Часть 3. Тот, кто жертвует всем – верен.

Стёкла на кухне подрагивали от порывов ветра. За окном всё ещё бушевала гроза, за ночь, казалось, лишь набравшая сил. То и дело доносились глухие, ворчливые раскаты грома. Керосиновая лампа давала тусклый свет, и Виктор поставил на стол подсвечник, хотя Марфа и говорила, что это пустое расточительство. – Уже не важно, – только и ответил он. Тяжёлое, влажное, тёмно-серое небо расчертила молния, превратив кухню в чёрно-белый, плоский, гротескный рисунок. Потом пришёл звук – тяжёлый, объёмный, вжимающий в пол. Марфа мелко перекрестилась и бросила тревожный взгляд на дверь. Виктор проследил за её взглядом и обвил пальцами чашку со свежим чаем. – Ты бы за оладьями следила, – просто сказал он, кивнув на плиту. Марфа ойкнула и кинулась снимать оладьи со сковороды. – Волнуюсь я, Виктор Михайлович. Где это Константин Сергеевич ходит в такую-то страсть Господню! – Марфа ловко выливала тесто на сковороду, покачивая ту, словно она ничего не весила, а ведь отлита была из цельного чугуна. – Дома не ночевал. А ну как случилось чего? – Так не в первый раз, – Виктор пожал плечами. За Константином такое водилось – пара свиданий, короткие встречи у проходной, потом ночёвки не дома. А потом Виктору приходилось запоминать новое имя и новое лицо, в тайне надеясь, что это будет последним. – Вечером на свидание ушёл. – Знаю, что всё не набегается Константин Сергеевич! Неладно так жить, да его дело, я ж не лезу, – насупилась Марфа. Она пыталась вразумить Константина, но ничего у неё не выходило. Тот только смеялся и отмахивался, а потом уходил на встречу с очередной девицей. Виктор просто говорил себе, что Константин любит жизнь, и это – одно из самых ярких её проявлений. Ведь девушек, всех, с кем ночевал, всех, к кому бегал в любую погоду, он всех их действительно любил. – Опасно же сейчас! На улицу-то выйти страшно! Ещё и погода под стать. Так и грохочет с вечера. Точно светопреставление началось, ей Богу! – Не божитесь зря, Марфа Карповна, – с улыбкой покачал головой Виктор. Девушка смутилась, вернулась к оладьям. Закончив с ними, Марфа налила молоко в большой кувшин, выложила варенье и мармелад в розетки. Виктор наблюдал, как она собирает завтрак на кухонном столе, и думал. Марфа была простой девушкой и светлой душой, искренне переживала за них, прикипела к дому. Если дать ей выбор, останется. Выбора ей Виктор давать не захотел. Пусть это и было против правил, он решил сделать себе небольшую поблажку. Время всё спишет. – Марфа Карповна, а не поехать ли вам в деревню к сестре? Она же ждёт ребёнка, насколько я помню, – Виктор улыбнулся. Агапа почти всегда ждала ребёнка или выкармливала очередного. Она была здоровой и сильной женщиной, роды у неё всегда проходили легко, так что она помогала и другим разрешиться от бремени, её считали удачливой и всегда звали. За помощь роженицам и повитухе Агапа часто получала гостинцы, да и муж ей достался работящий, так что семья жила в достатке. – Проведаешь, отдохнёшь от городской жизни. А там, глядишь, и гроза минует. Здесь спокойнее станет. – А вы как же? – опешила Марфа. Такая мысль в её голове даже не зарождалась. – А мы и сами справимся. Не так хорошо, но справимся. Пуще прежнего тебя ждать будем, – продолжил улыбаться Виктор. Из деревни Марфе лучше было не возвращаться, город менялся стремительно и мог просто погубить её. Пока в квартире горят керосиновые лампы и газовые рожки, пока свет дают свечи и плита на угле, в ней можно жить спокойно. Но скоро это изменится. – Поезжайте, Марфа. Давно ведь сестру не видели. – Точно справитесь? – с подозрением спросила Марфа. – Константин сейчас дома редко появляться будет, раз у него новый любовный интерес образовался. А я всегда справлялся, – мягко ответил Виктор, глядя прямо в глаза Марфе. Пусть он и поступал неправильно, сейчас ему так хотелось. – Поезжайте. – И правда, поеду, – решительно поджала губы Марфа, перекидывая полотенце через плечо. Виктор устало и довольно выпрямился на стуле и потянулся за чаем. Марфа была удивительно верной девушкой, она заслуживала шанса на спасение. – До вечера всё намою, наготовлю, чтобы надолго хватило, и вечером отправлюсь. – Не нужно, поезжайте сейчас, – Виктор сильно сжал кружку с чаем во вмиг заледеневших пальцах. – Не нужно убирать, тут и так всегда чисто. И готовить тоже – в крайнем случае, зайдём к Серебрянской или в «Север». Здесь недалеко и кормят вкусно. Марфа остановилась, точно наткнувшись на стену. Несколько секунд она смотрела на Виктора, не говоря ни слова. Потом в её глазах мелькнуло понимание, а потом – сожаление. Казалось, ещё немного, и она решит остаться, но потом девушка вздохнула и попустила плечи, сдалась. – Накрою завтрак и пойду собираться, – бесцветным голосом сказала Марфа. – Вот и хорошо, берегите себя, Марфа Карповна, – улыбнулся Виктор и добавил, когда девушка уже вышла из комнаты. – Будьте счастливы за всех нас. Оладьи вышли на удивление вкусные и пышные, такие Марфе раньше не удавались. Виктор пододвинул к себе блюдо и подумал, что Константину лучше вернуться поскорее. Дверь хлопнула в прихожей, после чего послышалось сдавленное ругательство, стук упавшего сапога, быстрые шаги. Константин вошёл на кухню растрёпанный, с мокрыми волосами и плечами. Зонт у него был, Виктор позаботился об этом ещё вчера утром, но с таким ветром помогал он слабо. Константин кивнул, прошёл к чайнику на плите и налил себе чай. Ради того, чтобы согреться, даже не стал дожидаться, пока Виктор сварит ему кофе. – Оладьи ещё остались, Марфа сегодня расстаралась, – миролюбиво заявил Виктор вместо приветствия. – Ужасная гроза, Виктор, просто ужасная! – Константин, наконец, отдышался и рухнул на стул, подтянул к себе блюдо с оладьями. Рубашка на нём была застёгнута неправильно и явно второпях. – Льёт, ветер просто с ног сбивает. Ещё этот гром. Как будто взрывы под самым ухом. Скорее бы она закончилась! – А мне вот напротив, хочется, чтобы не заканчивалась, – Виктор наклонил голову, пряча грустную, понимающую улыбку. Даже горячая кружка с чаем никак не могла согреть его пальцев. – Нет, обед-то я приготовлю! – в кухню вошла Марфа и решительно направилась к плите. Ничто на этом свете не могло заставить её оставить господ голодными. И никакие траттории и рестораны не в силах были заменить в её глазах домашней еды. Константин удивлённо посмотрел на Виктора, тот едва не рассмеялся, пряча улыбку за плотно сжатыми губами, но в глазах всё равно мелькали искры весёлости. Впервые за последние дни, если не недели ему было хорошо и легко. Марфа ничуть не изменилась, была полна жизни и здорового, полного любви упрямства. Первым делом она заварила кофе для Константина, пробурчав что-то про степенность и выбор, добавила, что не подобает мужчине в его возрасте по девкам бегать. – Полно-те, Марфа, мы ещё и тебя замуж выдадим! – рассмеялся Константин, бросив взгляд на Виктора. Тот кивнул, принимая общую шутку. До них Марфа сменила трёх хозяев, но ни с одним не смогла ужиться, получала за уход дурные рекомендации и совсем отчаялась найти приличную работу. Как она сказала при первой встрече, господа позволяли лишнего, распускались. Первые месяцы она держалась настороженно, но ни Константин, ни Виктор никогда не позволяли себе с ней «распускаться». А тогда, принимая на работу, Константин бодро сказал, что они ещё найдут ей мужа. Не успели. – Да ладно вам, сама как-нибудь, – зарделась Марфа, огромным ножом разделывая мясо. Она решила запечь большой кусок и налепить пельменей. Пельмени она делала быстро, получались они у неё вкусные и ароматные. Виктор и Константин сидели рядом за кухонным столом, наблюдая, как Марфа готовит мясо для запекания, месит тесто, лепит пельмени. Иногда они таскали свежие пряники с блюда и переглядывались, точно дети, хранящие одну тайну на двоих. Иллюзия тепла рассыпалась ледяным конфетти, когда Марфа положила пельмени в морозильный шкаф и вышла с кухни, вытирая на ходу мокрое от слёз лицо фартуком, отчего на её щеках оставались мучные полосы. – Куда это она? – чуть понизив голос, спросил Константин. Обычно он легко мог понять, что расстроило их служанку, но сейчас та словно отгородилась. – Решила навестить сестру в деревне, – Виктор продолжал смотреть в чашку, уже почти пустую. Тепло стремительно утекало из комнаты, словно лишь Марфа могла его удержать. Без неё стало пусто и как-то неправильно. – Так даже лучше, в городе неспокойно. – Ты прав, так безопаснее, – кивнул Константин, досадуя на себя, что сам не подумал уговорить Марфу уехать. Он прекрасно понимал, что сама она решить такое не могла, Виктору определённо пришлось с ней говорить, упрашивать. – Мне стоило самому… – Что сделано, то сделано. Марфа уедет, это и к лучшему, – примирительно улыбнулся Виктор, встал, чтобы сделать себе ещё чаю. – Как на счёт партейки? – С удовольствием! – Константин встал, налил кофе. После бурной ночи, да ещё и по такой погоде ему требовалось подстегнуть мозги. В шахматы Виктор играл просто отлично и никогда не поддавался, а других игр, казалось, не признавал. Таким он был с детства, насколько Константин помнил. Это был последний спокойный день, последние часы мира. Тогда казалось, что они будут длиться вечно. Время словно текло иначе, медленнее. Кофе, а потом и немного ликёра, партия в шахматы и пряники, испечённые заботливыми руками Марфы. Виктор улыбался почти без грусти. Я думал, что всё налаживается. Он знал, но позволил себе помечтать. То утро я не забуду никогда. То утро, когда мы были вместе. Когда нам было светло, хотя снаружи бушевала гроза. Виктор был прав даже в этом – лучше бы она и вовсе не кончалась. Гроза закончилась к полудню, отгремели последние раскаты грома, дождь пролил последние капли частой моросью и утих. Вместо долгожданной прохлады пришла тревожная духота, давящая на грудь и голову. Воздух, вязкий и густой, казался слишком тяжёлым, чтобы им дышать. Тучи и не думали расходиться, ещё ниже нависнув над городом, цепляясь за его шпили и крыши. Константин подумал позвонить на завод и сказаться больным, он и правда не очень хорошо себя чувствовал, хотя умудрился не простыть, но потом понял – всё равно его отсутствия никто не заметит, да и работать завод не будет. Сегодня проходили очередные дебаты и слушанья. Никакая гроза не могла этому помешать. Весь город застыл в немом предчувствии, наверное, ждала вся страна, но здесь это чувствовалось особенно остро. На улицах то скапливались толпы людей, то пропадали даже беспризорники и нищие, и тогда повисала невыносимая, противоестественная тишина. Тучи то и дело озаряли жёлтые зарницы, почти такого же цвета как фонари, которые тоже пришлось зажечь – так темно было в городе. Константин, стоя у окна, думал, что эти зарницы – какое-то отражение этих самых фонарей, и что у него от этих вспышек и этого цвета болит голова. Марфа уехала, спешила, как могла, и успела на поезд. Виктор сам оплатил ей дорогу, ещё дал денег на подарки сестре. Марфа даже не глянула сколько, а Константин заметил – такой суммы девушке хватило бы, чтобы год жить в деревне безбедно. А Марфа год в праздности всё равно бы не выдержала. Со странной тревогой Константин понял, что вряд ли увидит служанку снова. Виктор не просто отправил её развеяться, он дал ей денег на первое время, чтобы остаться. Значит, не верил, что всё утихнет. Первые выстрелы прозвучали примерно через час после того, как утихла гроза. А ещё минут через десять прогремел первый взрыв – неторопливо, раскатисто и басовито. Выстрелы повторились. Они то приближались, то отдалялись, то распадались на разные направления. Взрывы тоже звучали уже в разных частях города. Надевая пальто, Константин думал, что это какая-то глупость, что происходит что-то неправильное, и с этим скоро разберутся. Кто именно разберётся, додумать он уже не успел, торопливо спускаясь по ступеням. Сидеть в квартире и ждать непонятно чего не было никаких сил. Виктор шёл за ним, отставая на полшага. Они вместе вышли на улицу, над крышами ближе к центру поднимались столбы дыма. Из дверей то и дело выходили люди, кто-то просто высовывался из окон, спрашивая, что происходит, кто-то бежал к дыму, надеясь узнать, что взорвалось. На лицах, серых и застывших в свете фонарей, читалась растерянность. Какая-то женщина в цветастом платке на голове подходила к людям и хватала их за руки с просьбой рассказать, что происходит. Она казалась сумасшедшей, но каждый из тех, кто отталкивал её, понимал – он сам на грани этого безумия. Именно потому женщина всех раздражала. Она выплёскивала наружу страх, сжимавший сердца вышедших на улицу людей. Через какое-то