Часть 2. Тот, кто делает выбор – твёрд.

Утро началось с криков под окном. Кто-то пел, кто-то что-то скандировал, но разобрать в общем гомоне не получалось. Константин, сонно жмурясь, выглянул в окно. Мимо тащилась процессия с транспарантами. Вздохнув, он поплёлся в столовую. Марфа уже накрывала завтрак и раскладывала на столе утреннюю газету. Виктор обычно вставал позже, так что приборы были только на одного. – Расшумелись с утра, – вздохнула Марфа, наливая в чашку кофе. – И так через парк уже не пройдёшь, а теперь и тут ходят. – Не ворчи так, – улыбнулся Константин. – Пройдут, и снова тихо будет. – Как скажете, Константин Сергеевич, – покачала головой Марфа и ушла на кухню. Константин развернул газету и пристроил на солонке. На первых нескольких страницах были пафосные и громкие статьи про развитие промышленности и достижения в области сельского хозяйства. Даже была заметка про мелкие изобретения на основе новой энергии. В самом конце Константин нашёл статью о беспорядках в городе, разогнанных митингах, часть из которых закончилась столкновениями. Не обошлось без жертв. До этого шла заметка о том, что матросы корабля «Гордый» отказались сходить в увольнительную на берег в знак протеста. Правда, никто так и не уточнил, против чего они протестовали. У Константина сложилось впечатление, что моряки и сами не знали, просто хотели не подчиниться. В середине шла большая и нудная статья об очередном заседании Сената. Списки участников, основные вопросы, протокол открытой части заседания. Всё это повторялось из раза в раз. Дальше небольшая статейка о беспорядках в армии. Очень похоже было на то, о чём писал Пётр – воззвания к солдатам, подозрительные разговоры. Только в одном полку не удалось смутьянов убрать быстро и незаметно, солдаты возмутились. Константин открыл самую последнюю страницу, там был рецепт яблочного пирога с миндалём и корицей. – Надо будет Марфу попросить приготовить, – выразил мысли вслух Константин. – Можно, – Виктор заглянул в газету через плечо Константина. – Хороший рецепт. А если ещё меренги добавить… – Ты что так рано встал? – Константин удивлённо вскинул бровь и повернул голову. – Захотелось, – Виктор выпрямился и отошёл кофейнику. – Есть что-то интересно? – Нет, всё как обычно, – вздохнул Константин. С одной стороны, ему не хотелось говорить о беспорядках, с другой – это действительно стало уже привычным. В последнее время всё чаще и чаще люди были чем-то недовольны. – Мне на работу пора. Виктор кивнул, проводил до двери, даже помог надеть пальто и протянул шарф. Как всегда молча, но он никогда не ошибался и в этом. Если нужен шарф, значит, похолодает. Константин подхватил портфель и вышел в промозглость раннего октябрьского утра. Ветер дул с моря, оставляя на губах кристаллики соли и гоняя по тротуарам обрывки газет, листовок и прочий мусор. Фонари ещё не погасли – слишком пасмурно было, почти как поздним вечером. В их свете лица прохожих казались больными, неприятными. Словно весь город за ночь заболел чахоткой. Резкие черты, пергаментная кожа и лихорадочно блестящие глаза – такими казались люди, проходившие мимо Константина. Лишь в одном лице, принадлежавшем хорошо одетому господину, он увидел звериные черты. А ещё в одном – у девочки, стоявшей на краю канала и немо смотревшей на воду – странный свет, тоже болезненный, но чистый, хрупкий до остроты. Смотреть на неё было почти больно, и Константин отвернулся, торопливо пройдя мимо. За грохотом проехавшего мимо трамвая он не услышал плеск. А может, просто показалось или рыба ударила хвостом. На маленькой площади с конным памятником опять толпились люди – они собирались там почти каждое утро, даже в такую стылую и промозглую погоду. Константин не стал прислушиваться – этот митинг не отличался от десятков подобных, вырастающих посреди города безо всякой структуры и схемы. Начал накрапывать мелкий дождь – такой холодный, что вода обжигала кожу. Константин стёр капли с лица и повернулся к толпе. Оратор что-то кричал, размахивая руками. Что-то про прогресс, вот только в жёлтом свете фонарей его лицо казалось лицом фанатика и безумца, сквозь него проступало что-то звериное, дикое. А обступившие его люди наоборот казались бледными, почти обморочными. Константин уже отворачивался, когда краем глаза заметил, как синеют губы людей, по лицам расползаются страшные пятна, на одежде проступают следы крови. И глаза – пустые, неживые – слепо таращатся на беснующегося оратора. Константин моргнул и мотнул головой, видение исчезло, как появилось – внезапно, резко. В утреннем, пропитанном водой тумане привидеться могло и не такое. И всё равно Константин не мог так просто выбросить из головы страшно перекошенную, злобную харю на месте лица оратора. Показалось – всего на миг и краем глаза. Но Виктор когда-то давно, когда они оба были ещё детьми, сказал, что только так и можно увидеть правду – краем глаза и мельком. Ругнувшись на расшалившееся воображение, Константин поспешил дальше. До завода добрался без происшествий, обогнув ещё два митинга и демонстрацию. Из-за тумана фонари горели сегодня дольше обычного. То ли это, то ли погода, то ли ещё что-то неуловимое делало людей злыми и раздражительными. Константин и сам чувствовал непонятную злость. У проходной курили двое рабочих. Обоих Константин хорошо знал, оба были толковыми и ответственными. Рабочая смена у них ещё не началась, поэтому они без спешки выпускали дым и делились свежими новостями. Константин усмехнулся, подумав про себя, что разговоры женщин всегда называют сплетнями, а мужчин – весомо и важно – новостями. Когда он подошёл, один из рабочих – Савелий – затушил самокрутку о стену и, стряхнув с неё пепел, повернулся к нему. – Добрейшего утра, господин Юмашев, – в его голосе не было издёвки или развязности, на заводе Константина уважали. Просто манера речи была такой. – Вот разрешите наш спор. – И в чём спор? – Константин с любопытством посмотрел на рабочих. – А вот скажите, значит, инженер – это рабочая профессия или нет? – Савелий значительно кивнул, словно этот вопрос мог определить не меньше, чем развитие страны на годы вперёд. – Да какая ж рабочая, коли там только с бумажками возиться? – второй рабочий хмыкнул. – Конечно, самая рабочая из всех! – уверенно ответил Константин, чем вызывал улыбку Савелия и сомнение на лице его собеседника. – Инженер придумывает то, что рабочие потом производят на заводах. Придумывает детали и станки, инструменты и машины. Без инженера никаких рабочих бы не было, землю бы пахали да камни обтёсывали. И с бумажками мы только часть времени, все детали ещё осмотреть, проверить, подогнать нужно. – Вот оно как, – второй рабочий с понимание кивнул. – Это я не подумал, звиняйте. – И я говорю, куда мы без инженеров, – уважительно покивал Савелий. Константин весомо кивнул в ответ и направился через проходную. До кабинета на втором этаже ему нужно было идти через цех. Даже приятно было видеть плоды своих трудов, смотреть, как настраивают и запускают станки, построенные по твоим чертежам. В цеху уже всё гудело, разгонялись прокатные ленты, мигали лампочки на трансформаторах. Не так давно завод полностью перешёл на новую энергию. Пришлось менять часть станков, переходников и кабелей, обновлять щитки и проверять проводку. Зато теперь выход продукции был выше любых норм, а брака почти не попадалось. В подвале гудели огромные генераторы, преобразующие энергию в ток. Константин вспомнил, как их монтировали – тогда завод остановили и закрыли на целый день, работами занимались приглашённые специалисты, ни его, ни других инженеров не пустили даже поприсутствовать. Вообще никого не пустили, всё делали сами. Константин невольно вспомнил слова Дмитрия о том, что и его не пустили на завод и к шахте. Как всё работает, никто понять так и не смог. Генераторы были по типу «чёрной коробки» – провода входили внутрь и выходили наружу, что происходило внутри, никто не знал. Все швы заварены, кожухи не открыть без сварочного аппарата. Ни винтов, ни окошек, ни шкал – ничего. Никаких инструкций к обслуживанию не оставили, велели даже близко не подходить. Но, конечно, в первый день к генераторам не сходил разве что ленивый. Константин осматривал их внимательно, проверял крепления, выходы проводов – нигде ни лазейки, всё новое, блестящее и гудящее. Быстро все сдались, подключили станки и взялись за работу. Генераторы успели уже выбросить из головы, но теперь Константин снова о них вспомнил. Дмитрий был прав – странно всё это. И дело не только в промышленных секретах. – Это прогресс, его редко кто понимает, – сам себе сказал Константин, проходя через цех. Чтобы отогнать любопытных, директор велел закрыть генераторную на ключ. У него был дубликат, но Константин им не пользовался – всё равно ничего нового там появиться не могло. Он автоматически отвечал на приветствия, махал рукой и кивал. Рабочие хорошо его знали и уважали, секретарша – Катенька – всегда краснела и спрашивала, не нужно ли чаю. Сегодня её, правда, он по дороге не встретил. Когда Константин поднимался по лестнице на галерею второго этажа, перила едва заметно вибрировали под пальцами. За то время, как завод перешёл на новую энергию, брака стало меньше, зато несчастных случаев – больше. Рабочие никак не могли приспособиться к новым скоростям, ошибались и в итоге травмировались. От Карла, коллеги-инженера, Константин знал, что на других переоборудованных заводах ситуация такая же. Кто-то работал даже лучше прежнего, причём, часто далеко не передовики производства. А кто-то получал травмы или погибал. Последние могли читать инструкции, соблюдать все техники безопасности, быть на хорошем счету и всё равно попадать руками под пресс, засовывать пальцы в отверстия или получать струю раскалённого металла на ногу. Никто не был застрахован, но на это закрывали глаза. Заводы – место опасное, а новая энергия открывала огромные перспективы. Прогресс требовал жертв. Пока их было слишком мало, чтобы не списать на случайность. В кабинете было тихо, экранированный пол не пропускал звуки цеха, чтобы те не мешали думать. На стене рядом с рабочим местом – табличка с характеристиками новых генераторов, шаблон докладной записки, заметки и идеи. Константин сел за стол, включил лампу. Она тихо гудела, светила жёлтым светом, потому что тоже питалась от генератора. К концу дня у Константина от неё всегда начинала болеть голова – если весь день проработать в кабинете, – поэтому он часто спускался в цех. – Шура, сделай кофе, – Константин кивнул помощнику, парнишке-стажёру, сидевшему за крошечным столом, втиснутым в угол кабинета. Директор сказал присматривать и обучать по мере сил. Пока Александр корпел над отрисовкой готовых чертежей набело. У него это ловко получалось, так что Константин с облегчением скинул на него нудную работу. Пока помощник ходил за кофе, он развернул на столе незаконченный чертёж. После вчерашних посиделок голова немного гудела, но это никогда не мешало Константину сосредоточиться. Вскоре вернулся Шура с первым за этот день стаканом кофе. Завод считался передовым, так