Глава 15. Грань

Глава 15. Грань

***

      Ко дню прибытия фламандских послов, совпавшему с праздником Богоявления, Клод Фролло находился в состоянии, близком к полному истощению физических и душевных сил. Бесконечная череда дел вымотала его окончательно. Но терзавшая его бессонница так и не отступила. Священник почти утратил чувство реальности. Он цеплялся за привычные ритуалы, стараясь удержаться в своём падении, но адская бездна придвигалась всё ближе, вглядываясь в него сотнями пылающих очей. Цыганка начала мерещиться ему наяву при свете дня. Поначалу смутные и зыбкие, точно стелящийся над водой туман, эти видения с каждым днём обретали всё большую ясность, облекаясь красками и плотью. Стоило чуть ослабить внимание, и Фролло тотчас видел точёный силуэт египтянки, танцующий в пламени свечей у алтаря и скользящий золотой дымкой в перекрестье солнечных лучей среди колонн собора. В каждом шорохе ему слышался звон браслетов на тонких запястьях, а в дуновении ветра на галереях чудился серебристый смех. Силы стремительно покидали священника. Под глазами залегли тёмные круги, в движениях появилась болезненная неуверенность. Неестественно бледный и до крайности измождённый, он стал больше походить на мертвеца, чем на живого человека. Проклятый фламандец при каждой встрече повадился справляться о его самочувствии тоном столь участливым и подобострастным, что Клод всё отчётливее представлял этого пройдоху в архидьяконском облачении, справляющим панихиду по своему предшественнику. С некоторых пор Фролло посещали крамольные мысли о том, что было бы в самом деле неплохо умереть. Правда, и в этом случае существовала вероятность, что раздосадованный епископ будет сурово пенять ему на такую вопиющую безответственность, требуя немедленно восстать из гроба, подобно Лазарю, и взяться за брошенные на самотёк дела. Оставалось лишь надеяться, что Спаситель не внемлет этим стенаниям и, сжалившись над своим недостойным слугой, не станет его воскрешать. В другое время подобные рассуждения внушили бы архидьякону ужас, но сейчас вызывали только язвительную усмешку.       С неумолимой безнадёжностью, привкус которой ощущался едкой горечью многочисленных успокоительных настоек, Клод был вынужден констатировать, что начинает сходить с ума. В последние дни он старался не задерживаться среди людей после окончания мессы и почти не покидал пределов клуатра. Чаще всего он запирался у себя в алхимической келье, обложившись ворохом бумаг, стопками манускриптов и многочисленными склянками с ингредиентами для микстур и опытов. Он уже не трудился соблюдать хоть какое-то подобие порядка. Хаос, прочно воцарившийся в его чувствах, начал охватывать и окружающую его действительность. Причетники несколько раз передавали, что младший брат желает его видеть, но Клод только морщился в ответ и, вручив посетителю небольшую сумму, отсылал обратно с повелением передать Жеану и наказом больше не беспокоить его по пустякам. Маленький шалопай всё равно являлся к нему только ради денег, так к чему утруждать себя выслушиванием очередной бесстыжей выдумки и чтением бессмысленной проповеди? Клод даже не посмотрел присланный из коллежа табель успеваемости, который быстро затерялся среди прочих документов и писем. Он справедливо полагал, что не увидит там ничего утешительного, а посему просто не стал умножать свои печали. Жеан наверняка обрадуется такому исходу — денежки продолжают капать, а старый ворон не донимает его нравоучительным карканьем. Как же Клод упустил тот момент, когда в глазах белокурого бесёнка превратился из любящего старшего брата в сомнительную смесь декреталий и туго набитого кошелька? А теперь уже ничего не исправить. Слишком поздно.       Как и ожидалось, довольный итогами года епископ милостиво простил своему второму викарию непочтительность к принцессе. И жизнь потекла своим чередом. 