время – никто точно не мог сказать, сколько прошло: десять минут, полчаса, час; казалось, они стояли и прислушивались к далёким выстрелам целую вечность – прибежал молодой парень с веснушчатым лицом, в потёртой телогрейке. Он продавал пирожки и пышки с лотка на соседней улице по утрам, а днём помогал в пекарне своему родственнику, привёзшему его из деревни. Парень тяжело дышал, его глаза – и без того навыкате – казалось, готовы были вылезти из орбит окончательно. – Там это! Там «Гордый»! – запыхавшись, выдал он. Десятки жадных взглядов скрестились на пареньке из пекарни. Люди желали знать новости, даже самые страшные, потому что неизвестность пугала их сильнее. – Что «Гордый»? Говори толком! – рявкнул дородный купец, живший на этаж выше Виктора с Константином. С ними он едва ли здоровался, считая Виктора прожигателем жизни, а Константина – простым бездельником. – «Гордый» город обстреливает! По зданию правительства лупит! – выпалил парнишка, лицо его перекосило от страха и гордости за доставленное сообщение. Впервые с тех пор, как он приехал в город, ему очень захотелось обратно к мамке и её корове. – Быть не может! Он же только протест хотел! – запричитала полная женщина, закутанная в шерстяную шаль. – Да брешет! – протянул тощий писарь с пальцами, синими от въевшихся чернил. – Как пить дать, брешет! – Да ты и так пьёшь, не просыхая, – взвизгнула его жена – мрачная и вечно дёрганная женщина с тяжёлым подбородком. – Ша! – весомо бросил купец. Из-за угла дома выбежал дворник Никифор, судя по тому, как тяжело он дышал, оббежать с новостями он успел уже не один двор. Свисток болтался у него на шее так сильно, что грозил оторваться. Никифор остановился рядом с купцом и упёрся руками в колени. Обычной метлы при нём не было, фартук сбился на бок. Купец со значением кивнул и протянул дворнику пятак. – Армия мятеж подняла, в город идёт! – сразу оживился Никифор. Глаза его горели то ли от возбуждения, то ли от напряжения. Ему уже тяжело было так много бегать, но долг требовал известить жильцов. – Переворот грядёт, бают! Народец поднялся! Толпой к Сенату идёт. Никак власть выбирать собрался! Всё, началось! – Да как же это? Батюшки, да как же это? Что творится-то? Как же покушаться можно? На святое! – запричитала женщина в шерстяной шали. Вторил ей надрывный плач сумасшедшей. – Да закройте рты, глупые бабы! – рявкнул купец, гневным, тяжёлым взглядом окидывая жильцов. Никто не посмел возразить ему. – Разберёмся. После этого весомого, раскатистого «разберёмся» он ушёл обратно в свои комнаты. Оставшиеся на улице люди растерянно переглядывались, не зная, что делать дальше. Никифор проворно спрятал пятак за щёку и побежал в следующий двор, пыхтя и отдуваясь. – Нельзя так, – тихо сказал тощий студент, учивший детей купчихи Захарьиной. Жила она в доме напротив и сейчас гостила у сестры, оставив всё на студента и служанку Клаву, крупную, рябую девушку, испуганно прижимавшую к себе двух мальчиков лет десяти-одиннадцати. Оставить их одних она не посмела. – Нельзя так! – А что ж делать? – покачал головой кучер и погладил морду своей лошади. – Определённо, вскоре всё наладится. Быть не может, чтобы единовластие было свергнуто, – интеллигентного вида мужчина в очках в проволочной оправе со значением поправил сюртук. – В истории есть примеры, однако… – Есть примеры, то-то и оно, – вздохнул седовласый профессор, живший прямо под квартирой Константина и Виктора. – Так что будет? – спросила женщина в шали. – Страшно, моя милочка, будет очень страшно. Уезжайте-ка вы подобру-поздорову. Если можете, уезжайте, – профессор покачал головой. Его плечи поникли, губы подрагивали. – Да куда же? – женщина растерянно уставилась не профессора. Да и другие тоже. Людям необходимо было, чтобы кто-то им сказал, что делать. – Подальше, – выдохнул профессор. – Как от чумы бегут, – едва слышно произнёс Виктор. – Дальше, быстрее и дольше. – Думаешь, поможет? – Константин ответил так же тихо, словно боялся, что их услышат, прислушаются. Всё больше в толпе появлялось довольных лиц, кто-то начинал улыбаться, кто-то со злорадством смотрел на понурого профессора. Растерянность постепенно сменялась пониманием, что прошлого уже нет. Что все правила и законы уже не действуют. Что никто не остановит. Даже армия взбунтовалась. По одному, по двое люди начали расходиться. Кто-то возвращался в свои дома, кто-то, оглядываясь, растворялся в тенях домовых арок, кто-то уходил открыто, бросив презрительный взгляд на оставшихся. Несколько мужчин, встав кружком, решали, нужно ли идти на помощь – и кому – или стоит обороняться здесь. Правда, не могли решить, от кого. Сумасшедшая рыдала, стоя на коленях. – Нет ничего страшнее безвременья, – прошептал Виктор, глядя на горящий фонарь. В его жёлтом шаре, как показалось Константину, бесились и прыгали черти, строя страшные, глумливые рожи. – Между «до» и «после», когда всё можно, когда не осталось законов ни людских, ни моральных. – Я должен знать, что происходит, – глухо отозвался Константин. Ему не хотелось уходить, он не хотел бросать Виктора. Но его тянуло туда, где полыхали пожары, где творилось будущее, где в муках рождалась история. Он отчаянно хотел быть её частью. Константин надеялся, что так он поймёт, что происходит. А если поймёт, будет не так страшно. – Я должен быть там, понимаешь? Я должен увидеть всё сам, – Константин смотрел, как поднимаются столбы дыма, слышал взрывы и стрёкот выстрелов вдалеке. Идти туда тоже было страшно, но там что-то происходило, там он мог что-то изменить, что-то сделать. Не ждать в сжигающей нервы неизвестности. – Я не могу так. Чтобы понять, чтобы принять, я должен быть там. Константин повернулся: Виктор стоял рядом, совсем близко, сжимая рукав его пальто. Он ничего не говорил, только смотрел – как всегда, грустно, с пониманием и прощением. И от этого взгляда становилось тошно. Константин не хотел бросать, но понимал – не уйдёт сейчас, не сможет жить дальше. Виктор разжал пальцы, опустил руку и кивнул. Что он хотел тогда сказать мне? Почему не сказал, почему не остановил? Сколько раз я задавал себе эти вопросы и не находил ответ. Должен ли я был остаться тогда? Что бы это изменило? Всё. Это изменило бы всё. Город бурлил, кипел, расцвечиваясь флагами, грохотал гимнами и лозунгами, невнятно бодрой музыкой из громкоговорителей. В каждом дворе собирались люди, во многих вспыхивали драки или митинги, кто-то залезал на возвышения и призывал – не важно, к чему. И люди шли за тем, кто кричал громче и убедительнее. Защищать, свергать, менять или просто грабить. На Котельничей пришлось свернуть – улицу перекрыла баррикада из поломанной мебели, сверху которой лежал чей-то покрытый копотью тюль прямо на гардине. Невыносимо несло гарью, половина фонарей была разбита, но жёлтый свет, казалось, продолжал течь из них, как гной из прорвавшегося гнойника. Где-то кричала женщина, её крик – отчаянный, протяжный – отражался от стен, путался во дворах-колодцах и заглушался звуками выстрелов, взрывов и радостного пения. Константин шёл знакомым маршрутом, ноги сами несли, в голове было пусто и тихо. В парке играл оркестр. Мужчины в смокингах расселись на центральной площадке и играли что-то бодрое, не жалея труб и смычков. На всех лицах – бледных, покрытых копотью – отчаянная, безумная решимость. По центру главной аллеи валялась пустая коляска с широкой зелёной лентой по краю, одно из колёсиков всё ещё крутилось. Из боковой аллеи вышла толпа в рабочих комбинезонах. Константин предпочёл свернуть в сторону. Вышел из парка он через один из боковых входов. Здание филармонии напротив через дорогу горело, люди в облитых водой тулупах вытаскивали наружу какие-то вещи, мебель. Сложно было сказать, пытаются ли они спасти хоть что-то или просто грабят. Константин обошёл пожар стороной и едва не наткнулся на военный патруль, обыскивающий всех без разбора. Какую-то плачущую женщину двое солдат увели с собой. Мужчина, вероятно, её муж, попытался протестовать, но его начали избивать, повалив на землю. Константин понимал, что с ним поступят так же, если он вмешается. Откуда-то выскочил автомобиль, увешенный красными и оранжевыми флагами, врезался в солдат, раскидав их, точно кегли. Константин успел заметить, что мужчина, жену которого увели, с трудом поднялся на ноги, плюнул на размазанных по дороге солдат и поковылял туда, куда ушли первые двое. От жара лопались стёкла подожженных магазинов. Чем ближе к центру города пробирался Константин, тем серьёзнее были погромы, тем опаснее было идти. В жёлтом свете фонарей лица горожан превратились в морды зверей и восковые маски мертвецов, из перекошенных ртов рвались лозунги, сжатые кулаки поднимались и опускались. – Константин Сергеевич! – Константин обернулся на крик. К нему спешили Савелий, Прохор и ещё двое рабочих с его завода. – Юмашев! Так и знали, что ты за нас! Так и знали, что здесь будешь! Глаза рабочих возбуждённо блестели, но Константину они казались безумными. Рабочие улыбались во весь рот, хлопали друг друга по плечам, всем видом показывая, как рады тому, что происходит. И всё это посреди разверзшегося ада, стрельбы, горящих домов и кричащих женщин. За спиной Савелия Константин увидел девочку лет трёх в оборчатом платье и с лентой в волосах. Она сидела рядом с лежащей лицом вниз женщиной, та не шевелилась, несмотря на то, что девочка тормошила её и плакала. Мёртвая женщина прижимала что-то к животу, в последний миг закрыв телом. Савелий стоял к ней спиной, довольно улыбаясь. – Вы просто обязаны пойти с нами! – уверенно сказал Прохор. – Мы-то вас знаем, знаем, что вы за нас, из наших, значит. А тут всякого народца хватает. Мало ли что! Константин не стал спорить, Прохор был прав. Рабочие приняли его с воодушевлением, вскоре к ним присоединилось ещё трое с завода. Чем дальше они шли, тем больше людей собиралось. Вся эта галдящая, смеющаяся толпа вывалилась на площадь, огороженную доходными домами. В центре, на постаменте конной статуи стоял человек. Просто, но чисто одетый, с открытым лицом и широкой улыбкой, он раскинул руки, словно хотел обнять собравшуюся перед ним толпу. Рабочие протолкались ближе к статуе, таща за собой Константина. Вблизи оратор выглядел совсем иначе. Бледное до желтизны лицо казалось маской – гротескной и насквозь фальшивой, глаза – жёлтые, со змеиными зрачками – смотрели жадно и голодно. Улыбка походила на безумный оскал. Какая-то женщина восхищённо ахнула, когда оратор кивнул ей – и ещё десятку человек разом. Константин растерянно огляделся. Казалось, никто не замечал того, что видел он в этом человеке. – Власть изменилась! Всё старое свергнуто и пало в прах, друзья мои! – вещал оратор, скалясь толпе. – Теперь энергии будет много, она будет дешёвой и доступной абсолютно всем! А это заводы, фабрики, электричество! Мы будет производить больше и больше, чтобы не просто удовлетворить потребности, а дать всё, чего только можно желать. А потом и то, о чём вы сейчас даже не мечтаете! Впереди только счастливое будущее и вы все до него уже дожили! Оратор обвёл собравшихся людей руками, потом коротким жестом притянул к себе, люди невольно шагнули вперёд, теснясь ещё больше. Константина кто-то толкнул в бок, заставив обернуться. Один из рабочих заворожено пялился на оратора и не замечал ничего вокруг. Его глаза остекленели, рот чуть приоткрылся. В застывшем лице мужчины Константин увидел смерть. – Нас всех ждёт счастье и процветание, это совершенно неизбежно! – продолжать вещать оратор, всё больше распаляясь. – Но есть те, немногие, несчастные люди, которые не видят этого, цепляются за старое, хотят вернуть, как было – тяжёлый труд, голод, нищету, войну. Они не верят, не понимают новую энергию. Мы должны их переубедить или остановить, пока они не разрушили тот прекрасный мир, который ждёт всех нас. Берите, друзья мои, берите! Толпа рассыпалась, по краям площади возникли откуда-то телеги, с них начали что-то раздавать. Прохор подхватил Константина под локоть и потащил за собой к одной из телег. И только там они поняли, что помощники оратора выдавали людям оружие – кому что попадалось. Были и пистолеты, и топоры, даже сабли. Прохору достался пистолет – вполне неплохой, хотя и потёртый – его он отдал Константину, а себе взял топор, так ему, как он сказал, было привычнее. – Для дела, вестимо, – серьёзно сказал Прохор, сжимая топорище. Константин не стал спорить, всё происходящее казалось ему абсурдной фантасмагорией, коллективным безумием. Людское море накатывало, потом отходило обратно, вытягивалось сигарой с оратором во главе. Он опять что-то кричал про будущее, про то, что они