что, когда директор спросил, что нужно его проектировщикам для эффективной работы, большая часть назвала кофе. Теперь его закупали специально для инженеров. Виктор, конечно, выбирал намного лучше, но зато можно было гонять Шуру по несколько раз в день за очередным стаканом. Виктор поднял газету, оставленную Константином на столе. Пролистав, он отдал её Марфе, убиравшей со стола. В статьях не было ничего примечательного или неожиданного. Всё развивалось пусть и не по самому худшему сценарию, но по одному из худших. Виктор допил чай и поставил чашку на блюдечко. – Не иначе светопреставление будет, – покачала головой Марфа, складывая газету и убирая в карман фартука. – Жуть творится в городе. Да и в стране тоже. – Знаешь, Марфа, а ведь ты права, – печально улыбнулся Виктор. Он наблюдал за тем, как Марфа убирает со стола, и комкал в пальцах салфетку. – Но знаешь, что занятно. Люди этому только радуются. А вот рецепт на последней странице посмотри, должен быть неплох. – Как скажете, Виктор Михайлович, – Марфа достала газету, которую уже собиралась пустить на растопку, и развернула на последней странице. Пару минут она читала. – Рецепт, и правда, неплох. Приготовлю сегодня, если получится. – Марфа, я пройдусь, – Виктор встал из-за стола и мягко улыбнулся Марфе. – В такую-то погоду? – та покачала головой. Беспокоилась она вовсе не из-за погоды, но как о таком скажешь? – Лучше уж дома. – Пройдусь, – кивнул сам себе Виктор. Накинув тёплое серое пальто и завязав плотнее шарф, он вышел из квартиры. Погода и правда была паскудной – сильный, холодный ветер рвал из рук зонтики, срывал шляпки и трепал одежду, таскал по улице мусор и топорщил перья ворон, облепивших деревья. От фонарных столбов они старались держаться подальше. Мелкая морось, висевшая в стылом с ночи воздухе, горчила и покрывала кожу неприятной плёнкой. Небо, всё затянутое тучами, казалось тяжёлым, давило на плечи. Виктор подошёл к остановке трамвая как раз вовремя – подъехал, дребезжа и покачиваясь, седьмой номер. Пассажиры, хмурые под стать погоде, даже не заметили того, что двери открылись, а потом закрылись. От них веяло безысходностью, слишком сильной, чтобы её не замечать. Виктор подсел к молоденькой девушке, прикрывавшей одной рукой округлый живот. Она казалась бесцветной, слабой и немного больной. Словно этот город и этот дождь выпили из неё все силы до капли. На Виктора она даже не взглянула. Когда он прикоснулся к её плечу, вздрогнула, но не повернула головы. Через пару мгновений её щёки стали чуть розовее, а взгляд – чуть живее. Самую малость, но этого оказалось достаточно, чтобы она улыбнулась. Виктор не стал доезжать до парка, где так любил гулять, вышел на остановку раньше. Трамвай покатился дальше, ускоряясь перед самым поворотом. Мимо, перекрывая улицу как раз там, где хотел перейти Виктор, шла процессия. Торжественная и громкая одновременно. Люди старались сохранить спокойствие, показать своё право перекрывать улицу утром, но не у всех хватало выдержки. То и дело они выкрикивали лозунги или начинали петь, но разобрать хоть что-то в общем гуле было не так просто. Люди несли флаги на длинных тяжёлых флагштоках. – Уважаемый, – Виктор обратился к стоявшему рядом с ним мужчине в дорогом пальто. Тот одобрительно взирал на шествие и кивал, когда слышал очередной выкрик. – Не подскажете, что это за флаги, я совсем их не узнаю. – О, молодой человек, это символы нового мира, новой жизни! И новой власти, – мужчина самодовольно усмехнулся и провёл рукой по волосам, красуясь и точно давая понять, что сам относится к этой новой жизни и новой власти. – Уважаемый, до вас разве не доходили слухи, что Сенат сложил с себя обязанности потому, что не справляется? А мне это говорил человек, вхожий к одному из сенаторов. Да, должен вам сказать, во времена чудес живём! – Чудес, – эхом повторил Виктор и покачал головой. А люди всё шли мимо, размахивая аляповатыми, криво сшитыми флагами. Виктор ещё раз вздохнул и пошёл вдоль шествия в противоположном направлении. Несколько человек обернулось, кто-то усмехнулся ему в спину. – Ничё, зажравшимся недолго осталось! Всяким дворянчикам и тунеядцам! – женщина в тёмно-сером платье сверлила взглядом спину Виктора. Она обращалась к нему, но он даже не повернул головы. – Глаза б не видели! Людской поток унёс её дальше, как и всех прочих. Виктор шёл, не оглядываясь на людей, исчезающих в просвеченном жёлтым светом фонарей тумане. Они всё больше походили на призраков, а их шествие – на шествие мертвецов или демонов из страшных историй. Виктор опустил голову, стараясь не смотреть в их сторону, слишком легко было узнать в этом жёлтом свете, что ждёт каждого из них. Дождь прекратился, туман расползся по подворотням, прячась в тёмных углах и сточных канавах. Погода менялась резко, предугадать очередной её фортель было решительно невозможно. Виктор стряхнул с пальто капельки воды и толкнул дверь книжного магазина. Это был очень старый магазин, он стоял здесь так давно, что даже старожилы не помнили этой улицы без его потёртой выцветшей вывески. Виктор часто приходил сюда – ещё с детства. Ему нравилось бродить между стеллажей с книгами, прислушиваться к их шёпоту, силясь различить голоса, возможно, даже разобрать одну из историй, которые книги рассказывают друг другу. И искать ту самую, которая отзовётся именно для него. – А, господин Летецкий! Как же я рад вас видеть! – хозяин магазина был сухопарым, но ещё крепким пожилым мужчиной с копной седых волос, длинными музыкальными пальцами и внимательными глазами удивительного жемчужного цвета за толстыми стёклами очков. – Вы только посмотрите – никого же нет! Виктор послушно огляделся, в магазине и правда совсем не было посетителей. Впрочем, такое часто случалось. Тихая улица, едва различимая вывеска, да и не до книг людям сейчас. – Ну что вы, Борис Ильич, ещё только утро, – тепло улыбнулся Виктор. Хозяин книжного магазина уже столько лет неизменно жаловался на отсутствие покупателей, но закрываться не собирался. – Люди теперь совсем не читают и очень мало пишут, – всплеснул руками Борис Ильич. Виктор всегда был благодарным слушателем, чем хозяин магазина не стеснялся пользоваться. – Всем подавай газеты! Чтобы поменьше текста и попроще слова. Чтобы не думать, только получать информацию. Ни образности, ни красоты слога! Магазин живёт только за счёт дешёвых романчиков, которые я бы сам никогда не стал бы даже в руки брать, да и вам не советую – дрянь полная. – А как же частные заказы на редкие и эксклюзивные издания? Как же мастерская переплётчика в подвале, где трудится Илья? – усмехнулся Виктор. Он прекрасно знал, на чём на самом деле зарабатывает Борис Ильич. Не зря он вложил немалые деньги в то, чтобы обучить своего старшего сына Илью мастерству переплётчика. Тот мог работать с кожей, делал тиснение, позолоту и инкрустации по желанию заказчиков. А сам Борис Ильич умел добывать редчайшие книги. – Да и их всё меньше, – тяжело вздохнул Борис Ильич. Он отвернулся к стойке и потянулся за метёлкой для пыли. На этом обычный ритуал заканчивался. Виктор улыбнулся и направился на поиски книги, которая позовёт его сегодня. Он никогда не думал заранее, чего ему хочется – стихов, прозы, остросюжетного романа или философии – поход в книжный магазин всегда был приключением, в котором никогда не знаешь конечной цели. Он шёл вдоль стеллажей, едва касаясь пальцами корешков, и прислушивался к несмолкающему и почти неслышному шёпоту книг. Сегодня они были недовольны, сегодня их голоса звучали гневно, а истории пестрели страшными событиями и кровавыми распрями. И только книги со стихами или те, в которых были рассказаны истории любви, тихо и печально вздыхали, не вплетая слова в общий хор. За очередным стеллажом стоял мужчина, высокий, плотно сложённый, с коротко остриженными светлыми волосами. Он листал толстый том из собрания сочинений одного старого и именитого автора, оформленный лиловой тканевой обложкой. Виктор улыбнулся и подошёл к нему. – Амвросий Павлович! Кого как не вас я бы мог встретить здесь! – Виктор протянул руку старому знакомцу. Тот отложил книгу и с радостной улыбкой ответил на рукопожатие. На его усталом лице залегли тени, в глазах плескалась тревога, но Виктору он был искренне рад. – Как Анна? Признаюсь, я думал, в такое время вы должны быть на заседании Сената. – Ох, Виктор Михайлович, – Амвросий тяжело, обречённо вздохнул и покачал головой. – Невеста моя слегка прихворала, знаешь же, у неё бывает лихорадка от нервов. А как поправится, уже и свадьбу думаем. Амвросий отвёл глаза в сторону. Ему не хотелось говорить о Сенате и прочем, но Виктору он лгать не мог. С того самого дня, как они впервые встретились – на каком-то приёме, почти не отложившемся в памяти – он не мог ни лгать ему, ни утаивать. Виктор редко ходил на такие мероприятия, как Амвросий его ни уговаривал – ради знакомств, ради поиска невесты. Сам он так и познакомился с Анной, её тётка устраивала званый ужин с танцами. А потом стало не до приёмов. – Плохо всё, Виктор, мой милый. Плохо всё. Нет больше Сената, распущен. Теперь там новая власть, и что она нарешает – Богу ведомо, – Амвросий стиснул зубы и едва сдержался, чтобы не садануть кулаком по стеллажу с книгами. Борис Ильич ещё ладно, но Виктор бы такого не простил. – Как же так, Амвросий Павлович? – Виктор коснулся руки своего друга, успокаивая. – Да вот так вот, Виктор, мой милый, вот так. Хотели как лучше, как правильно. А вышло наоборот, – Амвросий покачал головой. Прикосновение Виктора могло успокоить любого, но даже его сейчас было не достаточно. – То ограничение на использование новой энергии стало нашим приговором. Оно взбудоражило общественность, нашлись противники в самых верхах, начались недовольства, бунты. Кто бы мог подумать? Мы ведь хотели сначала присмотреться, проверить, не опасно ли. Ради людей всё! А они… что с них взять? Сенат принесли в жертву, чтобы утихомирить народ. Наверху боятся худшего, но не того, ох, не того они боятся! – И кто же теперь вместо вас? – Виктор взял левую руку Амвросия в свои, сжал крепче, делясь теплом и уверенностью. – Дельцы! – это слово прозвучало, как ругательство, как обвинение в самом страшном грехе. – Все эти промышленники, жирующие на новой энергии. Им важна только нажива, только деньги! Им плевать на людей. В них нет истории, нет понимания, они не думают ни о чём, кроме собственной прибыли. Больше производства, больше заводов – вот, что им нужно! Не любят они людей, не заботятся! – А разве эти ограничения были так нужны? – Виктор говорил тихо и участливо. Он лишь подталкивал, позволяя Амвросию самому по одной вынимать из души засевшие занозы. Кому ещё он мог выговориться? Анна болела от таких новостей, а других друзей, способных просто выслушать, позволить быть слабым, у него не было. – Необходимы, мой милый Виктор Михайлович, совершенно необходимы. Про неё же никто ничего не знает, совершенно! – Амвросий нервно хмыкнул. – Знаете, у меня от этих жёлтых лампочек всё время болит голова. Я разговаривал с двумя врачами на эту тему. Может, вы слышали