не собирался возвращаться. Это был выбор без пути назад, и теперь, когда он пересёк эту черту, все её надежды на его искупление и возвращение исчезли, как дым. Он предал их, предал род, и Вальбурга ощущала, как всё вокруг неё сотрясается от этого осознания. Каждый портрет её предков давил на неё своей тяжестью, словно они все наблюдали за её неудачей, сквозь века проникая в её душу. Вальбурга всегда росла в окружении чистокровных, где бесконечно звучали разговоры о величии магии и чистоте крови. Это были принципы её предков, её родителей, заложенные в её сознание с раннего детства. Она хранила их как зеницу ока, бережно охраняя традиции, которые формировали её сущность. Но теперь, когда Сириус выбрал путь, который предавал всё, что было ей дорого, эти принципы стали невыносимой тяжестью. Он, как цунами, смёл не только её гордость, но и затопил её сердце разрушением и болью. Он отверг их род, выбрав друзей, которых она никогда не могла принять. Как можно было любить того, кто осрамил их наследие? Как можно было принять сына, который встал на сторону тех, кто, по её мнению, был недостойным, жалким, мерзким? Вместо гордости за сына, она ощущала лишь позор. Её руки, обычно спокойные и твердые, сейчас дрожали, как и губы, на которых застыл болезненный изгиб. Она не могла, не хотела показывать своей боли, сдерживала слезы, считая это признаком слабости. Однако что-то внутри неё разрывалось от боли. Она любила Сириуса, но её любовь была завуалирована гордостью, высокими требованиями и ожиданиями, от которых он отвернулся. — Почему ты так и не понял? — прошептала она, почти невесомо касаясь изображения Сириуса на гобелене. — Я хотела для тебя только лучшего. Я хотела, чтобы ты стал достойным… достойным носить фамилию Блэк. Её губы дрогнули. Тонкие пальцы вцепились в бархатный край гобелена. Ноги подкосились слабостью, и Вальбурга рухнула на колени. Она уткнулась лбом в гобелен, словно пыталась отыскать ответы в изящных нитях фамильного полотна, но перед глазами внезапно предстал образ младшего сына. Регулус. Преданный их принципам, преисполненный уважением к традициям, к роду, к магии. Настоящий чистокровный маг. Идеальный. И всё же он никогда не сможет заменить её первенца. Она пыталась убедить себя, что Регулус был именно тем сыном, которого она всегда хотела. Но внутри неё копошилось смутное, непрошенное чувство — чувство, что даже Регулус, с его правильным взглядом на чистоту крови и наследие рода, никогда не принесёт ей той радости, которую она надеялась увидеть в Сириусе. В нём была её душа, её буря, её надежды, несмотря на все противоречия, разрывавшие их на части. — Мой Регулус, — прошептала она, словно обращаясь к изображению младшего. — Мой сын… Их с Сириусом объединяла только внешность — угольно-чёрные волосы, отточенные черты лица, высокие скулы, которые из поколения в поколение делали их похожими на благородных, почти неземных созданий. Эта внешность была свидетельством их родства, их принадлежности к Блэкам. Но глаза… Мерлин, какие же разные у них были глаза. Глаза Сириуса сияли, как звёзды на безоблачном небе, наполненные жаром и энергией. В них горел огонь, бушевал мятеж, кипела страсть, которую ничто не могло утихомирить. Он всегда смотрел на мир так, словно бросал ему вызов, отвергая правила и ограничения, что накладывали на него родовые традиции. Этот огонь привлекал и пугал, заставляя восхищаться его храбростью, но и остерегаться его непредсказуемости. Глаза Регулуса, напротив, были тихими, как ночной океан — глубокими, но спокойными, с тенью преданности, что не допускала колебаний. В них не было ярости, лишь смирение, готовность принять свой долг. Его взгляд говорил о том, что он осознаёт тяжесть наследия и готов подчиниться семейной воле, не обращая внимания на собственные желания. Регулус понимал, что его место в этом мире определено заранее, и, если потребуется, он готов пожертвовать собой ради безопасности и чести семьи. — Ты — не он. Звук её голоса прозвучал глухо, но точно лезвие ножа разрезал тягучую тишину старого поместья, где даже шёпот был подобен громовым раскатам. Слова вырвались прежде, чем Вальбурга успела их остановить, как будто душа сама прорвалась наружу, на миг сломав многолетнюю сдержанность. Она ахнула и прикрыла рот рукой, потрясённая своими мыслями. Неправильными мыслями. Инородными, запретными. Внезапное