должны защищать его любой ценой. – Куда идём-то? – спросил рябой кучер, прижимая к груди винтовку. Он слабо представлял, как ей пользоваться, но держал трепетно, точно самую большую драгоценность. – К зданию правительства! Они там наше будущее похерить хотят! – рявкнул молодой, крупный парень с закатанными до локтей рукавами суконной рубахи. Константин проверил пистолет – в магазине были все патроны, курок взводился легко, даже как-то приятно, рукоять удобно лежала в руке. Потом убрал его в карман. Вокруг люди возбуждённо кричали, рассматривали своё оружие, примеривались. Какая-то женщина успела порезать руку саблей, но едва ли это заметила. Константин никак не мог понять, что происходит, и как он оказался втянут во всё это. В голове мелькнуло «зачем ты ушёл?», но гомон толпы заглушал все мысли, даже сердце начинало биться в такт с общим ритмом. Идти вперёд в общей массе было легко. В голове стало пусто, и в этой пустоте отбивался ритм – правой, левой. И снова по кругу. Правой, левой. Кто-то затянул песню – слов было не разобрать в гуле – кто-то подхватил. Константин шёл вперёд, не имея возможности даже толком оглядеться. По мелькавшим домам он понимал, что идут они к зданию правительства. Толпа становилась всё больше, подпитываемая людскими ручейками с других улиц и из дворов. Песни быстро сменились криками и лозунгами. Константин тоже что-то кричал – просто не мог не кричать – но сам не понимал, что. Казалось, они идут уже целую вечность. Мир сжался до спин и плеч тех, кто был рядом. Мысли – до ритмичного «правой, левой» и лозунгов, звучавших снова и снова. Ни о чём другом думать просто не получалось – гул голосов выбивал из головы всё остальное. Константин едва мог вспомнить себя, не понимал, зачем вообще пошёл к центру города. В его голове звучали лозунги и крики, а он не знал даже, чьи это крики. Из репродукторов громыхала музыка – какой-то незнакомый марш. И под него так легко шагалось «правой, левой». Над толпой колыхались флаги, в духоте едва получалось вдохнуть воздух, пропитанный запахом пота, крови и гуталина. В голове пронеслась мысль: «откуда кровь?», но её забили упрямый ритм шагов и бесконечный марш. Фонари горели по всему городу, хотя был день. Тяжёлые тучи ворочались, цепляясь за шпили, то и дело по ним проскальзывали огненные змеи молний, но гром Константин не слышал – крики заглушали всё остальное. В свете фонарей лица людей казались восковыми масками и звериными мордами. Перекошенные рты, выпученные глаза делали их похожими на монстров из страшных сказок или чертей, как их обычно малюют на стенах деревенских церквей. Кто-то толкнул Константина в спину, от резкой боли он словно очнулся, леденея от страха коснулся собственного лица. На ощупь оно совсем не походило на звериную морду, но кожа была холодной. Никто вокруг не заметил его странного движения и растерянного взгляда. Все шли вперёд, глядя прямо перед собой. Константину тоже оставалось только идти, стараясь не попадать в шаг, чтобы снова не поддаться общему ритму. Далеко впереди на цоколе фонарного столба стоял один из ораторов. Он что-то кричал и размахивал левой рукой, правой он крепко держался, чтобы не упасть в бушующее человеческое море. Константин взглянул на него только мельком и быстро отвернулся. Человеческие черты на лице оратора расплылись, глаза – огненно-жёлтые и со змеиными зрачками – казались огромными и выпученными, рот растягивался, как резина. Физиономия могла показаться отталкивающей, но у Константина она вызывала настоящий ужас. Толпа остановилась так резко, что люди начали натыкаться друг на друга, где-то слева образовалась настоящая свалка, кто-то закричал от боли. Шёпотки прошли рябью, головы поворачивались, передавая новости – солдаты преградили им путь. То ли кадеты, то ли части, оставшиеся верными присяге. Люди вокруг произносили эти слова и морщились, сплёвывая под ноги. Как будто верность хоть чему-то казалась им постыдной. Константин почувствовал, что у него внутри заворочались ледяные змеи. За всё это время он ни разу не вспомнил про Петра. Мальчик был один, так далеко, и кто знает, что происходило в его части. Константин попытался продвинуться поближе к переднему краю. Какой-то мужик в красной рубахе в горох попытался отпихнуть его обратно, но Прохор, вынырнувший из толпы, оттеснил его, щербато улыбнувшись Константину. Рабочие с завода, видимо, решили опекать инженера, пусть непутёвого, зато полезного и своего. – Договариваться пошли, – прошипела женщина в тёплом тулупе слева от Константина. Кто пошёл, уточнять было не нужно. – Скоро дальше пойдём-то. Уже скоро. – Да замолкните, – рявкнул парень в матросской тельняшке. Он сосредоточенно прислушивался, пытаясь понять, о чём говорят. Благо обе стороны и не думали понижать голос. – Мы не можем вас пропустить! У нас приказ! – кто-то, вероятно, офицер едва не кричал. Константин подумал, что это затем, чтобы голос не дрожал от страха. Он протолкался вперёд, надеясь рассмотреть всё получше. В конце концов, за этим он пошёл в город – понять, что происходит. Толпа стояла плотно, но вдруг как-то раздалась в стороны, кто-то протолкнул его вперёд, и Константин оказался почти у самого края. Всего два человека впереди, но через их головы он отлично видел тонкую линию солдат – угрюмых, злых и обречённых, совсем молодых – и юного лейтенанта с едва пробившимися усиками. Прямо перед ним стояло пятеро ораторов. Константин прекрасно видел их ухмыляющиеся рожи и горящие жёлтым огнём глаза, жадно разглядывающие лейтенанта, точно стая голодных псов. Нет, одёрнул себя Константин, так смотрели, наверное, граждане Рима на гладиаторов на арене или даже на первых христиан, брошенных львам. Так смотрели на казнимых преступников. Так смотрели на работорговческих рынках и когда покупали крепостных. С такими взглядами толпой забивают одного. – Мы все дали присягу! И мы не можем её нарушить! Расходитесь! – голос молодого лейтенанта дрогнул в конце, сорвался в просительные ноты. Но офицер не отступил, хотя даже отсюда Константин видел, как ему страшно. – То, что вы делаете – против законов людских и вышних. Побойтесь Бога! Идите домой! Константин спиной чувствовал закипающую злость толпы. Мальчишка ошибся, пытаясь пристыдить людей. Люди не любят чувствовать себя неправыми. За такое они могут и отомстить, особенно теперь, когда их так много. И не важно было, что молодой лейтенант прав. Его это не спасёт. Константин зажмурился, в голове точно поселился гудящий пчелиный рой. От осознания чудовищной неправильности всего происходящего его начало мутить. Константин знал, что сейчас произойдёт, знал, что скажут ораторы. И это было неправильно. Против всех мыслимых законов. А ведь ещё совсем недавно он согласно шёл вместе с толпой. Ещё совсем недавно ни о чём не думал, кроме ритма «правой, левой». И вот сейчас, в эту самую минуту ритм менялся на «бей, дави». Константин развернулся и начал проталкиваться вбок, к замеченному через головы переулку. Там пока не было ни баррикад, ни толп людей. Кто-то окрикнул его в спину, но он и не думал останавливаться. Человеческая масса вокруг давила, становилось невозможно вдохнуть. Он спешил, не желая слышать те слова, которых так боялся. Не желая видеть того, что неизбежно должно было произойти. Ощущение причастности липло к лицу и рукам, забивало густой патокой горло. Наконец, спасительная темнота переулка скрыла от него всё, что происходило за спиной. Вместо запаха пота и дешёвой водки – нечистоты и конский навоз. Вместо жара стискивающий со всех сторон тел – промозглый холод пустого пространства. Константин зажал уши и согнулся, его снова мутило. И всё равно он слышал призывы одного из ораторов, рёв толпы, несколько выстрелов – всё, что успели. Люди орали так громко, что милосердно заглушили крики молодых солдат и их совсем ещё юного лейтенанта. Константин выпрямился, так и не избавившись от ворочающегося в животе страха. – Это неправильно. Всё не должно быть так, – он задыхался. Никто не отвечал ему, здесь никого и не было. – Не так, только не так. Позже он не мог сказать, сколько простоял в грязном пустом переулке, ждал, пока затихнут крики и топот ног. Обратно Константин уже не вернулся, не хотел видеть того, что там произошло. Не хотел думать, что сам мог стать частью всего этого – на любой из сторон. Из переулка он вышел с другой стороны. Слева виднелась баррикада, собранная из сломанной мебели и большого изломанного фортепьяно. Слева впереди что-то горело – кажется, чья-то прогулочная коляска. На стене здания напротив кто-то размазал красную краску. Сбоку от баррикады, усевшись прямо на землю и обхватив себя руками за плечи, истошно рыдала молодая женщина в порванной и перепачканной грязью кофте. – Лика, – выдохнул Константин. Его измученный мозг смог найти причину, по которой он оказался здесь. Ему необходимо было найти Лику и привести её в безопасное место. Константин упорно гнал от себя мысль, что такого места во всём городе сейчас просто нет. До дома Лики было не так далеко, адрес он помнил хорошо. Конечно, девушка могла быть где угодно – даже в такой же толпе выкрикивать лозунги. Константин старался не задумываться, запрещал себе представлять её с жёлтым флагом или растерзанной в какой-нибудь подворотне. Понимал, что такого просто не выдержит. Константин пошёл к центру города в поисках понимания, но нашёл только кошмар. Виктор хотел удержать его потому, что знал – определённо точно знал – что он там увидит. Но не удержал потому, что объяснить всего этого не смог бы. Константин ему бы просто не поверил. Потому что такого просто не могло быть. Рядом с набережной горели склады, чёрный жирный дым поднимался до самых туч и растворялся в них. Константин свернул на Литейную и остановился. Дорогу перекрывала ещё одна баррикада, но она пылала, разбрасывая искры, обваливаясь сама в себя и отбрасывая жуткие пляшущие тени на стены домов. Какой-то мужчина в порванной телогрейке ломился в ближайшую дверь и истошно вопил. Константин поспешил убраться оттуда. Город превратился в жуткий лабиринт, где в ядовитом жёлтом свете фонарей бродили отравленные безумием минотавры, а нить давно порвалась и была втоптана в грязь кирзовыми сапогами. Через две улицы грабили магазин шляпок, захлёбываясь кричала молоденькая продавщица, потом прозвучал выстрел и её крик оборвался. Константин мог бы успеть, но выстрел успел раньше. В полицейском участке заперлись трое купцов с жёнами и полицейские. Они отстреливались, но толпа накатывала волнами, не оглядываясь на убитых. – Ничё! Скоро у них патроны выйдут! Ща дождётесь, душегубы! – орал рябой парень, взгромоздившийся на цоколь фонарного столба. Вперёд на штурм он не рвался, но подзуживал толпу без устали. – Ужо мы-то покажем, чья теперь власть! А наша она таперича! Наша! Гул одобрительных криков, перемешанный с хрустом выстрелов и надсадным женским плачем, бил по ушам, резонировал в грудной клетке. И где-то внутри спокойный и немного ворчливый голос Виктора говорил снова и снова: «Ничего хорошего». Константин с отвращением вспомнил, как уговаривал его пойти на одну из встреч, как был уверен, что за новой энергией будущее. Орущая толпа топтала не только других людей, но и его веру. Шёл Константин, как во сне, в одном из тех кошмаров, от которых никак не получается проснуться. Вокруг бесновались чудовища, город превратился в филиал чистилища. Если не хуже. Константин старался не думать, он заставлял себя идти вперёд, вспоминая только дорогу до её дома. И дело было даже не в Лике, ему нужна была цель, хотя какая-то причина для движения. Константина тошнило от той реальности, которую он видел вокруг себя. «Всё должно было быть не так». Им обещали прогресс, им обещали достаток. Неужели для того, чтобы жить счастливо, нужно было сначала превратиться в зверьё? – Вот и полезла вся суть людская, – тонкий, надтреснутый голос заставил Константина вздрогнуть и остановиться. Рядом с перевёрнутым автомобилем, дверцы которого были заляпаны кровью, сидел нищий юродивый и расчёсывал рассечённую чуть не до кости ногу. Боли он, казалось, не чувствовал вообще. – Сейчас всё можно стало. Вишь, какие тучи да дыму сколько? Не видит Боженька, что деется на земле нашей грешной-то. Вот и стало всё можно. А человек – он же зверь, только ряженый. Смотрят на него жёлтые глазищи, вот он и верит им. – Думаешь, это и есть люди? – Константин остановился рядом с юродивым. Тот казался ему самым здравомыслящим человеком во всём городе. Хотя раньше он старался держаться подальше от сумасшедших, пусть и безобидных. Это Виктор с ними всегда находил общий язык. Константин считал себя слишком