о Хандарове и Заливиче? Они взялись изучать воздействие этого света, этой энергии на человека. Ещё в самом начале, когда она только появилась. Мы же спрашивали, насколько это безопасно, нам твердили, что полностью, но ни исследований, ни доказательств не было. – Вам их и не дадут никогда, – тихо произнёс Виктор, всё ещё сжимая руку Амвросия, тот только тяжело вздохнул. – И вот на днях я захожу к Хандарову, и, знаете, эта его помощница, Леночка, мне и говорит, что всё, кончился профессор Хандаров. Умом тронулся с этими исследованиями, – Амвросий покачал головой, он и не подумать не мог, на что обрекает человека, светило! Но сейчас уже ничего не исправишь. – Всё твердил, что увидел Ад. Совсем невменяемым стал, выбежал на улицу, стал камнями фонари бить, кричал, что заводы все взорвать нужно и только так спастись. – Грустно это слушать, – сочувственно улыбнулся Виктор. – Так я к Заливичу пошёл. Его супруга мне с порога сказала, что мужа увезли в клинику для душевнобольных. Работал, работал и доработался. Всё ему черти на улицах мерещиться стали, клялся, что в фонарях люди корчатся, – Амвросий передёрнул плечами, ему даже вспоминать об этом было жутко. А супруга Заливича говорила всё это спокойно, бесцветно. – И ведь не пил никогда, за здоровьем следил. – Ничего такого в газетах не писали, – немного растерянно ответил Виктор. – А ничего и не будут! Дело замяли, свидетелей заставили молчать. Леночку на юг отправили, в санаторий. А вот супругу Заливича якобы к родне на восток. Вот только нет у неё никакой родни на востоке, да и куда отправлять-то? И зачем? – Амвросий покачал головой. Оба врача сами захотели провести исследования. Вот только супруга Заливича передала ему перед исчезновением кое-какие записи мужа. Амвросий понимал, что обнародовать их не сможет, но и держать всё в себе больше не мог. – Как же так? Откуда черти и Ад взялись вообще? – Виктор придвинулся чуть ближе и понизил голос. – Да всегда они были, Виктор Михайлович, – Амвросий высвободил руку из пальцев Виктора и огляделся по сторонам. – Я так думаю. Тот, кто первым решил бурить так глубоко, добурил до самого Ада, и вся эта новая энергия – оттуда. А значит, дальше будет только хуже. Этот запрет был нужен, Виктор Михайлович, жизненно необходим. А теперь уже не спастись. – Что вы такое говорите? – Виктор даже не пытался изобразить удивление. В глазах Амвросия он прочёл понимание и смирение, и от этого делалось тошно. –  По-вашему, надежды нет совсем? – Совсем, – тяжело вздохнул бывший сенатор, взял с полки томик поэзии. – Вам ли не знать, дорогой Виктор Михайлович? Вы лучше меня всё знаете и понимаете. Раньше я как-то не думал, а теперь уверен. Амвросий открыл было рот, чтобы сказать ещё что-то, но передумал. Слова уже не имели того веса и значения, как ещё несколько дней назад. Что бы там ни нашли Заливич и Хандаров, настоящим Адом было понимать, куда всё идёт, и не иметь возможность хоть что-то сделать. Амвросий махнул рукой Виктору и ушёл, прижимая к груди томик лирической поэзии. Виктор молча проводил его взглядом, вздохнул и продолжил поиски. В тревожных голосах книг он уловил тот, что предназначался именно ему. Вскоре он подошёл к стойке, за которой маялся Борис Ильич, с толстым томом в тёмной тканевой обложке без названия. Сейчас эта книга подходила ему больше, чем любая другая. Завернув покупку в платок и спрятав за пазухой, чтобы ни морось, ни первый липкий снег не могли ей навредить, Виктор вышел из книжного магазина. Свернул налево и прошёл через арку в тёмный двор. Там пахло нечистотами, от звука его шагов вбок шарахнулась тёмная тень. Шаги гулко отдавались от высоких стен, выпуклые слепые глаза гипсовых атлантов у парадных дверей следили за чужаком. Виктор вышел из двора через другую арку. На этой улице было оживлённо, гудел трамвай, катились по мостовой конки. На углу постовой лениво покрикивал на расшалившихся мальчишек, норовивших пробежать перед самой лошадью почтовой кареты. Лошадь шла так медленно, что не могла бы затоптать и безногого инвалида, гнусаво просящего милостыню у ворот крошечной церквушки. Улица была полна жизнью, ещё старой, настоящей. Без митингов и жёлтого цвета, в котором все казали мертвецами. Здесь уже стояли фонари, но зажигали их редко – хватало света от оставшихся ещё газовых. За них платил театр на противоположной стороне. Его директор считал, что электричество убивает всю атмосферу. Ему твердили про опасность, но он пока держался. Виктор повернул налево и свернул на узкую улочку, прошёл до следующего поворота на тихую улицу, полную магазинчиков и кофеен. Двери булочной были распахнуты, выплёскивая на грязную влажную мостовую тёплый свет. От запаха сдобы и корицы начинало сосать под ложечкой. Виктор вошёл в булочную и всей грудью вдохнул тёплый аромат, изгоняя из костей холод, а из головы – липкие, тёмные мысли. За прилавком стояла хрупкая девушка с огромными, немного испуганными глазами. На Виктора она смотрела со смесью надежды и грусти. – Я уже собралась, все дела закончила. Нужно уходить, сейчас, – девушка стиснула край фартука и опустила взгляд. Казалось, она вот-вот расплачется. – Иначе мы просто не успеем. Нужно уходить. – Я останусь. Не могу уйти, не могу его так бросить, – Виктор покачал головой. Он бросил взгляд на прилавок, полный свежих пышек и булочек, караваев и калачей, выбрал три улитки с корицей и орехами. – Останусь. – Так ведь всё равно придётся! – с отчаяньем, искренним, ломким, как тонкий лёд, воскликнула девушка. Она положила выбранные булки в бумажный пакет, завернула и протянула Виктору. Её пальцы – тонкие и ледяные, как обмороженные веточки – дрожали. – Всё равно придётся, но страшно и больно. – Не сейчас, – Виктор грустно улыбнулся девушке. – Прости. Уходи без меня. Из булочной он вышел под хмурое, затянутое тяжёлыми тучами небо. Где-то на западе собиралась гроза, воздух стал густым, как кисель, на фонарях и рогах трамваев забегали крошечные голубые искры. Виктор спрятал пакет в карман пальто и направился к узкому проходу между бакалейной лавкой и кондитерской. Он шёл по лабиринту арок, улиц и дворов, петляя и путая следы. Чёрная тень, мелькнувшая в первом дворе-колодце, вскоре отстала. Зато прицепилась другая – крупнее и настырнее. Отделавшись и от неё, Виктор вышел на крошечную площадь, посреди которой стоял давно уже не работавший фонтан. Вокруг – кто на земле, кто на ящиках и положенных на козлы досках – расположились люди. Стихийный блошиный рынок существовал здесь с давних пор. Менялись люди, товары, покупатели, но место оставалось неизменным. Виктор прошёлся по рядам, разглядывая старинные украшения, картины и иконы, книги в потрёпанных переплётах и посуду. Что-то осталось от родственников, что-то было наследством обедневшей семьи, что-то, конечно, ворованное. Виктор подошёл к сидевшему в стороне у стены мужчине в порванном и грязном тулупе. – Как дела, Митрошка? – Виктор кинул в шапку нищего юродивого пару монет. – Да как скажешь, Витя. Какие уж тут дела? Всё, помирать скоро! Светопреставление будет! – Митрошка мелко засмеялся и потянулся к иконке на груди. – Ты смотри, батюшка, они ж иконами торгуют! Душу свою продают за три медяка! Тебе души не нужны? Оптом! Задёшево отдают! – Не нужны, каждый сам свою душу хранит, – улыбнулся Виктор. – А что потом будет, Митрошка? – А потом хуже будет, Витя. Ох, хуже. Лучше сейчас помереть, чем ту кровь и злобу видеть, – юродивый начал раскачиваться из стороны в сторону. – А потом ещё крови больше. Всё сгорит. Заново родится, сильное, новое. И тоже сгорит. Всё сгорит, Витя, батюшка, всё! – И нет спасения, Митрошка, нет будущего? – Виктор присел на корточки, совершенно не стесняясь грязи и вони от тела юродивого. – Всё в руках людей. Всё в их сердцах. Будут люди с сердцем, будет будущее. Небо будет. Продадут себя за копейку – и ничего не будет, кроме огня! – Митрошка заскулил, потом всё-таки вытащил иконку и затянул гнусавым голосом церковный псалом, безбожно перевирая слова. – Небо, говоришь, – Виктор поднялся, огляделся по сторонам и направился к выходу с блошиного рынка. Больше ему здесь делать было нечего. К вечеру похолодало, на лужицах застыл тонкий лёд, в котором отражались жёлтые глаза фонарей. Гудки трамваев разносились, отражаясь от стен в глухих дворах, и ломали полный криков и песен воздух. Город и не думал успокаиваться. Константин поднялся по лестнице, торопливо перешагивая через две ступени. Марфа открыла дверь и пропустила его в прихожую, помогая снять промокшее пальто. Пока она суетилась, Константин влетел в гостиную и хлопнул о стол вечерней газетой. Виктор поднял взгляд от новой книги в тёмной тканевой обложке и отставил на подоконник чашку с чаем. – Паршиво всё, – ответил Константин на его незаданный вопрос. За годы, что они знали друг друга, во многих формальностях отпала нужда. Порой хватало одного жеста или взгляда. – С обеда на заводе был митинг, обсуждали новости. Когда кто-то сообщил о том, что Сенат распущен и будут выборы, все побросали работу. – Стоило ожидать, – неопределённо сказал Виктор. Константин так и не понял, что тот имел в виду – митинг на заводе или роспуск Сената. – Утром я шёл мимо очередного собрания. В последнее время их стало так много. А сейчас узнал, что его разогнали, не обошлось без жертв. Кого-то застрелили, кого-то затоптали, – Константин с трудом сглотнул. Утром ему почудилось, что часть тех людей уже мертва – кто-то с дырой во лбу, кто-то в крови. Откуда он мог знать, что так оно и случится? Вошла Марфа с подносом с кофе. Константин благодарно кивнул. – Помнишь, ты мне рассказывал как-то, что познакомился с сенатором Сидоренко? У него ещё имя такое необычное было. Амвросий, кажется. – Амвросий Павлович, видел его сегодня утром, – кивнул Виктор, протягивая руку за чашкой чая. – Он застрелился, велев невесте уехать как можно дальше из города. Словно она должна от чумы бежать, – Константин медленно, с трудом выдохнул. Говорить ему было тяжело, но пальцы согревались о чашку, а душа теплела рядом с Виктором. – Сказал, что это его долг, раз он допустил. Разве это правильно? – Нет, конечно, – мягко сказал Виктор, так и не взяв чашку. – Но он не мог иначе, чувствовал ответственность. Неправильно это. Никто не должен на такое решаться, Константин, никто и никогда. Ему стоило уехать вместе с Анной, у неё ведь слабое здоровье. – Ты так думаешь? – Константин без сил опустился в кресло, в голове всё ещё гудело от новостей и гомона спорящих полдня рабочих. – Да, именно так и думаю, – Виктор встал, подошёл к Константину, провёл рукой по его волосам, стирая усталость. Потом поднял портфель, брошенный на пол. – Ты бы переоделся перед ужином и умылся. Легче станет. А завтра будет холоднее и пойдёт дождь. Голос Виктора – спокойный и уверенный, говорящий о таких банальных и обычных вещах – успокаивал лучше, чем кофе и запах пирога с кухни. Константин кивнул, давая себе ещё пару минут на то, чтобы собраться с силами и подняться из ставшего вдруг удивительно удобным кресла. – Сахар опять подорожал, а хороший кофе найти всё труднее. Лавка