осознание сковало её, и гнев нахлынул волной — яростной, как удар хлыста, заставив стиснуть зубы. Нет. Она не имела права жалеть. Сириус сам отверг её, сам стал чужим. Вальбурга, всё ещё стоя на коленях перед гобеленом, подняла руку и, сдавив пальцы, приложила её поверх изображения Сириуса, как будто могла ощутить жар его живой крови, почувствовать пульс мятежного сердца сына. — Я проклинаю тебя, — её голос прозвучал низко и рычаще, что совсем не подобало леди великого чистокровного рода. Она отчаянно проскребла ногтями золотые нити, с треском разрывая их. С каждым словом внутри неё разгорался тёмный жар, которому было тесно в её хрупком теле. — Ты более не имеешь права зваться наследником рода Блэк! Гнев в её душе, казалось, обрёл плоть, превращаясь в потоки магии, тяжёлой и неумолимой, что накапливалась в её ладони. Жар окутал её руку, и кожа стала пульсировать, наливаться зловещим теплом, от которого поднимался тонкий дымок. Её пальцы вцепились в ткань так сильно, что ногти начали впиваться в полотно, и по гобелену побежала тёмная тень, сжигая очертания Сириуса. Казалось, сам портрет стонет, извиваясь под её пальцами, как будто он обрёл свою агонию. Тёмные пятна обуглившейся ткани расползались, словно яд, пожирая его образ, стирая с гобелена, как и из рода, оставляя только пустоту, в которую уходит воспоминание. Глаза Вальбурги блестели ледяной влагой, её губы дрожали, но взгляд был холоден и тверд, как камень, пока она произносила последнее, бесповоротное проклятие: — Ты больше не имеешь права называться моим сыном. Когда её рука оторвалась от полотна, пальцы Вальбурги на мгновение застыли в воздухе, побелевшие и сведённые судорогой, как будто сама магия всё ещё удерживала их на месте. Она смотрела, как вдоль их линии на гобелене остался тёмный отпечаток — пятно, окаймлённое чёрным дымом. Оно выглядело, словно шрам, оставленный на вечности, символизируя разорванную связь, которая больше не подлежала восстановлению. Вальбурга ощутила, как холод проникает в её сердце. Пустота, оставшаяся после проклятия, становилась всё глубже, напоминая о том, что Сириус, её плоть и кровь, её первенец, уже не был частью её жизни. Она вдруг поняла, что вся её жизнь теперь будет пронизана этой тёмной тенью чужого изгнания, а Сириус навсегда останется в её памяти не как сын, а как предатель, выбравший путь, противный всему, что она когда-либо ценила. Она вновь оглянулась на портреты предков, на портреты своих родителей, которые с гордостью смотрели на неё с высоты своих холстов. В их глазах, ранее полных осуждения, теперь ей мерещилось одобрение, как будто они понимали её выбор, принимали её решение. Вальбурга снова поднялась на ноги, выпрямляя спину и гордо расправляя плечи. Она не была одна. Она Блэк. Она была частью древнего, гордого рода, чьи традиции и ценности она должна была защитить любой ценой. Даже если эта цена — её собственный ребёнок. — Я сделаю ради семьи всё, что не сделал бы ты, — произнесла она тихо. Вальбурга вышла из зала, её шаги были уверенными, но в глубине души всё ещё звучала тревога. Она направилась дальше по коридору, и в голове крутились мысли, готовые разорваться на тысячи осколков. Взгляд её оставался холодным, словно она сама становилась частью тех теней, которые окружали её. — Орион! — крикнула она, и её голос отразился от стен эхом. — Я здесь, дорогая, — ответил её муж. Его голос раздался из гостиной, полный тепла и заботы. Вальбурга вошла в гостиную и остановилась в самом центре, обхватив локти в защитном жесте. Орион, заметив её состояние, встал с дивана и подошёл ближе. Он взглянул в её потухшие, ледяные глаза и сразу всё понял. — Ты… — Отныне имя Сириуса Блэка больше не произносится в этом доме, — выдохнула она, хотя её голос всё же предательски дрогнул. — Он больше не является членом семейства. Орион замер, его лицо посерело, но он не произнёс ни слова. Вместо этого его взгляд скользнул по её лицу, и Вальбурга увидела, как в нём борются чувства — отцовская горечь, утрата, понимание того, что их мир больше не будет прежним. — Чистота крови навек, — с трудом, сквозь зубы произнёс он девиз их рода, обнимая свою жену. — Да будет так, — ответила Вальбурга, склоняя голову на плечо Ориона. Тёплая слеза всё же скатилась с её худой бледной щеки, как символ невидимой раны, навсегда оставленной их сыном-предателем.