разумным и рациональным человеком. – Вот такие люди? – Поймут, оглянутся, раскаются! Выть будут, да поздно! Поздно! Крови много будет! Очень много. Купаться в ней да искупать будут, – юродивый раскачивался из стороны в сторону. – Жёлтые зенки не дадут остановиться. Жёлтые зенки за всеми смотрят. Откуда свет-то их, а? Не божеский свет-то. Ты знаешь! Ты ведь знаешь всё! Ангелок-то наш родненький всё тебе рассказал, да? Чего молчишь? Может, денюжку дашь юродивому на краюшку хлебушка? – Держи, – Константин протянул юродивому горсть монет, которую выгреб из кармана. Не глядя и не считая. У него было столько вопросов, но привычка к рациональности, к разумности не давала довериться суждениями сумасшедшего. А он как будто знал больше, чем все остальные. Юродивый остался позади, он смеялся и гнусавил какую-то песенку, слов разобрать не получалось, к тому же он ужасно фальшивил. И всё-таки разговор заставил Константина встряхнуться, вывел из ступора. Мозг заработал, вытраивая план действий. Сейчас главное было отыскать Лику, почему-то это казалось правильным и очень нужным. Словно это могло всё исправить. Завернув за очередной разгромленный магазин, Константин сжал кулаки. Он боялся, что дом Лики объят пожаром, как и многие другие, что рядом собралась толпа, вытаскивающая жильцов для расправы. Такое он тоже видел. И даже узнавал лица людей – и тех, кого вытаскивали, и тех, кто вытаскивал – кого-то просто видел раньше в трамваях или парках, на выставках и в музеях, с кем-то работал или общался. Но дом Лики не пострадал. Он стоял угрюмой серой громадиной, точно утёс посреди штормового моря. Константин быстро поднялся на нужный этаж, забарабанил в дверь. Потом понял, что так только испугает девушку и начал звать её по имени. Звал долго – минут десять – но дверь, наконец, открылась. Лика выглядела больной. Лицо её посерело, под глазами залегли чернильные тени. Белые до синевы губы подрагивали. – Всё кончено. Всё должно было быть не так, – прошептала девушка, делая два шага назад вглубь квартиры. – Мы ошиблись, мы все ошиблись. Зачем? Зачем мы пустили их к себе: в города, в голову? Зачем? Лика закрыла лицо руками и разрыдалась отчаянно, безнадёжно, раскачиваясь из стороны в сторону. Константин и представить себе не мог, что она может быть такой. Всегда жизнерадостная, всегда полная сил и любви, сейчас она казалась сломанной, сгоревшей. – Всё ещё наладится, Лика, – Константин шагнул вслед за девушкой, захлопнул дверь за спиной. – Вот увидишь, всё ещё наладится. В голову лезли мысли, за которые ему потом было ужасно стыдно. Он словно снова шагал в толпе «правой, левой», и всё было можно, и ни за что потом не спросится. Вот и сейчас в квартире они были одни. И никто не придёт на крик – сейчас кричал весь город. Константин поднял руки, чтобы обнять Лику. – Всё катится в Ад! Ты не видишь? Мы все уже в Аду! Ничего не будет! Ничего! – Лика опустила руки и уставилась в лицо Константина, впервые посмотрела на него в упор. В её глазах плескалось безумие – чистое, безпримесное, затягивающее как трясина. – Мы ошиблись! О, как же мы ошиблись! А я верила! Верила им! – Лика, прошу тебя! – Константин поймал девушку за плечи, прижал к себе. Лика сопротивлялась, пыталась освободиться, но вскоре затихла. Её худая спина содрогалась от рыданий, она никак не могла успокоиться. – Тише, милая моя, тише. Сейчас мы соберём вещи и пойдём в безопасное место. Там тебе будет хорошо. Поверь мне, всё обязательно будет хорошо. Усадив рыдающую Лику в кресло, Константин прошёлся по квартире, сгребая в потрёпанный саквояж, который нашёл на антресолях, то, что, как ему казалось, могло потребоваться девушке на несколько дней. Он оставил дверцы и ящики открытыми, бросил на кровать то, что посчитал ненужным. Сейчас было не до аккуратности. Что-то гнало Константина вперёд, точно он был уверен – если задержится, они оба погибнут. Эта мысль вспыхнула в мозгу и никак не желала потухать, распаляя и без того бьющийся в затылке страх. Тащить Лику пришлось едва ли не силой. Девушка нехотя переставляла ноги, разве что уже не плакала, только тоненько всхлипывала и почти не вырывалась. Константин вёл её самым коротким путём, тем же самым, которым сам возвращался утром после проведённой с ней ночи. Трижды ему приходилось утаскивать девушку в подворотню или двор-колодец, лишь бы не встретиться с толпой одуревших от вседозволенности горожан. У самого парка им предстояло пересечь трамвайные пути. Широкую улицу перекрывала кое-как сооружённая баррикада, в неё были воткнуты флаги – вперемежку старые и новые. Наверху среди наваленных стульев из ближайшей кофейни лежало чьё-то тело. Константин решил не проверять, жив ли этот человек. Прямо на путях лежал на боку трамвай с семёркой над разбитым лобовым стеклом. В салоне горели кресла, краска на боках трамвая слезала хлопьями. – Не смотри туда, – Константин и сам не знал, почему Лике нельзя смотреть на остов горящего трамвая. В груди налился болью острый комок, точно на путях лежал труп его знакомого, растерзанный и брошенный. В парке раздавались крики и выстрелы, Константин повёл Лику в обход. За два квартала до дома их остановили. Трое мужчин в матросских тельняшках и, видимо, их начальник, щуплый и в мятом картузе. – А кто это вы такие будете? – щуплый подозрительно прищурился. Пялился он больше на Лику, чем на Константина. Девушка замерла, не шевелясь. На матросов она даже не смотрела. – Инженер, работаю на заводе, – хмуро ответил Константин. Он поставил туго набитый саквояж на мостовую и достал удостоверение и пропуск. – Проектирую, сежу за испытаниями. Завод у нас недавно обновили. Всё оборудование на новой энергии работает. Это сработало, как он и надеялся. Щуплый мужчина вернул удостоверение и пропуск, кивнул своим спутникам. Хоть и не все признавали инженеров рабочей специальностью, то, что он работал с электричеством, их удовлетворило. – А девушка? – недобро оскалился один из матросов. – Моя невеста. Работает в типографии. Тоже обновлённой и современной, – зло оскалился Константин, заводя Лику себе за спину. В свете фонарей лица матросов походили на звериные морды. С клыков капала слюна, маленькие глазки жадно блестели. – Это хорошо. Печать, просвещение – это хорошо, – примирительно произнёс щуплый. Говорил он странно нараспев, кивая на каждом слоге. Константин прищурился и посмотрел на него. За обычным непримечательным лицом скрывалась жуткая вытянутая харя, белесая, покрытая струпьями. С огненно-жёлтыми глазами, смотрящими прямо на него. – Пойдёмте, мальчики. Видите же, здесь сознательный человек, современный и без предрассудков. Жениться идёт. Матросы сально рассмеялись и пошли прочь за своим щуплым начальником в мятом картузе. Константин медленно выдохнул, подхватил саквояж и сжал руку Лики. До самого дома они дошли без происшествий. Во дворе никого не было, даже плачущей женщины. Константин поднялся на третий этаж и открыл дверь ключом. Саквояж он бросил в прихожей, Лика уже почти висела на нём и тонко всхлипывала. – Виктор! – Константин почувствовал, как внутренности сжались от страха. Он попытался убедить себя, что квартира была заперта, что ему незачем было уходить, но страх всё равно ширился внутри, грозясь разорвать его на части. – Виктор! – Не кричи, – Виктор стоял в дверях кухни с чашкой чая в руках. – Я только что заварил кофе. Проходи. – Ты был прав, – опустошённо произнёс Константин, усаживая девушку на стул. Виктор протянул ему чашку с кофе и внимательно посмотрел на Лику. – То, что происходит в городе… Я должен понять, но оставить там её… – Это ничего уже не изменит, – устало произнёс Виктор, наливая в чашку крепкий чай. Когда он коснулся плеча Лики, та вздрогнула и подняла голову, посмотрела на Виктора полностью осмысленным и немного удивлённым взглядом, точно не могла понять, как вообще здесь оказалась. – Если ты пойдёшь туда, это ничего не изменит. Остановить это уже невозможно. – Знаю, Виктор, знаю, – Константин подумал, что на кухне очень жарко, но ему всё равно было холодно. – Я даже представить себе не мог, когда уходил… А теперь знаю. И хочу понять. Даже если это ничего не изменит. – Это изменит тебя, – сочувственно произнёс Виктор. В его взгляде были понимание и сожаление. Константин невольно подумал, что это должно было его разозлить. Иногда Виктор так на него смотрел – как будто понимал всё на свете, знал, чем кончится очередная авантюра Константина, и заранее сожалел о последствиях. В детстве это выводило его из себя. Но сейчас он ничего не чувствовал, кроме гулкой пустоты, которую просто необходимо было чем-то заполнить. – Да, думаю, да. Но мне нужно знать, всё ещё нужно. Необходимо, – Константин вздохнул. То, что он увидел, стало для него слишком большим ударом. Ему пришлось искать причины, чтобы сбежать из этого кошмара. Вот только от кошмара было не уйти. Единственным способом сделать его не таким страшным было понимание. – Знаю, – обречённо выдохнул Виктор. Пару минут он молчал, глядя на стол прямо перед собой. Лика за это время успела выпить почти полную чашку чая. На её щёки вернулся румянец, на Константина она смотрела скорее с любопытством, чем с прежним отчаяньем. – Не оставайся на улице затемно и держись подальше от здания правительства. От тех мест, где будет больше всего людей. – Обещаю, – Константин сжал кулаки. Ему было тошно от самого себя, от своей потребности всегда и во всём разбираться до конца. Ему не спалось, если чертёж не сходился, а сейчас тот просто разваливался на куски. – Лучше не выходи из дома, слышишь, Виктор. Оставайся здесь. – Знаю. Я там уже ничего не могу сделать. Не сейчас, – Виктор покачал головой. На Константина он не смотрел. – Время ещё не пришло. Я останусь дома и дождусь тебя. – Постараюсь вернуться, как только во всём разберусь, – Константин коротко выдохнул, собираясь с мыслями. Этот кофе, эта кухня всегда будут ждать его здесь. Если здесь будет и Виктор – он знал это – в мире не будет ничего невозможного или слишком ужасного. – Скоро всё успокоится. Я уверен в этом. Скоро люди устанут. Виктор отодвинул кружку и поднялся. Он обхватил себя руками за плечи, точно ему было холодно, и покачал головой. В этом жесте сквозила такая безнадёжность, что Константину стало страшно. – Я дождусь тебя, – Виктор поднял голову и посмотрел Константину в глаза. Его взгляд, как и всегда, был почти невыносимым. Небесно-голубые и такие светлые глаза смотрел в самую душу. – Не ходи к центральной тюрьме. Боюсь, дежурный не сможет удержаться. – О чём ты? – Константин едва смог выдохнуть этот вопрос. Взгляд Виктора всегда его завораживал. В такие мгновения ему казалось, что его сосед по квартире гораздо больше, чем просто человек. – Не ходи туда, – упрямо повторил Виктор и отвёл взгляд. – И возвращайся до заката. Не оставайся в городе ночью. Сегодня нельзя. – Хорошо, – Константин протянул руку, чтобы хлопнуть Виктора по плечу, поддержать, но потом понял, насколько неуместным будет этот жест. – Я вернусь очень скоро, обещаю. Виктор закрыл за ним дверь, как делал до этого множество раз. Вот только Константин отправлялся не на завод и не на прогулку в парк. Город пылал и корчился в родовых муках. Он менялся, как меняется стальная болванка, которую плавят, заливают в форму и остужают. И Константину было необходимо знать, что именно рождается на улицах города, во что отливают его душу. Ему казалось, что он и сам к этому причастен. Золотые глаза ораторов, которых он слушал с таким воодушевлением все последние месяцы, смотрели на него из фонарей, звали и гнали в промозглую сырость улиц. К правде, которая изменит его навсегда. Вторая чашка чая была очень сладкой и крепкой. Лика буквально заставляла себя глотать горьковатый напиток. После него становилось легче, а ей очень нужно было, чтобы стало хоть немного легче. Константин ушёл, она с трудом могла вспомнить, как он нашёл её в её же квартире, как вёл через весь город. После первой чашки чая в голове прояснилось, вторая помогла согреться. Девушка подняла голову и посмотрела на стоявшего перед ней человека. Вроде бы самый обычный, из этих вечных мечтателей, про которых говорят «не от мира сего». Ей нравились такие парни – поэты, музыканты и просто наивные ребята – хотя Лика слишком хорошо знала, как легко они ломаются, сталкиваясь с реальностью. И какие мелкие осколки после себя оставляют. – Вас зовут Виктор? – кажется, так его назвал Константин. – Почему он привёл меня именно сюда? Голова болела, уже немного слабее, чем недавно, но всё равно очень сильно. Хотелось разрыдаться, но вовсе не из-за головы. Лика смутно помнила, что Константин говорил что-то