братьев Дороховых закрылась, уехали на юг, подальше от всего. Им вчера рабочие окна побили, – Виктор продолжал перебирать волосы Константина, разгоняя дурные мысли. – Но это ничего. Ещё можно купить и хороший. Знаешь, я купил нам булок с корицей. Ещё утром, но не удержался. Марфа свою уже съела. Константин пошевелился, прося Виктора убрать руки, встал и потащился в ванную. Вернулся он уже посвежевшим и в домашней одежде. Газета лежала на столике, сверху можно было прочитать короткую заметку о том, что мятеж на корабле «Гордый» всё ещё не подавлен, матросы требуют выборов и отмены ограничений на использование новой энергии. Автор хвалил их за принципиальность и прогрессивный настрой. Константин перевернул газету, чтобы только не видеть заметку. Ужин прошёл тихо, Виктор смог уговорить Марфу сесть с ними и достал купленные утром булки. Но они всё равно не могли сравниться с пирогом, приготовленным по рецепту из утренней газеты. Тот получился просто умопомрачительно вкусным. Говорили о бытовых вещах – росте цен, закрытых магазинах и уехавших соседях. О том, что творилось в городе и в стране, не хотелось даже думать. Константин отогнал мысль о том, что таких спокойных вечеров у них могло остаться слишком мало. Казалось, что они будут всегда. И Виктор будет всегда. Разве могло быть иначе? Но страх ядом проник под кожу и теперь разрастался, цепляя нервы. – Я хочу кое-что рассказать, – Константин сделал глоток кофе. Они перебрались в гостиную. Марфа штопала в углу, Виктор играл сам с собой в шахматы. – Про тот митинг, который разогнали. Я проходил мимо него утром. – Ты говорил, – подтолкнул его Виктор, не отвлекаясь от шахмат. По тому, как он ходил и как долго обдумывал ходы, Константин понял, что Виктор его внимательно слушает. – Мне тогда показалось в свете фонарей, что некоторые из людей похожи на мертвецов. Всего на миг мне почудилось, что они мертвы, покрыты кровью. Что у них остановившийся пустой взгляд, – Константин судорожно выдохнул. Стало легче, когда он произнёс это вслух, словно занозу вынул. Марфа перестала шить и подняла голову. – И эти лампы. Мой завод весь перевели на энергию. У меня от их света болит голова. Виктор встал, не отрывая взгляд от доски, несколько секунд стоял неподвижно, точно обдумывая следующий ход. Потом одним движением поставил сам себе мат, подошёл к Константину, положил ладонь ему на лоб. От этого прикосновения тупая боль в висках растворилась, раскалённый обруч, стягивающий голову, рассыпался. Стало легче дышать и думать. Давно уже не было так легко. – Сейчас у всех так, Константин. Это плохо, очень плохо. Но ничего уже не сделаешь, остаётся привыкнуть, – мягко произнёс Виктор. От его голоса и его рук по телу разливалось тепло, мышцы расслаблялись, словно укутанные тёплым одеялом. – И жечь свечи и керосин, пусть это дорого и опасно. – Но это же прогресс, скоро всё наладят, будет лучше, – почти с мольбой произнёс Константин. Он не был готов признать поражение, не был готов согласиться, ведь новая энергия – пусть и навязшая уже в зубах – открывала огромные перспективы. Для страны она означала невероятный промышленный скачок, подъём, о котором раньше никто и не мечтал. – Нужно только немного подождать. Лампы и фонари отрегулируют. Я уверен, это только временные трудности. Как и всё остальное. – Ты так думаешь? – Виктор убрал руку и вернулся в кресло. – Тебе стоит поспешить, если не хочешь опоздать. – Думаю, ты прав, – Константин уже не удивлялся осведомлённости Виктора. Какая-то его часть хотела остаться, провести вечер в тишине и покое. Другая говорила, что он давно не ходил на свидания, да и билеты в кино уже куплены, а Лика, наверно, уже ждёт. Переодевшись и предупредив, что ночевать, скорее всего, не вернётся, Константин вышел из дома и направился к трамвайной остановке. Пешком он уже не успевал, а опаздывать не хотел. Как и сказал Виктор, начало холодать. Жёлтый свет от фонарей дробился в ледяных пятнах, разбросанных по мостовой. В районе порта монотонно гремели холостые выстрелы с «Гордого». Так он возвещал, что не спит и не сдался. И Константин внутренне очень порадовался, что выстрелы пока холостые. Лика ждала его в парке рядом с центральной библиотекой. На ней было цветастое платье до колен и тонкое, модное пальто. Девушка слегка дрожала, но улыбалась, когда махала Константину. Она пришла раньше, видимо, слишком нервничала, и потому успела замёрзнуть. До начала фильма было ещё больше часа, поэтому Константин повёл её в ближайшее кафе. Лика быстро согрелась и развеселилась. – Не ожидала, что будет так холодно, – пожала плечами девушка, грея пальцы о чашку с чаем. – Как думаете, будет ещё тепло? – Завтра будет ещё холоднее, – уверенно сказал Константин. – А потом? Ещё ведь потеплеет? – Лика улыбнулась, и от этой улыбки Константина бросило в жар. – На первом свидании я только целуюсь. – Что? – Константин немного смутился, а потом улыбнулся и чмокнул Лику в щёку. – Тогда будем целоваться! А потом обязательно потеплеет. Весной. – Весной? – протянула Лика, притворно надув губы. – Когда ещё будет эта весна? Константин удержал непонятно откуда взявшееся «нескоро». Почему-то от вопросов Лики ему стало не по себе. А девушка смеялась и пила чай, от тепла её щёки раскраснелись, что ей очень шло. Вскоре Константин отбросил пустые мысли, в конце концов, он позвал Лику на свидание, чтобы развеяться, отвлечься от всего, что происходило в городе и стране. И сейчас было совсем не время изводить себя мрачными мыслями. Напившись чая, они пошли в кино. Шли медленно, останавливаясь у подсвеченных витрин и памятников, статуй и стел. Лике нравилось абсолютно всё и она могла рассказать что-то интересное практически обо всём. Даже о паре мрачных дворов, огороженных домами со всех сторон. Константин слушал её рассказы, и ему становилось тепло на душе. Лика была живой, настоящей, такой яркой и непоседливой. И постоянно смеялась. Они целовались, спрятавшись от постового за тумбой с афишами, и никак не могли остановиться, хотя начинали уже опаздывать. От нехватки воздуха кружилась голова, а мысли растворялись в тёплой неге абсолютного восторга. Такое бывает только в самом начале, когда окунаешься в новые чувства, как в прорубь – не думая, что ждёт в глубине. До кинотеатра они уже бежали, едва успели сдать одежду в гардероб. Билетёрша – хмурая и строгая, как школьная учительница – с подозрением посмотрела на раскрасневшуюся парочку, но пропустила. Константин чувствовал, что улыбается искренне и широко – впервые за долгое время. Он сжимал руку Лики и думал, что не собирается отпускать её очень долго. – Знаешь, а ведь этот кинотеатр совсем недавно перестроили, – сообщила Лика шёпотом, когда они пробирались к своему месту. Сеанс ещё не начался, свет горел, но места уже почти все были заняты. – Электричество здесь питается от трансформатора новой энергии. И репертуар сильно изменился. Константин кивнул и сел на своё место. Лика уселась рядом, тут же схватив его под руку и положив голову на плечо. Захотелось, чтобы свет выключили как можно скорее. Константин огляделся по сторонам. Справа от него сидел молоденький мичман в новой форме. Слева – тонкая, едва ли не прозрачная экзальтированная дама с веером. Направо она демонстративно не смотрела, видимо, сочтя едва не опоздавшую парочку не стоящей своего внимания. Константин только хмыкнул и сильнее сжал руку Лики. Фильм оказался ужасно скучным. По крайней мере, так показалось Константину. Его не отпускало ощущение наигранной фальши, как на плохой постановке бездарных актёров в дешёвом театре. Изображение было лучше, чем раньше, он никогда не видел такой чёткости и яркости. Но от этого начала болеть голова. Мигрень, изгнанная Виктором, вернулась и усилилась, сжав виски стальным обручем. Константин терпел долго, но к середине фильма боль стала просто невыносимой. Картинка на экране стала казаться слишком яркой, объёмной, придвинулась, обросла ореолом совершенно фантастических цветов. К горлу подступила тошнота. Изображение расслоилось на несколько собственных монохромных копий. Актёры слились в поцелуе. Константин почувствовал, что его руку сжимает рука Лики. Он успел забыть про девушку, захваченный дикими образами, лившимися с экрана. – Прости, мне нехорошо, – едва смог выдавить он из себя. – Что? – Лика повернула голову, её лицо в первый миг было сердитым, но потом на нём проступила тревога и даже страх. – Может мне?.. – Нет, – отрезал Константин. Он даже думать не хотел, как выглядит, но по реакции девушки понял, что паршиво. На улицу он вышел, пошатываясь. От него шарахнулась богато одетая пожилая пара, явно приняв за пьяницу. Константин зашёл за угол кинотеатра, где его стошнило. Очень давно ему уже не было так плохо, даже после студенческих посиделок с непонятно откуда взятым самогоном и купленным на рынке у подозрительной торговки коньяком. Голова гудела медным колоколом, перед глазами мелькали цветные мушки. Константин выпрямился, подставил лицо мелкому колючему снегу. Стало заметно легче. Постепенно ушли и головная боль, и тошнота, и цветные мушки. Медленно ворочались мысли о том, что перед Ликой непременно нужно будет извиниться, да и в кино пока лучше не ходить. Может, всё дело было в не отрегулированном новом оборудовании, может – в дрянном фильме, а может сказалось нервное напряжение. Решив не дожидаться Лику, Константин побрёл по ночному городу в сторону дома. Объясниться он всё равно сейчас не смог бы, да и выглядел не лучшим образом. Стоило проводить её до дома, но защитник из него сейчас тоже был никакой. Константин уверял себя, что Лика справится сама и, если повезёт, хотя бы выслушает. Ему очень хотелось, чтобы выслушала, дала оправдаться. Если после этого не захочет его больше видеть, он поймёт. Город казался до странного тихим, только издалека донёсся очередной холостой выстрел «Гордого» да где-то слышались крики постового. Трамваи в такое время уже не ходили, потому идти всю дорогу пришлось пешком. Сначала Константин подумал, что это займёт непростительно много времени, но холодный воздух быстро прочистил ему голову и придал сил. В квартиру он зашёл со своим ключом, чтобы не будить Марфу. В прихожей было темно, в коридоре тоже не было ни лучика света. Константин был уверен, что Виктор если и не дождётся его, то хотя бы засидится за новой книгой далеко за полночь. В гостиной и столовой его не было. Немного поколебавшись, Константин осторожно приоткрыл дверь в спальню Виктора. Она тоже была пустой, кровать застелена, на столике – новая книга в мрачной обложке. Осознание того, что Виктора так поздно нет дома, пришло не сразу. Константин гнал его, придумывая самые разные варианты, но потом оно обрушилось лавиной, придавило колючим, липким, густым страхом, ощущением провала, чего-то катастрофически неправильного и невозможного. Словно случилось что-то непоправимое, после чего мир уже не станет прежним, не станет нормальным. Константин привалился спиной к косяку двери, пытаясь унять бешеный стук сердца. Виктор вернулся через час, зашёл тихо, повесил в прихожей своё серое пальто. Константин долил в кофе ещё один глоток коньяка – хорошего, настоящего, не той бурды, что тайком покупал на рынке у женщины в чёрном платке в юности. Виктор запрещал ему, говорил, что это доведёт до беды, и давал денег на хороший. Он всегда приглядывал и заботился, хотя они были примерно одного возраста. Просто Виктор мог себе это позволить. Константина это сначала злило – он сам хотел делиться, давать, поддерживать. И потому согласился жить у него, когда Виктор сказал, что не сможет один в такой большой квартире. А потом это превратилось в привычку, часть жизни. Константин даже не думал, что Виктор может уйти по своим делам так поздно, что у него тоже могут быть свидания. И вот теперь сидел на кухне и пил крепкий кофе с коньяком, прислушиваясь к шагам в коридоре, таким родным и знакомым, что без них этот мир просто не мог бы существовать. – Виктор! – Константин не выдержал, вскочил и бросился в коридор. Страх внутри – ледяной и колючий – немного растаял, но не исчез до конца, только спрятался где-то в глубине. – Я вернулся, а тебя нет! – Ты говорил, что тебя не будет до утра, – мягко возразил Виктор, выбираясь из слишком порывистых и крепких объятий. Он не привык к подобным проявлениям чувств. – Знаю. И то, что ты вполне можешь уходить, куда и когда хочешь – тоже, – Константин отошёл в сторону, давая Виктору возможность избавиться от уличной обуви и одежды и пройти в квартиру. – Но я испугался. Вернулся домой, а тебя нет. Сам не знаю, чего так испугался. Стало так холодно. – Ты просто устал, – Виктор улыбнулся, как всегда немного грустно и понимающе, и прошёл в гостиную. – Кофе с коньяком на ночь? – Я волновался, – упрямо поджал губы Константин. Умом он понимал, что повёл себя глупо, но голова всё ещё болела, хотя и не так сильно, как в кинотеатре, а комок страха ещё ворочался внутри. – Почему ушёл от Лики? – Виктор не спрашивал, с кем именно был Константин, как и всегда, он просто знал. – Мы были в кинотеатре, новом, знаешь, на Купеческой? Его переделали, установили новые генераторы, – нехотя ответил Константин, он вернулся в гостиную и залпом допил кофе. – Слышал, – осторожно ответил Виктор, странно и пристально глядя на Константина. – Фильм был скучным, и у меня ужасно разболелась голова. Думаю, они там ещё не всё отрегулировали, – с деланным безразличием отмахнулся Константин. – Ты извинишься перед Ликой? – Виктор подошёл со спины и положил пальцы на виски Константина. От лёгкого массажа стало заметно легче. Пульсирующая боль прошла, сменившись покалыванием, которое даже можно было назвать приятным. – Конечно, – легко согласился Константин. Если Виктор говорил, что стоит, значит, действительно нужно будет извиниться. Константин с облегчением выдохнул и прикрыл глаза, позволяя Виктору лечить его мигрень. Теперь всё было правильно и на своих местах, и от этого делалось легче. Но страх – ледяной, настырный – никак не желал исчезать. Он шептал, что однажды в этой квартире станет пусто, и изменить это будет уже никак нельзя. Константин отмахнулся от голоса в голове и постарался не вспоминать о том, что счёл слабостью и последствием переутомления и головной боли, а потом и вовсе списал на погоду. Не знаю, было ли это предчувствием, знал ли я тогда, чем всё закончится? Может быть, просто не желал видеть правды. Ведь намёков хватало. Стоило ли тогда взять его и Марфу и уехать из города? В тот вечер у меня не возникло даже мысли о том, чтобы всё бросить. Наверное, стоило. Но мне тогда казалось, что я, Виктор, Пётр, Марфа и кофе на кухне будем всегда. Что такие вечера будут длиться вечно. Когда Константин ушёл спать, Виктор заварил себе чай и вернулся в малую гостиную. В комнате пахло кофе и коньяком, а ещё – холодом и страхом. Виктор открыл окно, впуская промозглую сырость, взял с полки стопку фотоальбомов и вернулся к столу, за которым так удобно было играть в покер и вист. Константин никогда не понимал, зачем так часто ходить в фотоателье, но всегда соглашался. И потому альбомов накопилось много. Виктор открыл первый, самый ранний, составленный ещё его родителями. Там они с Константином ещё совсем дети, на некоторых снимках в одинаковых костюмчиках. Константин всегда выше и крепче, а вот взгляд... Виктор покачал головой – у него уже тогда был полный грусти и понимания взгляд. С этим он ничего так и не смог поделать. Часы на стене тикали, отрезая время маленькими кусочками, Виктор снова заварил чай, один альбом сменился другим. Появились друзья, потом Пётр. Ещё совсем маленький, а потом – взрослый, в форме. Но всё равно ещё пронзительно юный. Таким Виктор помнил его, таким и хотел сохранить навсегда. В последнем альбоме были сложены письма, присланные Петром со службы. Всегда с открытками, всегда с уверениями, что всё хорошо, и засушенными цветами. Виктор помнил, что в отдельной шкатулке хранились письма, которые писал ему Константин, когда уезжал в командировки или походы с друзьями. Совсем другие, на грубой бумаге и размашистым почерком, всегда второпях. Их тоже хотелось перечитать, но позже, когда без этого будет никак не обойтись. А часы неумолимо отсчитывали минуты до рассвета, слишком тусклого и тревожного в алой дымке. В комнате уже давно не пахло кофе и коньяком, только стылой сыростью и травами. Виктор закрыл последний альбом и убрал на полку. Утро выдалось холодным и сырым. Марфа подала на завтрак сырники с вареньем, пирог и яйца в крутую, разложила по тарелкам овсянку. Она казалась тише обычного, но Константин списал всё на погоду. Положив перед ним свежую газету и тарелку гренок, Марфа ушла на кухню. – Марфа сегодня не в настроении, – Константин взял с тарелки гренок и засунул в рот. – Мы ушли вчера, оставив её одну ночью, – пожал плечами Виктор. Раньше это не было проблемой, но сейчас Марфе было тревожно, и её можно было понять. – Ты не будешь читать газету? – Не хочу портить вкус кофе с утра. Может быть, на работе прочитаю. Там кофе всё равно дрянной, – поморщился Константин, помешивая ложкой кашу. Аппетита почти не было, но впереди был целый день, и отказываться от сытного завтрака, приготовленного Марфой, было никак нельзя. – Сейчас не хочу. Виктор кивнул и принялся за еду. Вчерашнее он обсуждать не стал, да Константин и не думал, что стоит. Они знали друг друга всю жизнь, в таких мелочах могли обойтись без слов. Всё, что действительно имело значение, было сказано ночью в малой гостиной. Марфа не показывалась до самого конца завтрака, появилась, только когда потребовалось убирать со стола. Константин подумал, что стоит купить ей какой-нибудь подарок, чтобы извиниться. На улице было слишком шумно для этого времени суток. Константин шёл привычным маршрутом, глядя по сторонам. Город продолжал меняться, на окнах домов и балконах появились незнакомые флаги и просто куски цветной материи, под ногами ветер гонял обрывки листовок и газет. Почти на каждом свободном и достаточно большом пятачке собирались люди. Кто-то просто обсуждал положение дел, кто-то, взгромоздившись на шаткую конструкцию из ящиков, пытался за что-то агитировать или зачитывал обращения. Константин не вслушивался, ему было тошно от всей этой глупости. Пока не будет избрана замена Сената, всё это не имело никакого значения. Люди метались, не понимая толком, что происходит, растерянные и испуганные. А город утопал в мусоре, расцвечивался рисунками на стенах и орал митингами на каждом углу, всё больше скатываясь в хаос. И только «Гордый» продолжал каждый час давать холостой залп поверх крыш. В парке слышались крики – там разгоняли очередное собрание. Константин решил обойти драку стороной, но едва не угодил в ещё одну – жандармы и конная полиция пытались поймать зачинщиков очередного митинга, очень уж радикального, призывавшего установить власть промышленников и хозяев заводов по производству новой энергии. Митингующие размахивали цветными флагами вроде тех, что Константин видел на окнах и балконах. За парком стоял кордон. Несколько полицейских, трое жандармов и агент секретной полиции разворачивали всех, кто подходил к перекрывающим улицу повозкам. Константин направился к кордону, надеясь узнать, что произошло. Дорогу ему перегородил мужчина в форме секретной полиции. Он выглядел как-то блёкло, даже сигарету курил с безразличным выражением на лице. – Уважаемый, сюда нельзя. Прорыв канализации, – равнодушно заявил мужчина, оглядывая Константина цепким взглядом. – Канализации, значит, – Константин принюхался, ничем особым не пахло. Да и улица за повозками выглядела пустой. – Хорошо, пойду в обход. – Лучше через Девицкую, – посоветовал стоявший рядом полицейский, махнув рукой. Константин решил прислушаться к совету. Лезть и выяснять, что произошло на самом деле, совершенно не хотелось. То, что улицу перекрыли не из-за канализации, было слишком очевидным, нормальное объяснение придумать либо не успели, либо не посчитали нужным. Кроме того, на Девицкой находилась его любимая кондитерская, и Константин собирался туда зайти перед работой. Улица выглядела совсем не так, как позавчера. Два магазина – бакалейный и посудный – стояли закрытыми, на дверях болтались невразумительные картонки. Кондитерская, в которую Константин собирался зайти, встретила его заколоченными ставнями и содранной вывеской. Ни картонки, ни хоть какой-то бумажки на двери не было. Гулять по городу совершенно расхотелось. До начала рабочего дня времени было достаточно, но остаток пути Константин решил проделать на трамвае. Остановка как раз была недалеко, и нужный номер подъехал всего-то через пять минут. – Мы едем через Патриаршую, – предупредил кондуктор, отрывая билетик от катушки. – В объезд. К зданию Сената сейчас никого не пускают, там патрули. И полиция, и эти своих согнали. Все соседние улицы перекрыты. Так что мы в объезд, по седьмому маршруту до набережной идём. – Меня устраивает, – кивнул Константин. Это удлиняло маршрут и весьма ощутимо, но так ему самому не придётся плутать в обход. Запас времени оказался не лишним. Константин отрешённо подумал, сколько рабочих сегодня нарвётся на штраф за опоздание, и понадеялся, что бригадиры не будут лютовать. С нынешними настроениями это могло плохо кончиться. Заняв место у окна ближе к концу трамвая, Константин достал газету, которую прихватил из дома. Сейчас его настроение уже было достаточно паршивым, чтобы прочитать новости. Первые статьи не добавили ничего нового к вечерним новостям. Дальше шла хвалебная заметка о «Гордом», вскользь упомянули несколько ночных облав и спешный отъезд в родовое имение двоих бывших сенаторов. Дом ещё одного разгромила разбушевавшаяся толпа, для усмирения которой прислали конную гвардию. К тому времени, как те прибыли, сенатор и все его домочадцы были зверски убиты. Дальше шла какая-то мутная фотография якобы того самого разгромленного дома. Константин перевернулся страницу. Новости шли одна другой страшнее. Исторический корпус центральной библиотеки тоже разгромили, часть фонда пострадала, но из-за влажности и дождя попытки поджога провалились. Толпу разогнали, вокруг корпуса поставили оцепление. Работники