про безопасное место. – Виктор, – мужчина кивнул. – Это его дом. – Вы живёте у него дома? – Лика вскинулась, нахмурилась, от чего боль стрельнула в висках, заставив её поморщиться. – Это он живёт у меня. Эта квартира – моя. Мы знакомы с детства, и я решил, что вдвоём нам будет интереснее и проще. Не хотелось жить одному, – Виктор пожал плечами. Ему это казалось очевидным, а может, он просто привык. – Так вы друзья? – Лика снова сделала большой глоток невыносимо сладкого чая с мёдом. – Можно и так сказать, – Виктор налил себе ещё чай. Он так и не сел, словно ждал, что Константин сразу же вернётся. Виктор никогда не задумывался, что за отношения связывают его с Константином. Ему это казалось таким неважным и второстепенным, что и говорить не стоило. Они жили в одной квартире, знали друг друга едва ли не с рождения, привыкли заботиться друг о другие, потому что никого другого у них просто не было. Он бы назвал это семьёй, но ведь по крови они были разными. И не только по крови, но об этом Виктор старался сейчас не вспоминать. – Неужели, всё действительно могло так обернуться? – Лика не выдержала. Слова рвались из неё наружу. Слёзы потекли по щекам. – Это же чистое безумие! Это неправильно! Так не должно было случиться! Как же люди могли?.. Всё же было так хорошо! Должно было стать просто отлично! – Так задумывалось с самого начала, – вздохнул Виктор. – Именно так и планировалось. Лика встала, отодвинув чашку, зябко обхватила себя руками за плечи. Ей казалось, что весь город обрушился на неё. Слёзы текли, не переставая, она их даже не замечала. Под внимательным и грустным взглядом Виктора она чувствовала себя такой одинокой и потерянной, но живой. Гораздо более живой, чем в своей квартире. – Константин вернётся? – Лика резким, стремительным движением подошла к окну. Оставаться на месте казалось ей невыносимым. По телу пробежала нервная дрожь, она резко обернулась к Виктору. – Он вернётся? – Вернётся, – Виктор постарался улыбнуться, получилось неуверенно и фальшиво. – Но будет слишком поздно. – Нас убьют? – вдруг севшим голосом спросила Лика. Ей почему-то это даже не казалось таким ужасным. Смерть вообще перестала иметь значение в этом сломанном, вывернутом мире. – Нет, не убьют. Не сейчас, не здесь и не так. Не сразу. Далеко не сразу, – тихо ответил Виктор, глядя Лике в глаза. Тонкая и дрожащая, она стояла, крепко обхватив себя руками за плечи. Ещё такая живая и настоящая, но уже почти прозрачная в бликах от пожаров за окном. – Он просто придёт слишком поздно. Вот и всё. – Виктор, – Лика опустила руки, вытянула их вдоль тела и шагнула к столу, рядом с которым стоял Виктор. Взгляд её стал отрешённым и решительным одновременно. Словно она принимала внутри себя какое-то важное решение. – Я так хочу жить! Девушка шагнула вперёд, точно бросалась в пропасть. Всем естеством она чувствовала, что только этот человек может совершить невозможное. Если он вообще был человеком. У людей не бывает таких глаз. Не бывает таких взглядов. Лика ушла из квартиры почти сразу. Не стала меня дожидаться. Её нашли только две недели спустя, когда город стал успокаиваться. Живой. Вот только рассудок Лики повредился. Она только плакала, кричала, никак не могла успокоиться и никого не узнавала. Мне сообщили через неделю, когда она была уже в клинике для душевнобольных. Тогда клиника была переполнена, но мне удалось выбить ей отдельную палату. Скольких трудов мне это тогда стоило! Там же я узнал, что Лика беременна. Она умерла позже, через год после того, как родила сына. Просто отказалась есть, заставить её не смогли, капельницы она вырывала. Так и не пришла в себя. Так ни разу больше и не назвала меня по имени. Я не знаю, что она увидела в городе, что с ней произошло. И думать не хочу. Лику это уже не вернёт. Где она провела эти две недели до того, как её нашли, я тоже не знаю. Она была грязной, голодной, но вроде бы целой. Так мне сказали. Я не знаю, чей это ребёнок. Может быть, мой, может быть, кого-то другого. Ведь где-то она провела эти две недели. А может – мне странно об этом думать, но и не думать я не могу – это ребёнок Виктора. Она ушла от него, из безопасной квартиры. И я не знаю, почему. Ребёнка я забрал себе. Это было несложно, в городе осталось много сирот. Им проще было отдать его мне, чем думать, куда пристроить. Миша был слабым, в детстве часто болел. Он знает, что приёмный. То, что он может быть моим сыном, я так и не решился ему сказать. А иногда Миша смотрит на меня грустным, всё понимающим взглядом, и мне становится не по себе. Я всё ещё вспоминаю Лику. Не случись всё это, мы, наверное, вскоре расстались бы, и я забыл бы её, как всех прочих. Помнил их только Виктор. Но такая Лика осталась со мной навсегда. И её сын с грустными глазами, который иногда смотрит на меня слишком серьёзно, слишком по-взрослому. Над портом поднималось зарево. Полыхали доки и большая прогулочная яхта. С «Гордого» всё ещё велась стрельба по зданию правительства. Попадали редко, больше доставалось соседним кварталам. Константин шёл, не глядя по сторонам и не отзываясь на оклики. Он слышал крики и выстрелы, один раз даже попало в брусчатку у самых его ног. Константин вздрогнул, но шаг не замедлил. Ему казалось, что ни одна пуля сейчас не может его задеть. До тех пор, пока он не поймёт. Эта потребность – иррациональная и слепая – росла в нём по мере того, как он шёл к заводу, на котором работал. Привычный маршрут, каким он ходил каждое утро. Константин не узнавал город – ни одного здания, ни одной лавки, даже парк казался другим. И где-то за этой чуждостью и инаковостью должен был скрываться ответ. Его не могло не быть. Привыкший к порядку и логике разум отказывался верить в абсолютное торжество хаоса. Должна была быть причина. И он обязан был её найти. И потому Константин шёл, не глядя по сторонам. У завода стояла толпа с транспарантами. Какой-то молодчик забрался на флагшток и пытался привязать на место сброшенного флага новый, кричаще рыжий. Люди шумели, их голоса походили на прибой, такой же громкий, раскатистый и невнятный. Константин остановился, пристально вглядываясь в серую громаду завода. Тот не изменился внешне, но ему казалось, что внутри здания ворочается что-то огромное, жадное и отвратительное. – Теперь производство промышленных товаров станет повсеместным! Все дома будут электрифицированы! Мы построим новые фабрики и заводы! – голос очередного желтоглазого оратора пробивался через гомон толпы. Слова звучали чётко, точно говоривший стоял совсем близко, его было так хорошо слышно, что Константин невольно вздрогнул. – Страну ждёт великое будущее, такое, какого вы и представить себе не можете. Теперь изменится абсолютно всё! И никто больше не помешает наступлению нового времени! Строительству новой страны! Константин слушал, но уже без прежнего трепета, без прежней веры. Казалось, люди вокруг просто не замечали того, что происходит. Словно завороженные сладкими обещаниями, они готовы были идти за оратором куда угодно. Константин вспомнил старую легенду, рассказанную ему однажды Виктором. Про крысолова с волшебной дудочкой, который сначала увёл из города всех крыс, а потом, когда ему отказались платить – детей. Тогда, ещё подростком, он твёрдо решил для себя, что никакой крысолов его никуда не уведёт. – Мир изменился, и изменили его мы! Теперь наш путь лежит в новое светлое будущее! – оратор развёл руки в стороны. От этого движения по спине Константина прошёл холод. Точно они играли в жмурки, и оратор пытался его поймать. Только в этой игре почему-то глаза были завязаны не у водящего, а у всех остальных. Константин упрямо мотнул головой и отвернулся от завода. Привычное здание стало чужим, сочащимся жёлтым гноем монстром, готовым поглотить, выпить без остатка. Внутри, за каменными серыми стенами билось новое живое сердце, подпитываемое тянущимися из-под земли кабелями. Никто не оглянулся, все смотрели только вперёд, не видя ни груд мусора, ни пятен крови на брусчатке, ни разбитых окон. Константин прошёл мимо толпы, опустив голову. Ему казалось, что жгучий взгляд ядовито-жёлтых глаз ищет его, точно прожектор. Ощущение никуда не делось, даже когда Константин спрятался в узком переходе между домами. С площади его уже точно не было видно. Он прошёл на параллельную улицу, на которой, как он знал, располагалась уютная кофейня. Возможно, уют ей придавала книжная лавка за соседней дверью. Виктор, когда они договаривались вечером сходить за покупками или пройтись по парку, часто покупал себе книгу и ждал его именно в этой кофейне. Константин заходил туда после рабочего дня, брал пару пирожных и садился рядом, ждал, пока Виктор дочитает. Теперь кофейня стояла закрытой, окна её были заколочены, вывеску кто-то заляпал грязью. Перед книжной лавкой грудой лежали книги в разноцветных обложках – романы, сборники стихов, что-то на иностранном языке. Все они горели, облитые керосином. Константин сглотнул, подумав, что Виктору о таком лучше не знать. К книгам он относился с великим почтением. Константин смог разглядеть несколько знакомых корешков – у них такие стояли в книжном шкафу в гостиной и на полках в читальном зале. Так Виктор называл комнату, в которой были только пара мягких кресел, кофейный столик и полки с книгами. Некоторые из тех книг были куплены в лавке, перед которой теперь горел костёр. Константин услышал приближающиеся крики и счёл за лучшее уйти. Он бесцельно блуждал по городу, который так сильно раньше любил. Виктору он сказал, что должен понять причины, должен разобраться, но чем больше он видел, тем безумнее ему казалось всё, что происходило вокруг. Баррикад стало больше, дым от пожаров стелился по улицам, заставляя кашлять и размывая силуэты людей и зданий. Рядом с горящей юридической конторой Константин едва не угодил под автомобиль. Тот был странным, чёрным, с завешенными чёрными шторками окнами. Фары горели едким жёлтым светом, пятнами ложившимся на брусчатку. За первым автомобилем ехал второй, за ним в дыме Константин заметил третий. Было в них что-то неприятное, напоминавшее каких-то насекомых. Двигались автомобили плавно, но Константину всё равно слышалось какое-то стрекотание или скрежет. От одного взгляда на эти автомобили его пробивала дрожь, желудок скручивался в заледенелый ком, а руки немели. Автомобили давно проехали, а он всё стоял и смотрел им вслед, не в силах пошевелиться. Потом вздрогнул, очнувшись, и побрёл в сторону. Константин уже не знал, куда он идёт. Город, дым и жёлтый свет фонарей выпивали все силы, не давали бороться, искать ответы. Казалось, всё просто – вот враг, вот цель. «Правой, левой» и так до самого конца в новое будущее. – Эй, кто таков? – Константин повернул голову. Окликнувший его мужик с берданкой выглядывал из-за конторского стола на самом верху баррикады, перекрывавшей улицу, уходящую направо. – Кудыть бредёшь, человече? – Куда ноги несут, – ответил Константин. – Скажи, а с кем воюешь? – Дык, понятное дело с кем, – важно подбоченился мужик. – С теми, кто против нового режима, новых порядков. – А что за новые порядки такие? – Константин вспомнил слова Виктора о том, что ответ порой можно получить не у умного, а у того, кто чувствует сердцем. Люди простые, а порой и вообще юродивые куда более искренни. – Дык, понятно какие! Эта, как её… Производство, электрификация, оптимизация, развитие! – мужик самодовольно усмехнулся. – Во как! За светлое будущее для всех и даром воюем. И никто его не отнимет! А ты что ж, не согласен с электрификацией и модификацией? – Согласен, а то как же, – ответил Константин. То, как с трудом и по слогам мужик произносил сложные слова, почему-то показалось ему смешным. Тот ведь совсем не понимал, что они означают. – Я же инженер, на заводе работаю! – А то ладно, да, то ладно! – мужи одобрительно кивнул. – Ты прямо-то не ходи. Там солдатня лютует. Всех хватают без разбора. Пойми ещё, за наших они аль как. – Спасибо, не пойду, – кивнул Константин. Ему совсем не хотелось выяснять, на какой стороне солдаты. Он и сам до конца не понимал, на какой он стороне. Баррикада осталась позади, Константин свернул налево при первой возможности. Впереди и правда слышались крики, звуки выстрелов и чей-то надсадный вой. Что-то громыхнуло, но тоже впереди, куда он идти не собирался. Константин старался забрать как можно дальше влево. Однако через две улицы ему пришлось опять свернуть – горел жилой дом, жар стоял такой, что невозможно было дышать. На тротуаре перед ним лежало несколько тел и пара разбитых гармоней. На соседней улице было тише, но от дыма Константин всё время кашлял. Свет уцелевших фонарей расслаивался