пытаются спасти документы и книги. Константин подумал, что это он Виктору точно рассказывать не будет. Для него это станет личной трагедией. Дальше шла короткая, но ёмкая заметка о попытке штурма штаба секретной полиции. Решившиеся на это безумство люди были хорошо подготовлены и вооружены. Они шли с явным намерением убить всех, кто окажет сопротивление, и выпустить арестантов, которых ещё не отправили в пересыльные тюрьмы и на каторгу. Юрий Камницкий, глава городского отделения секретной полиции, явно подозревал возможность такого развития событий, потому хорошо подготовился. Нападавшим был дан достойный отпор, задуманное осуществить не удалось, не обошлось без жертв. Никаких подробностей в заметке не было, но Константин почему-то вздохнул с облегчением. Потом одёрнул себя – эта акция была откровенным плевком в существующий строй, ярчайшим актом неповиновения, символом одуревшей безнаказанности, что плодилась в умах тех, кто махал сейчас разноцветными флагами и шагал в строю на шествиях. Это была та черта – пусть и одна из многих – переступать которую было никак нельзя. В середине газеты шла большая статья о выборах в Сенат. Фотографии – нечёткие, но ярко отпечатанные – кандидатов. Сперва шла хвалебная заметка об их доброжелательности и готовности разговаривать с прессой, проведённых встречах и обсуждениях. Потом – лозунги и обещания. Кандидаты уверяли, что устроят массовую амнистию всех «невинно осуждённых и искупивших перед народом», построят новые заводы и дадут новые рабочие места, старые же перестроят, дадут больше мощности, обеспечат людей доступной продукцией. Повторялось всё то, что говорили на собраниях, и чему так легко было верить. В небольших душных комнатах, залитых жёлтым светом, все эти слова дарили надежду, вдохновляли, заставляли стремиться в будущее. Напечатанные на газетных листах, они сквозили банальщиной, казались лживыми и пустыми. Трамвай повернул на соседнюю улицу, раскачиваясь и поскрипывая. Константин старался не смотреть в окно, понимая, что увидит там то же самое – флаги, пустые лица, жёлтые фонари и грязь. Газету он сложил и убрал в портфель. Читать дальше не было никакого желания, как и смотреть по сторонам. Люди входили и выходили, кондуктор устало повторял про изменение маршрута. Кто-то возмущался, кто-то уныло жаловался на превратности судьбы, кто-то радовался. Константину были неприятны все они. Может быть, всё дело было в промозглой сырости, просачивающейся через открытые двери, может – в газете, которую вообще не стоило читать, или вчерашнем вечере, оставившем остро-горький привкус на языке. У проходной Константина ждала Лика. Она не реагировала на шутки рабочих, докуривавших последние сигареты перед сменой, и их попытки познакомиться. Заметив Константина, сначала улыбнулась, но потом повесила голову, комкая ручки сумочки. – Видимо, я вам совсем не понравилась, раз вы вчера так ушли, – сразу заявила Лика, когда он подошёл. Упрямо сжала губы, вскинула подбородок, с вызовом глядя в глаза. Константин подумал, что ещё немного, и она просто расплачется. – Хотела сказать, что не собиралась быть навязчивой и больше вашего внимания искать не буду. – Лика, подожди, – Константин выставил вперёд ладони, защищаясь. Ему хотелось рассмеяться от нелепости всей ситуации и извиняться, каясь за собственную глупость и малодушие. А ещё он был очень рад, что она нормально добралась домой. – У меня в кинотеатре действительно ужасно разболелась голова. Ничего не соображал, прости меня. Мне очень жаль. Вечер с тобой был чудесным. – Правда? – в голосе Лики всё ещё звучало сомнение, но взгляд потеплел. – Конечно! Если бы не головная боль. У меня она и до встречи болела, но удалось сбить. Не отменять же было? Думал, уляжется, – Константин развёл руками. – У меня от этих ламп в последнее время часто голова болит, ничего не могу поделать. – У меня тоже бывает! – развеселилась Лика, – но я всё-таки моложе. – Принимаю удар, – улыбнулся Константин. – В качестве извинения приглашаю вечером в кафе «Север». – Договорились, – Лика улыбнулась уже спокойно. Они обговорили, когда и где встретятся, и Константин пошёл к проходной. В цеху было шумно, станки стояли холодные, а рабочие, сбившие в группы, обсуждали новости. Кто-то размахивал утренней газетой, зачитывал вслух. Константин протиснулся мимо одной такой группы, стараясь не вслушиваться в восторженные разговоры. – Константин Сергеевич! Константин Сергеевич, а что вы думаете про новые заводы, где ставить-то будут? – кто-то положил руку ему на плечо. Константин повернулся, думая, что ответить. Ему совершенно не хотелось разговаривать о том, что происходило вокруг. – За городом, если большие, то непременно за городом, поближе к реке, – уверенно ответил он. – Так-то оно верно. А насчёт мощностей? – рабочий повернулся к щуплому пареньку, державшему газету. – Макар, прочитай ещё раз, что там про мощь-то было! Константин покорно выслушал повтор статьи. На заводе читать умели немногие и сейчас они были нарасхват. Все листовки, газеты, прокламации им приходилось зачитывать для собравшихся вокруг рабочих не по одному разу. – С новой энергией это возможно. Расход небольшой, износ слабый, коэффициент полезного действия высокий, – убедительно кивнул Константин, про себя добавив, что даже слишком высокий. – Да только пока это слова. Вот когда понастроят заводов, тогда и буду радоваться. Обещать и я с три короба могу. – Так-то так, Константин Сергеевич, – серьёзно ответил рабочий. Кажется, его звали Прохор. Константин вспомнил, что тот родом из деревни. Подался в город на заработки после двух лет неурожаев подряд, да так и остался. – Да только дело они говорят. – Я же не спорю, дело говорят, – Константин ещё раз кивнул. – Только разговор о деле – это не дело. Фонари поставили, кинотеатры обновили – это дело. Вот построят заводы – это тоже будет дело! – А и правда ваша, Константин Сергеевич! – лицо нахмурившегося было Прохора разгладилось, он обернулся к товарищам. – Вот! Дело говорит! Константин пошёл дальше, оставив Прохора обсуждать статью с другими рабочими. Его останавливали ещё несколько раз, спрашивали про статью, про отношение. Константин старался говорить осторожно, без громких заявлений. Идеи ему нравились, стране давно нужно было обновление, бюрократия и пассивность давили изобретения, не давали хода научным статьям, замедляли прогресс. И такого было слишком много на всех уровнях. Не нравились методы. Да и тайны вокруг новой энергии вызывали тревогу. Константин чувствовал, что во всём этот есть какой-то подвох. Шуры на месте не было, то ли ещё не пришёл, то ли был в цеху с остальными. За кофе пришлось идти самому. Константин шёл по галерее второго этажа, откуда прекрасно был виден весь цех. Внизу всё ещё было шумно, не работал ни один станок, хотя большие часы над входом показывали начало рабочего дня. Константин подумал, что так они не поднимут мощность и не повысят производительность. Только и дела, что разговоры да сплетни. – Расшумелись, – к Константину подошёл Эдуард, инженер-конструктор, работавший в соседнем кабинете. Он занимался коммуникациями и сейчас работал над оптимизацией уложенных наспех кабелей. Над почти готовым проектом подвода дополнительного водоснабжения Эдуард работал уже неделю до позднего вечера. – И не говори, – Константин повернулся к коллеге. Тот стоял, слегка покачиваясь. Его кожа, и без того бледная, казалась зеленоватой. Под глазами залегли чернильные мешки. – Плохо выглядишь. – А чувствую себя ещё хуже, – вздохнул Эдуард. – Вчера заработался, добивал водопровод. Так устал, что даже мерещиться всякое начало. Может, кофе, конечно, от него аж сердце заходится. Да и голова к вечеру разболелась ужас просто. – Может, вентиляция барахлит? Посмотреть надо будет, – Константин не стал говорить, что это от жёлтых ламп. У его ног толпа рабочих обсуждала, как прекрасно стало работать с новой энергией, любой выпад против неё они могли воспринять слишком остро. Сейчас ругать лампы стало уже опасно. – Точно, может, и вентиляция, – Эдуард убрёл за кофе, шаркая и втягивая голову в плечи. Константин вернулся в свой кабинет и достал чертежи. Шура так и не появился, зато весь день в цех приходили с новостями о ходе выборов. Рабочие назначали делегатов, те бегали через проходную за новой партией сплетен, а потом рассказывали всем желающим. До вечера станки так и не запустили, бригадиры смирились и даже не пытались никого заставить работать. Каждый раз, выходя за кофе, Константин невольно слышал эти доклады. Говорили о продолжительных дебатах и обсуждениях, волнениях в городе, о том, что хотели ввести войска, но солдаты взбунтовались, заявив, что не будут стрелять по своим. Всё это вызывало только тревогу и ощущение грядущей катастрофы. Глядя на полные воодушевления лица, Константин думал, что верить так слепо как минимум глупо. И тут же сам себя одёргивал – он и сам верил, даже Виктора пытался в это втянуть. А потом что-то изменилось, перещёлкнуло, и он увидел всё это со стороны. Кофе стал горьким на пятой кружке, Эдуард не выходил из кабинета, даже на обед не выглянул. Константин вышел за парой пирожков. Город бурлил, новости передавались из уст в уста, и не важно было, кто собеседник, главное – передать, высказаться, поделиться. Константин сам видел, как дряхлая старушка пересказывала детали дебатов бандитского вида парню, а тот только качал головой. Дойдя до почты, он взял бланк, написал письмо Петру и отправил. Разговоры о бунтах в армии встревожили его. Покупая свежие булки в ещё работающей пекарне, Константин думал только о том, что Виктору лучше сегодня не выходить. Ему не нужно всё это слышать. Очень хотелось вернуться домой, запереть двери и не видеть, не слышать всего этого безумия. Константин вернулся на завод и закрылся в кабинете. Пообедать он решил тоже там, на улице было душно от слухов, от фанатичного блеска в глазах некоторых людей становилось жутко. Ведь в глазах других он видел обречённость и пустоту. У молодей женщины с коляской, безногого инвалида и полной матроны в цветастом платке. Безнадёжность, пустота. Словно они знали что-то такое, что остальным ещё только предстояло узнать. Константин понял, что очень боится увидеть такую же пустоту в глазах Виктора. Потому что тот точно знал. Эдуард к вечеру ушёл домой, еле досидев до конца смены. Ему стало плохо, но от сопровождения он отказался. Шаркая и сутулясь, Эдуард прошёл через цех, всё ещё гудящий от разговоров. На него никто не обратил внимания, он словно стал призраком, уже не принадлежащим этому миру. Константин посидел ещё немного, дождался очередного гонца с новостями и проскользнул мимо собравшейся его послушать толпы. Ему не хотелось говорить, в висках пульсировала боль. Чертёж он закончил ещё полчаса назад и с тех пор только ждал. Снаружи воздух стал более плотным, наэлектризованным. Собиралась гроза, небо затянуло тяжёлыми, влажными тучами, подсвеченными снизу пожарами и прожекторами. Громыхнуло где-то вдалеке за заливом. «Гордый» отозвался холостым выстрелом, словно призывая бурю. Ветер дул всё