ореолами и придавал окружающему миру фантасмагорический вид. Из дыма навстречу Константину выскочил молодой парень в солдатской шинели. К груди он прижимал фарфоровый горшок и канделябр. – Погоди! Скажи мне кое-что, – окликнул его Константин. – Чего тебе? – кашляя, спросил солдат. Ему явно не хотелось ни воевать, ни насаждать новую власть, поэтому он даже не спросил, кто Константин такой и на чьей он стороне. Карманы шинели солдата топорщились. – Скажи мне, солдат, а армия сейчас на чьей стороне? – Константин сжимал и разжимал кулаки, пытаясь справиться с нервным напряжением. – Да кто как, – пожал плечами солдат. – Кто-то за новую власть уже, говорит – там будущее, перемены. Достали уже эти ружья, пули болтаются, клинит всё время. А нам говорят – новые будут. А кто не хочет, может и вообще по домам. А я домой ох как хочу! – Понятно дело, – нервно улыбнулся Константин. – А кто-то за старую. Говорят, мол, присягу приносили, не правильно всё это. Мол, нужно было бы, мирно всё прошло бы. Неча со своим народом воевать, – солдат хлюпнул носом и сплюнул на тротуар чёрную от гари слюну. – Да только глупости это всё. Нет ничего старого, а присяга – так, пережиток. Нету её. И думать пора своей башкой. Так что армия, она по-разному. – Спасибо, добрый человек, – кивнул Константин. Солдат ничего не ответил и поспешил убраться с награбленным добром. В горящем доме что-то рухнуло, загудело, из окна, выходящего на параллельную улицу, вырвалось пламя. Константин надеялся, что такой разброд в армии только в городе и окрестностях, что Петра это не коснётся. Ему хотелось в это верить, потому что бояться за приёмыша Виктора он уже просто не мог. Константин прошёл по улице дальше, потом снова свернул. Он не знал, куда направляется, и уже не понимал, что хочет найти. В голове было пусто, в горле першило от пепла. Полгорода пылало, на мостовых валялись тела вперемежку с мусором. Как-то Константин выбрел к театру. На некогда белых колоннах кто-то намалевал лозунги, статуи граций обмотали уродливыми флагами. По главной лестнице тащили реквизит – солдаты, матросы, рабочие и просто городская голытьба. На ступенях лежали афиши трёх недавних спектаклей на религиозную тему. Грабители топтались по ним, даже не глядя под ноги. У подножия лестницы пили водку, взятую из театрального буфета. Сохранённые директором театра газовые фонари все были разбиты. Кто-то начал распевать гимн, но так фальшиво, что даже слов было не разобрать. Константин остановился, бессильно глядя на вандализм. О судьбе актёров он старался не думать. Глядя на то, как пьяный матрос лезет целоваться к статуе грации, Константин подумал, что за этот день он о слишком многом старался не думать, слишком многое старался не замечать. Как он мог понять хоть что-то, если от всего отворачивался? Однако поверить в то, что видел, он всё равно был не способен. Ораторы и промышленники, ратовавшие за новую энергию, убедили людей в том, что правительство мешает им получить желаемое здесь и сейчас, настроили массы, а потом спустили с поводка. Истинная цель и имена тех, кто стоял за всем этим, вряд ли когда-нибудь станут известны. Как и то, планировали ли они утопить город в крови и огне. Константин брёл по улицам и думал, как теперь ему жить в этом мире, как смириться с тем, что он был частью всего этого. И смогут ли потом жить с этим те, кто сейчас слепо и бездумно шагал по улицам, распевая гимны. Темнота опустилась на город незаметно, пологом накрыла дома, притушила пожары. Константин не знал, сколько прошло времени, как долго он бродил по улицам, стараясь не отворачиваться от того, что его окружало. Всё больше и больше в нём росла уверенность, что люди сошли с ума – одномоментно и массово – и что причина у всего этого одна – новая энергия. Или, вернее, те, кто её распространял. К вечеру часть пожаров поутихла, а вот выстрелов и криков меньше не стало. Константин избегал неприятностей только чудом, вовремя сворачивал на безопасные улицы или приходил, когда всё уже было кончено. Заметно похолодало, ветер нёс из залива сырость, дождь то начинался, то прекращался, напитывая воздух стылой промозглостью. Пройдя через крошечную площадь с конной статуей в центре – сейчас увешанной флагами и, кажется, чьим-то бельём – Константин вышел к городской тюрьме. Двери её были распахнуты, везде валялись вывороченные из мостовой камни. Прямо перед главными воротами сидел человек, держась за окровавленную голову. Форменная одежда его тоже была вся изодрана и перепачкана. Уцелевшие фонари мигали, в их ядовитом свете кровь на мостовой казалась чёрной. Шагнув к сидевшему перед опустевшей тюрьмой человеку, Константин почувствовал доносящийся из-под земли гул. Чем ближе он подходил, тем громче и отчётливее был этот гул. Мужчина на мостовой тихо поскуливал, раскачиваясь из стороны в сторону. Константин остановился рядом с ним и негромко окликнул. – Уважаемый, я могу помочь? – Нет, мне уже не помочь, – мужчина поднял голову и посмотрел на Константина. Это был полноватый, лысеющий человек с обвисшим, болезненным лицом, плохо выбритыми щеками и воспалёнными красными глазами, в которых сквозила чёрная тоска. – Никому уже не помочь. Не удержался я. Не смог. По щекам мужчины потекли слёзы, оставляя бороздки на запёкшейся крови. Он дважды всхлипнул, утёр нос рукавом форменной куртки и поднял голову. Подслеповато щурясь, мужчина попытался разглядеть Константина получше. – Как вас зовут? – Константин говорил мягко, участливо, понимая, что сидящий перед ним человек находится в шоковом состоянии и вряд ли понимает, что происходит. – Это не важно, – отмахнулся мужчина. – Я не удержался. Как он и говорил, не удержался. Не смог. Вы скажите Виктору Михайловичу, что я не смог, не удержался. Константин нахмурился. Этот человек не просто знал Виктора, он был уверен, что и его собеседник знает. А ведь в мигающем свете фонаря разглядеть лицо было не так-то просто. К тому же, они раньше точно не встречались, Константин бы запомнил. И всё-таки он знал Виктора. А вот откуда Виктор мог знать – Константин прищурился, стараясь различить знаки отличия на перепачканной чёрным форме – дежурного центральной тюрьмы, оставалось вопросом. Впрочем, у него были странные знакомства, особенно, для человека его уровня и характера. – Двери распахнуты, все черти вырвались на свободу. Теперь они в городе. Мне было их не удержать. Я не смог. Не удержался. Теперь Ад здесь, – дежурный с трудом поднялся на ноги, его шатало, он заметно дрожал. – Всё кончено. Вы только скажите Виктору, что мне жаль. Он поймёт. Он знал, мне кажется, он с самого начала знал, что мне не удержаться. Но не хотел, чтобы мне было страшно. А мне всё равно было. Эти фонари, эти проклятые фонари. Вы ведь знаете, откуда они берут это проклятую энергию? Всё кончено. Вы скажите Виктору Михайловичу, обязательно скажите. Скажите, что Прокопий не удержался. Не смог. Дальше речь мужчины стала совсем бессвязной. Он казался совершенно сумасшедшим, но в его словах, к своему ужасу, Константин улавливал больше смысла, чем во многих лозунгах и речах, которые слышал за этот кошмарный день. Размахивая руками и повторяя одни и те же почти бессвязные фразы, дежурный побрёл в сторону распахнутых ворот тюрьмы. – Подождите, куда же вы? – Константин и сам не хотел слышать ответ, но не мог видеть такой абсолютной покорной обречённости. – В Ад. Я иду в Ад. Теперь он везде, повсюду, – грустно и полностью нормально ответил мужчина. – В этих фонарях горят души людей, души грешников. Вы разве не видите? Мы все там будет. Понимаете? Все. Мужчина нервически передёрнул плечами и продолжил свой путь. Пока он шёл к воротам тюрьмы, всё время просил прощения у Виктора, но как только переступил порог, замолчал. Дальше он шёл, безмолвно обливаясь слезами и вздрагивая. В мигающем свете жёлтых фонарей дежурный казался меньше, чем был на самом деле, а тюрьма походила на жерло чёрной бездны, готовой поглотить того, кто и так принадлежал ей. Константин отвернулся, не в силах больше смотреть, как раздавленный собственной слабостью и страхом человек движется в чёрный провал дверей тюрьмы. Казалось, что там, за порогом, его поджидают немыслимые ужасы, но человек уже не может повернуть назад, сбежать и спастись. Он скован и приговорён, и сам это понимает. Константин почувствовал леденящий ужас, по его спине прошёл озноб, никак не связанный с промозглым ветром из залива. Город и не думал спать, темноту разгоняли прожекторы, направленные в небо. Они были такими яркими, что на них невозможно было смотреть. Пожары то утихали, то разгорались вновь, большая часть улиц погрузилась во тьму, но остальные были залиты светом фонарей. Из этих жёлтых световых озёр доносились крики, песни и пальбы. Стреляли по большей части в воздух. Константин решил для себя, что всё именно так. Люди праздновали начало нового времени, полное разрушение и гибель всего, что когда-то было их жизнью, их реальностью. Проснулось городское радио, из громкоговорителей доносились гимны, время от времени прерываемые радостными сообщениями о полной победе, передаче власти и контроле всех структур. Даже если это было не так, люди верили в это и праздновали. Константин старался держаться тёмных улиц, но не уходил далеко от света. В какой-то момент он слишком сильно задумался над тем, против кого все так яростно воевали, и вышел на ярко освещённую площадь. На ней играла музыка, бравая и громкая, но какая-то пустая. Чьи-то руки схватили его и потащили в толпу, кто-то сунул в руки грязноватую кружку с пивом. Константин попытался оглядеться, но вокруг кружились лица, похожие на жуткие маски, в какие обычно обряжаются молодые селяне на Святки. Всюду звучал смех, кто-то то и дело пытался затянуть гимн, песню даже подхватывали, но она быстро обрывалась, тонула в смехе и звуках громкой навязчивой музыки. Из толпы мелькающих лиц выскользнула миловидная девушка, бледная, с горящими глазами. Она поцеловала Константина в щёку, рассмеялась и скрылась в толпе. Калейдоскоп красок закрутился с новой силой. За её смехом и музыкой Константин различил звуки выстрелов – не праздничных в воздух, а злых, голодных – в чью-то плоть. От толчка под локоть пиво пролилось, застыло тёмным пятном на чьём-то платье. Остаток Константин выпил, тут же кружку из его рук выдернули. Громкоговоритель прервал очередной гимн на полуслове, чтобы сообщить о победе и полном контроле. Голос диктора был радостным и бодрым, хотя была уже глубокая ночь после безумно тяжелого дня. Константин подумал, что в городе царит настоящий хаос, ни о каком контроле не может быть и речи. А диктор всё рассказывал о победе прогресса и новом светлом дне, который должен был настать для всей страны буквально через несколько часов. Кто-то впихнул Константину новую кружку с пивом – кислым, дешёвым, но крепким. Голос диктора сменился новым маршем, рядом истерично расхохоталась женщина. И опять – выстрелы, холодные и жестокие – сквозь смех и песни. Новую кружку Константин выпил залпом, так проще было не думать и не замечать. Он понимал, что, если только задумается, если попытается понять до конца, проанализировать слова того человека, встреченного рядом с тюрьмой, сойдёт с ума. Пиво ударило в голову неожиданным весельем, так странно сочетавшимся с тревогой и нервозностью. Константин давно потерял направление. С площади люди отправились куда-то продолжать праздновать и он пошёл вместе с ними, он тоже что-то кричал и принимал кружки с пивом и случайные поцелуи. В толпе лучше было быть частью толпы, иначе она растерзала бы его с тем же смехом, с теми же улыбками и песнями, с которыми сейчас принимала. В парке горела иллюминация, из громкоговорителей доносились бодрые гимны и что-то из классики. Константин и сам не понял, как оказался здесь – так близко от дома. Он шёл за толпой, подхваченный её потоком, не глядя по сторонам, да и не имея такой возможности. Тёмные участки сменялись ярко освещёнными, никто не знал, куда и зачем они идут. Да было и всё равно, Константина уже второй раз за день захватило общее настроение. Трудно было оставаться собой в центре многоликой массы, горланящей сотнями голосов и перемешивающейся, подобно расплавленному металлу в тигле. В парке толпа, выплеснувшаяся из тесных улиц, распалась на отдельные ручейки и группы. Кто-то ушёл танцевать, кто-то искал, чего бы ещё выпить, кто-то предпочёл спрятаться в темноте боковых аллей. Заметив большую группу у летнего театра, Константин направился туда. Внутреннее беспокойство всё ещё требовало ответов, он отказывался верить тому, что так явно ему предлагали. Толпа у летнего театра стояла