сильнее, постепенно превращаясь в шквальный. Константин плотнее запахнул пальто и наклонил голову вперёд. Ещё раз нарушать данное слово он не собирался. Виктор опять будет злиться, что не пришёл ночевать, но простит. Всегда прощал. К тому же, он сам советовал перед ней извиниться. Константин понимал, что Лика вряд ли придёт. – Новости, срочные! – Константин не успел отойти от проходной, когда на него едва не налетел очередной вестовой. Он был взволнован, раскраснелся и активно махал руками. Рабочие высыпали наружу, окружили его, не дав Константину отойти в сторону. Его толкали и дёргали, даже не замечая. Савелий, знакомый рабочий-передовик, ловко выхватил Константина из толкучки и придержал, чтобы его не сбили с ног. – Что за новости, не тяни! – рявкнул Прохор, протискиваясь вперёд. – Давно ждём! Что там на выборах? – Разогнали ваши выборы! С жандармами и солдатами пришли и разогнали к такой-то… – не разочаровал толпу вестовой. На его худом, вытянутом лице светилось самодовольство. Мелкий, угловатый, он вечно был на побегушках, а теперь оказался в центре внимания. – Да как так-то? – Да быть не может! – Брешешь! – А вот и не брешу! – вестовой гордо подбоченился. – Разогнали. Больно разговоры пошли опасные на собрании. Мол, надо строй менять, не эффективный этот. Переворот делать. Всю страну на новые рельсы переводить! Вот так-то! Завтра новые выборы соберут. Константин почувствовал, как земля под ногами пошатнулась, в голову точно молотом ударили. Эти новые люди в Сенате, с новыми флагами, замахнулись на то, что казалось ему незыблемым, вечным. А люди с воодушевлением обсуждали эти новости, смеялись. Их лица, знакомые и привычные, казались чужими и дикими. В голове пронеслось бессильное: «Как теперь верить, что всё будет, как раньше? Как теперь верить, что будут разговоры в гостиной и кофе?». – Пойдём отсюда, вам тут душно, вестимо, – пробасил под ухом Савелий. – Вон как побледнели. – Сложно свыкнуться с такими новостями вот так сразу, – ответил Константин. – А оно так-то верно, да вот только придётся, – то ли сочувствуя, то ли предупреждая, ответил Савелий, активно работая локтями и вытаскивая себя и Константина из толпы. Рабочие вокруг них гомонили, перекрикивали друг друга, переспрашивали и требовали подробностей. – Это теперь наша жизнь. Новая. – Да, новая, – эхом ответил Константин. Когда они выбрались из толпы, он смог вдохнуть полной грудью. Вдалеке всё ещё громыхало, над заливом небо расчертила ветвистая молния. Константин вздрогнул от близкого грома, но быстро взял себя в руки. Сейчас слабость была опасной. – Во, громыхает на сухую! – Савелий задрал голову к тучам. – Скоро и до нас гроза доберётся, – ответил Константин, почти сразу поняв, как двусмысленно это прозвучало. Такие пророчества были в стиле Виктора, но не его. – Спасибо, Савелий. Там совсем дышать нечем было. – Да что там, – отмахнулся Савелий. – Пойду я, наверное. Завтра всё из газет узнаю, – покачал головой Константин. Лика уже, должно быть, заждалась. – Хорошо оно, когда грамотный, – вздохнул Савелий. – Да куда тут от новостей денешься? Всё равно узнаете, – слабо улыбнулся Константин. Начало накрапывать. Махнув Савелию на прощание, он поспешил к назначенному месту встречи, надеясь опоздать не слишком сильно. Лика ждала у телефонной будки через дорогу, спрятавшись под ближайшим фонарём. Защиты тот почти не давал, но хоть немного прикрывал от редких пока капель. – Прости, на заводе какое-то безумие творится, – Константин остановился рядом с Ликой и достал из портфеля зонт, сунутый туда, наверное, Виктором. – Эти новости… еле вырвался. – Я сама только пришла, на Сокольничей такое столпотворений. Да и директор не хотел отпускать, решил, что среди ночи печатать что-то будем, – Лика усмехнулась. Сейчас сходили с ума абсолютно все. – Еле уговорили его, что официально ничего до утра известно не будет. – Выборы разогнали, – Константин раскрыл над девушкой зонт, она подхватила его под руку. – Вроде бы были призывы к перевороту. – Да и шут с ними! – отмахнулась Лика, теснее прижавшись к Константину. – Проводи меня до дома. Уже так поздно и гроза. Не хочу оставаться дома одной в грозу. – А как же строгий комендант общежития? – усмехнулся Константин. – Я соврала тогда! Ещё не решила, стоит ли разрешать провожать, - рассмеялась Лика. – А теперь решила! – Хорошо, – улыбнулся Константин. Он готов был проводить её не только до дома, но и дальше. И даже не только в такую сырую и грохочущую ночь. Лика шла рядом, вцепившись в его локоть, и нисколько не стеснялась того, что их могут увидеть. На лице её цвела улыбка, от которой девушка казалась особенно живой и яркой. Константин украдкой любовался её сияющими глазами и невероятно красивым сейчас лицом. – Знаешь, Константин, а сегодня можно всё! – Лика отпустила его руку, выбежала из-под зонта, закружилась под крупными, тяжёлыми каплями, рассмеялась. Так она кружилась несколько минут, заливисто хохоча и пугая спешащих укрыться от дождя прохожих. Потом снова сверкнула молния, громыхнуло совсем рядом, да так громко, что задребезжала витрина закрытого магазина шляпок. – А знаешь, почему? – Лика вернулась под зонт, снова вцепилась в руку Константина. Мокрые волосы липли к лицу, но она всё ещё улыбалась. – А потому что никакого завтра может просто не быть! – В чём-то ты права, – мягко улыбнулся Константин. Дальше они шли молча и с каждым шагом всё быстрее. Буря набирала силу, громыхало уже почти без остановки, ветер и дождь хлестали по лицам, едва не вырвали зонтик из рук Константина. Фонари горели болезненным, неестественным светом, превращая лица людей в восковые маски. От этого искажённого бурей света становилось тошно. В громе Константину начали мерещиться крики, полные агонии и отчаянья, а в жёлтых шарах фонарей замелькали перекошенные, вопящие лица. Он старательно отворачивался, стараясь смотреть только на Лику. Но даже её лицо, такое живое и весёлое, казалось в этом больном свете безумным и пустым. Буря хлестала город, срывая флаги, сметая листовки и смывая уродливые надписи со стен, но она не могла справиться с мертвенно-жёлтым светом фонарей, отчётливо видимых в наступившей темноте. По радио крутили бодрую музыку, но она никак не могла разогнать ощущение подавленности, то и дело возникавшее на лицах. Впрочем, хватало и улыбок, и горящих глаз. Люди останавливались посреди дорожек и у фонтанов и переговаривались, делились мыслями и новостями порой с незнакомцами, просто не в силах удержать всё в себе. Но были и те, кто сторонился общения, прятал взгляд и опускал голову, когда радио выдавало начало очередной песни. Именно они привлекали внимание Виктора. Свежий батон в руках быстро кончался на радость собравшимся у ног голубям. Люди шли мимо – кто-то срезал через парк, кто-то гулял, кто-то не мог усидеть дома и искал собеседника. Город бурлил, разбухал от слухов. Выборы шли с самого утра, шли тяжело и неоднозначно. Новости, всё более противоречивые, вытекали из здания Сената на улицы, докатывались до самой набережной и стекали в залив. Во всём этом бурлении так легко было не заметить сгорбившегося человека в сером пальто, его обвислое лицо казалось постаревшим раньше срока и было бледным, почти зелёным. Всегда печальные глаза теперь смотрели со смесью обречённости и страха, почти животного ужаса. Двигался человек какими-то рывками, точно заставлял себя или его что-то не пускало. Неимоверный груз забот совсем пригнул его к земле. Руки человек прятал в карманах, каждый раз, когда он вытирал пот с лысеющего темени, становилось заметно, как сильно они дрожат. Остановившись рядом со скамейкой, на которой сидел Виктор, он постоял немного, решаясь, а потом опустился рядом. – Добрый день, Прокопий Леонтьевич, – улыбнулся Виктор, отряхивая руки. Он повернулся к собеседнику, тот ответил тусклым взглядом и мелким кивком. – Да какой же он добрый, Виктор Михайлович? Какой же… – Прокопий тяжело вздохнул и поморщился. – Вы же видели, что творится? Видели же? И так везде. Безумие, это какое-то безумие. – Вижу, на работе у вас не ладится, – покачал головой Виктор. – А как Аксинья, как дети? – Аксинью я к матери отправил, пусть пока за городом посидит. И детей туда же. Скандалила, конечно, мол, совсем дома не бываю. А что делать? – Прокопий развёл руками и вздрогнул, точно от удара. Потом заговорил быстро, торопливо, глотая слова, точно боялся, что решимости не хватит. – Вы же видели, что они удумали? Они же амнистию хотят устроить. Да только нельзя! Нельзя, говорю вам, Виктор Михайлович! В моём блоке, значит, сущее безумие творится, точно черти из Пекла полезли. Вот вам крест, Виктор Михайлович, чистое безумие! Нельзя его в город выпускать, никак нельзя! – Что же у вас случилось? – Виктор положил ладонь на трясущуюся руку Прокопия. – Генераторы новые поставили, теперь весь свет электрический, от них идёт. И раньше было как-то нормальное ещё. А теперь желтушное всё, – Прокопий говорил тихо, приглушённо, через силу. – Раньше воры да убийцы, бандиты обычные были, преступники по камерам сидели. Понятно, что нелюди все как один. Сам знаю, читал, за что их посажали-то. Но люди ж вроде. А теперь, как генератор этот подключили, так я по ночам не людей вижу, а зверей всяких, чертей да нечисть. Не люди стали, вся суть вылезла. Сил моих больше нет! – Так уходите, увольняйтесь и уходите, Прокопий Леонтьевич, – Виктор сжал руку собеседника, словно пытался влить в него немного сил и уверенности. – Да как же это, Виктор Михайлович? Как же я уйду? А кто, кроме меня, за этим зверьём присмотрит? – Прокопий поднял голову, с минуту молчал, а потом махнул рукой. Из его голоса мигом исчезла слезливость, зато проступила тупая покорность и бесцветная обречённость. – Не могу я уйти уже, Виктор Михайлович. Не могу. Въелось в меня это уже так, что не отмоешь. И свет этот. Не смогу я жить, зная, что там. Держит так крепко, что не сбежать. Понимаете? За людей только страшно. За обычных людей, которые вон по улицам ходят, в парках гуляют да голубей кормят. Вот за них страшно. Если только эти вырвутся, всё – конец! Прокопий замолчал, безнадёжно глядя прямо перед собой. По дорожке мимо скамейки прошла молодая женщина с коляской, украшенной широкой зелёной лентой. За руку она держала девочку лет трёх в розовом платье с оборками. Девочка оглянулась на Прокопия и Виктора, улыбнулась, махнула рукой. Она казалась счастливой и беззаботной, хотя на лице матери застыла смутно осознаваемая тревога и спешила женщина так, что дочь едва успевала переставлять ноги в новеньких лакированных туфельках. – Вот этих жалко, – тихо сказал Прокопий, дёрнув подбородком в сторону удаляющейся женщины. – Простых людей. Они ж ничего не понимают, не видят. И вот тех тоже. Прокопий кивнул в сторону группы студентов, сгрудившихся вокруг одного с газетой в руках. У молодых людей горели глаза, они передавали из рук в руки листы, что-то обсуждали вполголоса. – Они же не понимают, что их ждёт, – Прокопий отвернулся и уставился себе под ноги. – Ничего не понимают. – И что же их ждёт? – участливо спросил Виктор. – Ад, Виктор