плотно и молчаливо. Никто не смеялся и не пел, даже друг на друга никто не смотрел, только вперёд. Константин протолкался к сцене, стараясь не задевать никого слишком сильно. Его пропускали, даже не взглянув. Казалось, никто больше не хотел подходить близко. На маленькой сцене летнего театра, к которой амфитеатром спускались широкие ступени, раньше служившие ещё и сиденьями для зрителей, цепочкой стояли люди. Все они были изрядно избиты и покрыты кровью, и все – в форме. Тут были сотрудники и жандармерии, и секретной полиции, даже один городовой. Все – мрачные, серьёзные и уставшие, со связанными за спиной руками. Константин замер, точно натолкнулся на стену. До него начало доходить, что сейчас произойдёт. Вот только толпа смокнулась за спиной, обратно ему хода не было. Среди людей на сцене Константин разглядел одного – высокого, широкоплечего, с военной выправкой, не изменившей ему даже сейчас. У мужчины были седые виски и пронзительный взгляд тёмно-серых глаз, и направлен этот взгляд был прямо на него. Константин вспомнил, что уже однажды видел этого мужчину рядом с Виктором. Тогда он решил пообедать в парке, а там эти двое гуляли и о чём-то тихо беседовали. Мужчина был в форме, позже, когда Константин спросил о нём Виктора, тот ответил, что это был Юрий Дмитриевич Камницкий, глава городского отделения секретной полиции. В очередной раз тогда Константин подумал, что Виктор водит странные знакомства. Теперь он понимал, что ещё и опасные. Камницкий перехватил его взгляд и медленно, с чувством кивнул. В его движениях и взгляде не было ни капли страха, он был спокоен и собран. К сцене по ровным рядам сидений спускались какие-то люди. Константин разглядел среди них троих рабочих со своего завода. Люди замерли напротив сцены и вскинули ружья и винтовки, которые держали в руках – кто-то ловко, кто-то неумело. Из дальней части парка в чёрное небо взмыл фейерверк. Ему отозвались такие же фейерверки, вспыхнувшие над разными районами города. Всё небо залило цветными огнями. И в этот же самый миг ружья рявкнули свинцом. Люди на сцене повалились, давясь собственной кровью. Но этого почти никто не увидел, толпа радостно смотрела вверх на красочное представление. Константин видел, как расстрельная команда поднялась на сцену, чтобы штыками и прикладами добить тех, кто ещё стонал и шевелился. Закинув ружья и винтовки на плечи, палачи начали стаскивать тела и сбрасывать со сцены вбок, прямо на первый ряд. За их спинами на сцену уже гнали следующих приговорённых. Константин понял, что больше не выдержит. Желудок, в который за весь день попало разве что несколько кружек дрянного пива, взбунтовался. Пока толпа отвлеклась на фейерверк, Константин протолкался к самому краю, торопливо отошёл в тень. Там его стошнило страхом и пивом. Сзади пели что-то бодрое, боевое и радостное. Небо расцвечивали огни фейерверков, из громкоговорителей опять говорили о том, что светлое будущее наступит уже завтра. А за спиной опять раздались выстрелы. Константин зажмурился до рези в глазах. После того, как его стошнило, в голове прояснилось. Виктор предупреждал не оставаться в городе на ночь. Говорил не ходить к тюрьме. И смотрел так, словно знал – Константин нарушит все обещания. Возможно, без этого было просто не обойтись. Константин сухо и безнадёжно выругался. Он нашёл свой ответ – какое-то его подобие – если и не понимание. Они проиграли. Проиграли безнадёжно и глупо просто потому, что начали всё это. Митингами, поддержкой, недоверием, злобой. Бездумным стремлением к бесплатной энергии. Никто же не задумывался, откуда она берётся. И что ничего не бывает просто так, не бывает бесплатно. Теперь город, да и вся страна платили. И дальше платить будут ещё больше. Кровью. Если бы только кровью! Пора было возвращаться. Пусть дом и не был так безопасен, как казалось, но в нём был кофе, были шахматы и книги. Был Виктор, который всё знает и на всё может дать ответ. Что-то незыблемое и постоянное. Сейчас Константину очень нужно было что-то постоянное. Чем дальше он уходил от парка, тем тише становились песни, тем приглушённее – взрывы фейерверков, и только выстрелы звучали слишком чётко. Константин вздрагивал от каждого залпа, но упорно шёл вперёд. Пока не стало тихо. Прямой путь оказался перегорожен баррикадой и парой грузовиков. Константин свернул по улочке к набережной, чтобы обойти. Небо над головой, всё ещё расцвеченное огнями фейерверков, начало сереть. Близился тот самый рассвет нового дня, после которого всё должно было стать хорошо. Набережная была завалена мусором. Часть недавно уложенной брусчатки успели вытащить, ограды выломали и унесли. Прямо посреди прогулочной дорожки лежали окровавленные тела. Константин обошёл их, стараясь не вглядываться. Вроде бы, купец с домочадцами. На самом краю у спуска к воде лежал труп девочки-подростка в изодранной дорогой шубке. Впереди в рассветной дымке виднелся небольшой монастырь. Константин вспомнил, что Виктор иногда ходил туда пообщаться с местным настоятелем. Это всегда казалось ему немного странным. Виктор никогда не отличался религиозностью, да и в церквях бывал редко, объясняя это тем, что в них почти не осталось Бога. Константин подошёл ближе, заметив какие-то продолговатые предметы, свисающие со стен монастыря. Молодой настоятель, двое монахов и трое блаженных, которых часто можно было увидеть здесь же на паперти, были повешены на толстых верёвках, тянущихся откуда-то с той стороны стены. Ворота монастыря были распахнуты, на пороге валялась простенькая икона, с которой сняли оклад. Судя по отпечатку сапога, на неё ещё и наступили. Повинуясь странному импульсу, Константин поднял икону и прижал к груди. На повешенных он старался не смотреть. Зрелище было настолько безумным и диким, что он едва мог в это поверить. И настоятель, и монахи, и юродивые были совершенно безобидны. Да и влияния у них никакого не было. Кому они могли помешать? Монастырь был маленьким и бедным, брать в нём было практически нечего. И всё равно. Константин стоял в воротах монастыря, когда солнце бросило первые лучи сквозь разошедшиеся тучи и позолотило крест на колокольне. В его свете даже лица повешенных не казались такими страшными и раздутыми. Вздрогнув, словно от удара, Константин отошёл от монастыря и направился к лестнице. Поднявшись от набережной, он зашагал по направлению к дому. Идти оставалось совсем недалеко, но солнце успело подняться. Фонари всё ещё светили, но их свет теперь казался тусклым и бесцветным. Константин спрятал икону под пальто, изрядно запачканное, но вроде бы целое. Почему-то ему показалось, что так будет правильнее. В голове было пусто, он мог думать только об одном – вернуться домой. Когда Константин подошёл к дому, солнце уже взошло, нехотя высветив мусор и лужи во дворе. Серая дымка пятнала привычный пейзаж, в нескольких окнах горел свет, и можно было с уверенность утверждать – он горел там всю ночь. Другие казались пустыми и нежилыми. У самой двери Константина окликнули. Когда он остановился, к нему подошёл Иван Стриж, почтальон. Одет он был в куртку не по размеру, на рукаве которой болталась ярко-рыжая повязка. На поясе парня был намотан один из новых флагов. – Константин Сергеевич! Надо же! Ну и видок у вас! – говорил Иван развязно, всем видом давая понять, что он теперь за новую жизнь и новую власть, а значит, авторитеты не признаёт. Получалось плохо и не слишком искренне. – Где ж вы были всю ночь? – В городе, – устало ответил Константин. Ему безумно хотелось спать, он устал и вымотался до предела, сил не осталось, казалось, даже на то, чтобы подняться на свой этаж. Но сквозь свинцовую усталость при виде Ивана начало пробиваться острое, язвительное беспокойство. Словно он забыл о чём-то очень важном. – Ничего себе! – присвистнул уважительно Иван и открыл свою извечную почтальонскую сумку. – Сейчас писем толком и нет, почтамт работает по-новому, а кто там знает, как это по-новому-то? Начальника прислали, странного такого. Всё бегает, через плечо заглядывает. И, зараза такая, вечно через левое! – Это понятно, – обречённо выдохнул Константин. – Тот-то и дело, что не понятно ничего. Вроде обещали прям светлое будущее уже сегодня. А пока ничего не понятно, и будущего-то никакого нет. Зато мусора-то сколько! Никофора-то куда ветром сдуло? – Не видел его с прошлого утра, – с трудом припомнил столь давнее событие Константин. Казалось, прошла целая жизнь – долгая и трудная – с того мига, как Виктор сжимал его руку, не желая отпускать. Прав был. Константин понял, узнал правду, но лучше бы жил в неведении! – А так вот о чём бишь я? – спохватился Иван, вытаскивая небольшую записку, сложенную вчетверо. – Писем сейчас мало, да и те разносить не хотят. Кому оно сейчас нужно? А вот вам я решил принести. Сегодня и занёс письмецо-то Виктору Михайловичу. Официальное на вид. Виктор Михайлович, да и вы всегда со мной хорошо обращались. Да и Пётр Савельевич тоже. – Пётр – дальний родственник Виктора, остался сиротой, вот Виктор и взял его к себе, дал свою фамилию, – устало произнёс Константин, увидев вопросительный взгляд Ивана. Того давно интересовало, почему трое мужчин живут вместе, но спросить он не решался. Сейчас же уже было всё равно. – А мы с Виктором знакомы с детства. Когда он остался один и переехал сюда, предложил жить у него. Квартира большая, одному скучно. Вот и все тайны. – Ох, благодарствуйте! Мне вот всегда интересно было, что и не женат ни один даже! – Иван не спешил отдавать записку, чувствуя, что сможет удовлетворить любопытство, если постарается. – Пётр ещё молод для этого, у меня всё больше подруги всегда были. Не постоянные, – Константин с болью вспомнил Лику. Она должна была быть с Виктором, но что-то ему подсказывало, её в квартире нет. – А Виктор… никогда не спрашивал. Может быть, не нашёл ещё ту, единственную. – Ох, ну и сложности у вас, – покачал головой Иван, отдавая записку. – Ладно, рад, что вы в порядке. Вот вам честное слово: рад! Константин кивнул и пошёл к двери. Он уже не мог больше выносить трескотни Ивана, записка жгли руки, сердце, казалось, работало с перебоями. Почему-то казалось, что хорошие вести прийти просто не могли. Особенно в официальном письме, которое Иван отдал Виктору.  В городе за его спиной всё ещё горели здания и склады, всё ещё взлетали к посветлевшему небу уже почти невидимые фейерверки, шарили прожектора, всё ещё слышались выстрелы. А из громкоговорителей доносились марши и пропагандистские лозунги, говорили о великой победе, революции в стране, в умах и на производстве, о новой жизни и новом дне. Константин поднялся по лестнице и постучал в дверь. От страха перехватывало горло, он едва уговаривал себя дышать. Первые мгновения, когда никто не отозвался, показались ему вечностью. Медленно выдохнув, Константин достал ключ из кармана и сам отпер дверь. В квартире было тихо и холодно. Сбросив грязное пальто и сапоги, он осторожно положил спасённую икону на столик в прихожей, рядом – пистолет, про который успел забыть. Прошёл в гостиную. Там никого не было, всё казалось каким-то замершим. Потом Константин зашёл на кухню. Виктор стоял у окна и смотрел на пылающий город и затянутые чёрным дымом доки. Всё в его позе говорило о внутреннем напряжении и скорби: пальцы, впившиеся до синяков в плечи, застывшая спина, звенящая натянутость каждой мышцы. Казалось, тронешь – и сорвётся. Константин подошёл и встал рядом. Солнце уже скрылось за чадом горящих складов на набережной, город выглядел потрёпанным и грязным. Константин невольно подумал, что это не прогресс и не новое будущее для всех, не счастье. В левой руке Виктор сжимал официальное письмо, вскрытое и явно прочитанное. Константин развернул записку, там почерком Марфы было написано, что она доехала и устроилась у сестры, как только будет возможность, напишет ещё. Виктор словно отмер, услышав тихое шуршание рядом, покачал головой, словно не мог согласиться с тем, что видел. – Что за письмо? – хриплым голосом спросил Константин. – Оно о Петре, – тихо, бесцветно ответил Виктор. Из него будто ушла вся сила, погас свет, который не покидал его с самого рождения. Константину мучительно захотелось обнять его и найти хотя бы маленький отголосок этого света. Ведь без него жизнь теряла всякий смысла. Эта потребность была чем-то большим, чем человек мог описать словами. От слов Виктора веяло холодом. Константин почувствовал, как слева в груди разрастается острый, колючий ледяной ком. Не «от», а «о». Такая, казалось бы, мелочь, но она меняла всё. – Пётр остался верен присяге, – ровно и бесцветно произнёс Виктор, его пальцы разжались, письмо упало