Михайлович, всех их ждёт, – тихо сказал Прокопий. – Нас всех ждёт только Ад. – Прокопий Леонтьевич, миленький, вы только держитесь, – Виктор положил руку на плечо Прокопия. – Прошу вас, только держитесь и не отпирайте двери. Это может кого-то спасти. Уверен, кого-то обязательно спасёт. Прокопий кивнул, снова тяжело вздохнул и нехотя поднялся. Покачал головой и побрёл обратно, точно шёл на казнь. Виктор проводил его взглядом, понимая, что видит, возможно, в последний раз. И что выдержки Прокопию может не хватить. Выждав пару минут, он тоже поднялся и пошёл по аллее мимо громко обсуждающих статьи студентов и женщины с коляской, присевшей на лавочке под деревом. Девочка, смеясь и раскинув руки, бегала вокруг неё. Свернув на узкую боковую дорожку, Виктор вышел к небольшому прудику с перекинутым через него мостом. На гладкой поверхности воды покачивались листья. Вокруг не было ни души, даже ветер сюда не залетал. – Юрий Дмитриевич, как жаль, что я больше вас не увижу, – Виктор грустно улыбнулся, вспомнив главу отделения секретной полиции. Они совсем недавно говорили с ним у пруда, и это был невесёлый разговор. – И что ничем уже не смогу вам помочь. Я могу только помнить. – Память ничего не значит! – рассмеялась девушка в жёлтом берете. Она тоже шла мимо пруда, но услышав Виктора, остановилась. На рукаве её курточки была повязка ярко-жёлтого, едкого цвета. Юбка едва прикрывала колени, а высокие сапоги были по-армейски грубыми и совсем не подходили её точёной фигуре. – Люди легко забывают. Так что обещать кого-то помнить не имеет смысла. – Память – это та правда, которую нельзя переписать. Переписать можно книги, статьи, историю, но не память, – спокойно ответил Виктор, его совершенно не смутило то, что кто-то услышал его. – Память – это бессмертие. – Бессмертие – оно в машинах и камне. В заводах, в будущем, – снисходительно усмехнулась девушка. На Виктора она смотрела почти с жалостью. – А правду нельзя переписать, на то она и правда. – Как скажете, – кивнул Виктор, заканчивая спор. Девушка не могла услышать его сейчас и не могла понять. Возможно, однажды она осознает, что от тех, кто был ей дорог, не осталось ни камня, ни металла, ни правды. Но вряд ли она вспомнит этот разговор. Ему это и не было нужно. Виктор ещё раз кивнул, прощаясь, и пошёл к одной из центральных аллей. Воздух становился всё более густым и душным, надвигалась гроза, но пока мало кто замечал это. Кто-то морщился от внезапной головной боли, кто-то ускорял шаг, инстинктивно поднимая голову к небу. Но большинство было слишком занято новостями и статьями в газетах, предвкушением обещанного будущего и обещанными мечтами. Под большим, толщиной в несколько обхватов старым тополем, где всегда стоял холодильный ящик на тележке, переговаривались двое жандармов. Анны, полной и улыбчивой продавщицы мороженого, нигде не было видно. Вместо предвкушения привычного лакомства внутри разрасталось предчувствие беды. Случилось что-то плохое, Виктору не нужно было подходить и спрашивать, чтобы знать это наверняка. И потому он прошёл мимо к выходу из парка. На музыкальной площадке рядом с центральными воротами собрался очередной митинг. Худощавый, бедно одетый скрипач сидел под деревом, с безнадёжной усталостью глядя на галдящую толпу. Его игра сегодня никому не была нужна. Город бурлил, как котёл с закипающей водой. Виктор шёл по улицам, не выбирая направления. То и дело ему попадались демонстрации и спонтанные сборища, кто-то громко зачитывал одни и те же статьи. Жандармы и конная полиция пытались разогнать самые крупные митинги, но получалось у них плохо. Иногда они и сами останавливались, чтобы послушать про новый мир, который так рьяно обещали улыбчивые люди в дорогих костюмах с жёлтыми звериными глазами. Мало кто мог разглядеть этот вечно голодный взгляд. Тоненькая девушка-гимназистка остановилась было на самом краю толпы вокруг одного такого, но, увидев обращенные на неё глаза, ойкнула, прижала портфель к груди и убежала, не оглядываясь. Хмурый дворник зло поглядывал на очередного оратора и поминутно крестился. Из-за чего у желтоглазого нервически подёргивалась щека. Беременная женщина отвернулась, прикрывая живот руками от пронзительного взгляда. Купец, проезжая мимо в модном автомобиле, только сплюнул на тротуар и прибавил скорость. Но люди стояли и слушали, улыбаясь друг другу, как дети, которым обещали дать сладкое. Виктор шёл мимо закрытых и заколоченных витрин, запертых дверей и выбитых окон. Он старался обходить митинги и не поднимать глаз, когда чувствовал на себе тяжёлый и голодный взгляд. Город бурлил, готовый пожрать собственных детей. – Откройте глаза, люди! Посмотрите по сторонам! Посмотрите на себя! Мир катится к закату! Скоро! Скоро он кончится, и поглотит вас Геенна Огненная! Позаботьтесь о спасении! – юродивый в лохмотьях блажил, забравшись на пустую бочку. К нему уже тянулись руки, чтобы стащить вниз. – Что вы слушаете! Думаете, вам просто так всё дадут? Очнитесь! Свет кончается! Кончается! – Свет только начинается! Ты глянь, сколько фонарей-то! – чей-то злой смех оборвал юродивого. Несколько рук вцепились в его лохмотья и потянули вниз. – Неправедный свет! Неправедный! – голосил юродивый, когда его стаскивали. Что с ним стало, Виктор уже не видел. Вскоре лохмотья пропали среди зло улыбающихся людей. Ни один не смотрел на нищего хотя бы с сочувствием. Людям не нравилось, когда у них отбирали обещанные сладости или говорили, что за них придётся вымыть полы во всём доме. Кто-то засмеялся, остальные подхватили, но в этом смехе не было ни капли веселья, и походил он на собачий лай. В квартале от места, где расправились с юродивым, стояла церковь. Виктор подошёл к резным воротам, но те оказались заперты, на них висел тяжёлый замок. В окнах нельзя было заметить ни малейшего колебания света свечей. Здание казалось пустым и заброшенным. – Именно сейчас? – Виктор коснулся ворот, провёл рукой по резным фигурам ангелов. Он часто приходил в эту церковь и сидел, наслаждаясь тишиной или тихим пением и разглядывая фрески на стенах. Оставив позади запертые ворота, Виктор спустился к воде. Сырой ветер хоть немного разгонял духоту и очищал застоявшийся воздух. Но сейчас даже он пах гнилью и водорослями. Вода шла рябью от каждого холостого залпа «Гордого». Слабые волны бились о мрамор притихшим и испуганным зверем. Вся природа замерла в предвестии бури. На воде почти не было видно лодок, только одна – прогулочная – покачивалась на волнах. На набережной, обычно забитой гуляющими в любое время, было почти пусто. Сюда не приходили даже ораторы с жёлтыми нашивками и их верная паства. При взгляде на свинцовую, почти неподвижную воду, становилось не по себе. Виктор медленно шёл вдоль берега, наблюдая за редкими чайками, взлетающими, ныряющими и снова ложащимися на крыло. Птицы тревожно вскрикивали и старались не садиться на воду. Чуть впереди у самой ограды Виктор заметил одинокую фигуру в чёрном одеянии священника. Тот стоял, неотрывно глядя на тяжёлое и неподвижное море, точно мог видеть в нём больше, чем любой другой человек. Виктор подошёл к священнику и остановился, положив руки на перила. Несколько минут они оба молчали, вслушиваясь в крики чаек и вглядываясь в тяжёлые тучи, затягивающие небо. За спинами раздались шаги, Виктор не стал оборачиваться, как и стоявший рядом с ним священник. Топот ботинок, какие носили почти все рабочие в городе, легко было узнать. – Эй, святоша! – крикнул один из рабочих. Говорил он громко, явно стараясь привлечь внимание не только того, к кому обращался, но и своих товарищей. – Бог нам не нужен больше! Ты посмотри! У нас есть машины, электричество и прогресс! Вот это – настоящие чудеса. Получше прежних будут! А впереди их сколько! Ответом ему был смех, такой же громкий и показной. Шаги продолжали грохотать по набережной, отдаляясь и затихая. – Почему ты не ушёл? – Виктор повернул голову к священнику. Они были давно знакомы. Михаил служил настоятелем в небольшом монастыре неподалёку. Он был ещё совсем молод, но даже пожилые монахи слушались его беспрекословно. – Монахи ушли. Серафим отправился на север, в лесной скит. Павел подался на восток, в другой монастырь. Остальные тоже разошлись кто куда, – устало вздохнул Михаил. В его глазах читалась усталость, плечи опустились под грузом забот. В чёрных волосах пробилась первая седина. – А я не могу бросить намоленное место. Не могу оставить людей, что приходят за благословением. Несколько минут Михаил молчал. Ему легко было разговаривать с Виктором, легко было делиться заботами и переживаниями, а их в последнее время накопилось слишком много. Монахи уходили по одному, прощались тихо, опускали глаза. Он отпускал, благословляя на дорогу. Михаилу хотелось верить, что каждый из них найдёт покой и пристанище, и он молился за них всех каждый день. – Пока в часовню при монастыре приходят люди, пока они приходят за советом или похлёбкой, я не могу уйти. Я выбрал служение и я не могу от него отречься. Знаю, что в других местах тоже есть страждущие, знаю, что молиться можно и в лесном скиту. Но я нужен здесь, Виктор. Даже если это будет стоить мне жизни, я останусь. На всё воля Божья. Виктор кивнул, он не стал отговаривать, понимая, что это бесполезно. В такое время – изменчивое и зыбкое, историческое – каждый делал свой выбор сам. Ни осуждать, ни пытаться переубедить не имело смысла. – А ты что же, остаёшься? – Михаил смотрел на него с затаённой надеждой, словно это могло что-то изменить. Возможно, подумалось Виктору, для него и могло. – Много осталось вас? – Не все ушли, кто-то ещё остался. Но есть и те, кто приходит на наши собрания, но уже отступился, – тяжело вздохнул Виктор. Он никого не винил, даже им был дарован выбор. Ему хотелось в это верить. – А я останусь до самого конца. Мне есть, ради кого остаться. – Тогда ты меня понимаешь, – улыбнулся Михаил. Сейчас для него только это имело значение – понимание. – Да, понимаю, – ответил ему грустной улыбкой Виктор. Под чёрными тучами разгоралась алая полоска заката, опускающееся в свинцовые морские воды солнце окрашивало мир в цвета свежей крови. Ветер, наконец пробудившийся, задул с удвоенной силой. Он рвал тучи и гнал их по небу, залитому закатным огнём. Вскоре за горизонтом канонадой прозвучал первый раскат грома. Двое мужчин стояли и смотрели на зарождающуюся грозу. Небо расчертила первая ветвистая молния, воздух сотрясся от нового раската грома. Ветер всё усиливался, ещё совсем недавно ровная поверхность воды пошла волнами, с каждым порывом становившимися всё более высокими и опасными. Прогулочная лодочка отчаянно плясала на воде, не в силах вернуться к берегу. Вскоре ледяные брызги достигли набережной. Упали первые крупные и тяжёлые капли. Зарождавшаяся весь день буря готова была обрушиться на город и смести его с лица земли, очистить улицы от грязи, стряхнуть обезумевших людей в море. Молнии сверкали всё чаще, гром звучал почти без перерыва, как артиллерийские залпы. И только две фигуры на набережной – двое мужчин, встречавших бурю – казались неподвижными.