на пол. Константин нагнулся, чтобы поднять. Он не мог поверить, что всё так обернулось. Они могли догадаться, понять, что такое может случиться, но изменить всё равно ничего бы не успели. В письмах от Петра всё было. Но обратно в город его же нельзя было вызвать? А если и можно, разве усидел бы он дома? Разве не оказался бы там, на улицах? Виктор вышел из кухни, даже не посмотрев на Константина. В его движениях чувствовалась обречённая решимость, страшная и окончательная. За окном пылал город, что-то рядом с заводами взорвалось. Оборачиваться не имело смысла, ничего больше не имело смысла, кроме письма в руке. Константин подумал, что он вспоминал о Петре, но слишком редко, слишком поверхностно. Старался не думать, как и о многом другом. До конца верил, что ничего плохого не случится. Пётр ведь такой хороший мальчик, преданный, верный, заботливый. Был. Константин развернул письмо. На белом листе бумаги казённым почерком было написано, что Пётр Савельевич Летецкий был расстрелян по приказу нового правительства. Дальше шли какие-то фразы, объяснения, подробности приговора. Всё это не имело значения. Константин стоял, не в силах поверить. Даже после слов Виктора, даже после строк письма. Разум упорно твердил, что это ошибка. Но после всего увиденного в городе, Константин не мог лгать себе слишком долго. Пётр поступил бы именно так. Он никогда не предал бы то, во что верил. Сунув письмо в карман штанов, Константин выбежал из кухни, едва не врезался в угол, в два шага преодолел коридор и распахнул дверь в спальню Виктора. Привычная обстановка казалась теперь застывшей, словно музейная экспозиция. И сухие цветы на столике рядом с книгой стихов, и полки на стене, и даже потускневшая, тёмная икона в углу, всегда казавшаяся неуместной. Почти как та, что лежала в прихожей. Виктор стоял у своей кровати и складывал в походный рюкзак, лежавшие на ней, вещи – документы, аптечку, несколько банок консервов. Последними он положил стопку писем, перевязанную алой лентой, и большую книгу в тёмной, мрачной обложке. – Виктор, куда ты собрался? Оставайся дома, переждём. Там опасно! – Константин замер в дверях. Виктор же сам предупреждал его не оставаться в городе надолго, а теперь собирался уйти. Константина несколько раз спасало то, что он работал на заводе, а что ответит Виктор всем этим солдатам и патрулям? – Прошу тебя! На последней фразе Виктор замер, затянул горловину рюкзака и закинул его на одно плечо. Повернувшись, он с грустью и сожалением посмотрел на Константина. Лицо Виктора было непривычно бледным и словно постаревшим на десяток лет. Это было видно по глазам, по горьким складкам в уголках губ. Ничего не сказав, Виктор прошёл мимо Константина в прихожую. Заметив икону, покачал головой, провёл пальцами по рамке, коснулся лика. Потом достал из-под столика массивный предмет в кожаном чехле. Такого Константин раньше не видел. Когда Виктор откинул крышку, под ней обнаружился металлический короб со шкалами, рычажками и раздвижной антенной. Больше всего это походило на переносную радиостанцию, только какой-то незнакомой модели. Виктор включил аппарат, тот уже был настроен на нужную частоту. – Пора, – выдохнул он в подсоединённый рупор, потом выключил радиостанцию и убрал обратно под столик. Закончив приготовления, Виктор подошёл к входной двери, накинул своё серое пальто. Взявшись за ручку, он повернулся, посмотрел на Константина со смесью нежности и жалости. Его губы дрогнули, изогнулись. Виктор произнёс что-то, какую-то фразу, но кровь так громко стучала в висках Константина, что он так ничего и не расслышал. Я до сих пор пытаюсь вспомнить, что он сказал мне тогда. Не мог же Виктор, такой невозможный, такой светлый и неземной Виктор сказать банальное: «ты поймёшь». За все эти годы я так и не понял его поступка. Тогда я видел его в последний раз. Потом уже осознал, что должен был остановить, удержать, хотя бы силой. Но в тот миг я не мог даже пошевелиться. Его взгляд словно превратил меня в соляной столб. Глаза, невероятные голубые глаза Виктора в тот миг, казалось, сияли серебром. Я выбежал вслед за ним секунду спустя. И всё, что я мог – смотреть, как его фигура растворяется в утреннем свете. Несколько минут Константин не мог пошевелиться и справиться с отчаянно бьющимся сердцем. Потом сорвался с места, как был – босиком и без пальто. Всё казалось совершенно неважным, а внешний вид и даже холод – тем более. Он свернул на соседнюю улицу, увидел, как ему показалось, рюкзак Виктора, побежал быстрее, не чувствуя, как мостовая ранит ноги. Из-за пожаров и дыма утро превратилось в поздний вечер, по почерневшему от копоти небу шарили прожектора, фонари светили жёлто и злобно. За стёклами копошились какие-то существа, лепились к краю, когда он пробегал мимо. Впереди посреди мостовой лежали двое: мужчина лет сорока и юная девушка в голубом платье. Окровавленные и раздавленные тяжёлыми колёсами, они всё ещё держались за руки и улыбались. В их глазах Константину почудилось остывшее, замершее серебро. Он не знал этих людей, но почему-то не мог не заметить, не задержать взгляд, хотя трупов на улицах хватало. На баррикаде через улицу лежало тело старика. Из пальцев так и не выпала самокрутка. У скобяной лавки к стене привалился молодой парень, с по-детски пухлыми ещё щеками и пакетом сушек в руках, заколотый штыками. Женщина в сером платье сидела у фонтана, казалось, она просто спит. Если бы не свёрнутая под странным углом шея. И ещё одна – хрупкая девушка, тонкая, как тростинка – повешенная на фонарном столбе. Мужчина в тёплом вязаном свитере с высоким горлом с простреленным виском. Были и другие. Все эти люди отпечатывались, застывали в памяти, как в янтаре. Это было важно. Константин не знал их, но запоминал, точно именно они были тем наследием, которое оставлял ему Виктор. Мимо прошла парочка – нетрезвый матрос и прижавшаяся к нему, смертельно испуганная женщина с виноватым взглядом выразительных глаз, к её синему платью была приколота брошь в виде букетика сирени. От тех особенных мертвецов она стыдливо отводила глаза, по бледным щекам женщины текли слёзы. Среди толпы Константин заметил серое пальто Виктора. И рюкзак. Догнать его было не так сложно – вокруг было много людей, они тормозили Виктора. Все эти мертвецы – незнакомые, но почему-то важные – вдруг перестали иметь значение. Константин перешёл на бег, расталкивая смеющихся и поющих гимны людей. Ему показалось, что знакомая фигура впереди остановилась. Виктор начал поворачивать голову – если это был Виктор, а Константин был в этом уверен – и в этот миг мир покачнулся, а потом рухнул в яркой вспышке и разрывающем голову грохоте. Дом, рядом с которым собралась празднующая толпа, содрогнулся и начал заваливаться на бок. В людей полетели кирпичи, а потом вся стена рухнула, погребя под собой всех, кто стоял рядом. Взрывной волной Константина откинуло в сторону, приложило спиной о фонарный столб. Голова взорвалась болью, сменившейся обжигающей, горькой тьмой. Вынырнуть из неё было сложно, но он цеплялся за едва уловимые звуки, цвета и образы. Вылезал наверх, туда, где было больно, пахло пылью и кровью. Снова. Константин заставил себя поднять руку, провёл по лицу, стирая горячее и липкое, и только после этого смог разлепить глаза. Вся улица была завалена битым кирпичом, кусками штукатурки, обломками перекрытий и мебелью. И под всем этим лежали тела погибших. Крики постепенно стихали, откуда-то появились солдаты. Мимо Константина проволокли упирающуюся девушку, которая что-то кричала. Её несколько раз ударили по лицу, и она затихла. Константин поднялся на ноги, цепляясь за фонарный столб. Произошедшее просто не укладывалось в голове. Он не мог, не хотел верить. Первый шаг он сделал только на силе воли. Спина болела, рёбра, казалось, треснули все до одного. В голове стоял немолчный гул, сердце билось тяжело и болезненно. Второй шаг дался легче. Константин подошёл к краю завала, с трудом наклонился, попытался приподнять кусок перекрытия, убрать в сторону. Успел увидеть чью-то расплющенную руку прежде, чем его оттащили. – Там никому ничем не поможешь, – прокричал кто-то ему в самое ухо. – Не первый взрыв в городе, дома рушатся. Там уже некого спасать. У вас кровь на голове, себя поберегите. Вы меня вообще слышите? Константин попытался кивнуть, он слышал, но словно сквозь толщу воды. Возможно, контузия. Слова человека, всё ещё державшего его за плечи, доходили с трудом. Вот там, в самом центре обвала, и стоял Виктор, когда он видел его. И там ничего не шевелилось, не слышно было ни единого звука: ни крика, ни стона, ни мольбы о помощи. Константин замер, пытаясь осмыслить весь ужас, всю окончательность того, что произошло. Мир рухнул вместе с этим домом, похоронил под обломками всё, ради чего стоило существовать. Константин чувствовал, как по щекам его текут слёзы, но не мог до конца осознать их необходимость. Понять. Принять то, что Виктора в этом мире больше нет. А в забитое гарью небо всё ещё взлетали фейерверки. Люди смеялись и пели, празднуя своё окончательное поражение. Им не было дела до того, что в мире не стало человека по имени Виктор. Им ни до чего не было дела. Они праздновали победу в войне, которую никто не объявлял и которая никому не была нужна. Через час на месте завала начался пожар. Кто-то выбросил папиросу, полыхнуло старое трюмо. Потушили быстро, но камень успел нагреться. Разобрали завал только через два дня. Опознать смогли немногих, Виктора среди опознанных не было. Все тела сложили в одну общую могилу вместе с теми, кто погиб от взрывов других домов. На общем камне не было даже имён. Каждый год я ношу к той могиле цветы. Такие, как он любил. Розы достать сейчас сложно, но поздние астры и тюльпаны вполне можно. Тюльпаны цветут весной, но я сдружился с одной цветочницей, которая выращивает их в теплице. Могилу Петра я нашёл через два года. Крестьяне из деревушки рядом с местом казни сложили тела всех расстрелянных и закопали под одним деревянным крестом. Я иногда привожу туда его любимые кремовые булочки. Их снова начали печь. Марфу я с тех пор больше не видел, она не писала, и что с ней случилось, я не знаю. Адрес её сестры знал Виктор, а я никогда не спрашивал. С тех событий прошло уже десять лет. Миша растёт, хорошо учится и много читает. Иногда он смотрит на меня странным грустным взглядом, точно таким, каким порой смотрел Виктор. Мы играем в шахматы, он начал меня обыгрывать. И часто по вечерам, особенно осенью и зимой, завариваем крепкий чай и читаем вместе – каждый своё или вслух. Всегда обсуждаем прочитанное. Я всё ещё живу в той же квартире, как главному инженеру завода мне отдали её в собственность. Теперь она только моя. И Миши, конечно. Дмитрий Черский сгинул, не было даже некролога, он просто исчез через два дня после возвращения из очередной экспедиции. Его жена спрашивала меня, но мне нечем было ей помочь. Разве что поговорил с парой знакомых и выбил ей пособие. Немного, но хоть что-то. Жизнь начала налаживаться, город отстроили заново. Везде теперь фонари, в свете которых мне всё чудятся звериные морды вместо лиц людей. Иногда эти лица похожи на лица мертвецов. У власти другой человек, его не было среди ораторов и лидеров восстания. Жёсткий, сильный, волевой. И глаза у него серые, а не жёлтые. Меня это радует. Зато в газетах появились фотографии: рядом с лидерами других стран мелькают люди с голодными жадными улыбками. Если бы бумага могла передать цвет, уверен, у них были бы жёлтые глаза. И флаги у этих людей такие же. То, что они сделали с нашей страной, они готовят в других. По ночам, когда мне не спится, я завариваю себе кофе и думаю. В такие ночи я понимаю, откуда берётся эта бесплатная энергия, и чем мы платим за обещанный прогресс. И всё чаще думаю, кем на самом деле был Виктор. Кем были все те люди – особые мертвецы. Он мне снится, с каждым годом всё чаще. Когда я просыпаюсь после таких снов, достаю фотографию с того беззаботного вечера, когда мы все собрались. Когда ещё все были живы – и Виктор, и Дмитрий, и Лика. Он ведь тогда уже всё знал, знал, что так будет. Слишком многое помнил и понимал. А мне тогда казалось, что это беззаботное время будет длиться ещё очень долго. Всегда. За окном снова октябрь, я снова не могу уснуть. На столе лежит книга – сборник стихов, который он купил за месяц до того, как всё это случилось. Мне так хочется верить, так хочется понимать. И ещё больше – увидеть его ещё хотя бы раз. Но за окном снова октябрь, и выбор сделан. Мы открыли двери и ушли гулять в ночь. Мы сами, никто нас не просил.

24 июля 2024 – 21(29) октября 2024, Воронеж.