6 января 1482 года толпы горожан, заперев двери своих домов и лавок, отправились праздновать. Одни зажигали потешные огни на Гревской площади, ничуть не смущаясь зловещим присутствием виселицы, а другие устремились во Дворец правосудия, где давалась мистерия, автором которой выступал Гренгуар. Пьер возлагал на это сочинение определённые надежды, о чём не забывал сообщать своему учителю при каждой встрече на протяжении двух месяцев, чем способствовал усугублению мизантропических настроений последнего. Как и все творения его ученика, эта моралитэ не знала недостатка в замысловатых метафорах и витиеватых диалогах. Фролло пытался тактично намекнуть поэту пощадить скромные умы простых парижан и не смущать их вычурными аллюзиями и каламбурами. Пьер обещал подумать. Результат раздумий превзошёл самые смелые ожидания архидьякона, в который раз заставив пожалеть, что десять лет назад он вложил в руку мальчишки не метлу, а перо.       Увидев на сцене четыре фигуры с вышитыми на подолах их двухцветных одеяний пояснениями, Клод понял, что его слова истолковали слишком буквально. Теперь мистерия сделалась избыточной не только по содержанию, но и по форме. Однако декламация актёров тотчас потонула в приветственном гуле, которым толпа встретила появление кардинала Бурбонского с многочисленной свитой и послов герцога Австрийского. Приключения героев злосчастной моралитэ были благополучно оставлены вниманием публики, с любопытством рассматривавшей процессию клириков вперемежку со старшинами из Гента. Фролло занял своё привычное место прямо за епископом Парижским. Луи де Бомон как раз выслушивал сетования его высокопреосвященства на скверную погоду, из-за которой придут в негодность роскошные ковры, разостланные в ожидании «любезных» гостей у входа в его дворец. Клод с вялым безразличием рассматривал бурлящую толпу. В какой-то момент среди бесчинствующих школяров он заметил Жеана, переодетого чертёнком. Сорванец забрался на верхушку одной из капителей и звонким голосом распевал непристойное фаблио, глядя бесстыжими глазами прямо на кардинала. Священник с некоторым удивлением отметил, что поведение брата не вызывает в нём прежних досады и злости. Похоже, его одержимость цыганкой поглотила все прочие чувства, низведя их до состояния полного равнодушия. Однако же ему было не суждено развить эту занятную мысль, поскольку фламандский сановник Гильом Рим, до того любезно раскланивавшийся с кардиналом, прицепился к нему с каверзными расспросами о Людовике Святом, и Клод был вынужден удовлетворить его любопытство. Впрочем, он был единственным среди этого пёстрого сборища, кто по-настоящему заинтересовал архидьякона. Несмотря на своё скромное звание, этот человек обладал немалой властью и острым умом, позволявшим ему ловко лавировать в бурном море интриг, где случалось пойти ко дну личностям, куда более значительным. К сожалению, их разговор был прерван эффектным появлением Жака Копеноля, громогласно повелевшего привратнику отрекомендовать его «чулочником из Гента». Быстро извинившись, Гильом Рим покинул Клода, бросившись спасать положение. Последовавшее за этим представление окончательно отвратило зрителей от вялотекущей мистерии, передав их симпатии нахальному Копенолю, который, успев играючи осадить примаса Галльского, теперь с жаром тряс руку какого-то немытого голодранца, беспардонно рассевшегося прямо на краю помоста. Оскорблённый кардинал уже собирался отдать приказ швырнуть нищего в Сену, но проклятый фламандец тут же объявил того своим добрым приятелем, и его высокопреосвященству пришлось смириться. Утомлённый этим никчёмным фарсом, Клод привычно погрузился в собственные мысли и не принимал участия в аттракционе злословия, устроенном кардиналом в отместку за унижение, которое он только что был вынужден претерпеть от неотёсанного мужлана. Архидьякон очнулся, лишь услышав, как школяры выкрикивают до боли знакомое имя:       — Эсмеральда! Эсмеральда на площади!       — О чём это они? — склонившись к епископу Парижскому, поинтересовался кардинал, которого уже порядком раздражала затеянная всё тем же несносным Копенолем нелепая возня с выборами шутовского папы — ещё одного доказательства фламандского варварства.       — О, сущий пустяк, ваше высокопреосвященство — всего лишь уличная танцовщица, — быстро ответил де Бомон.       Карл удивлённо приподнял светлые брови:       — И только? Тогда что же все так переполошились?       Но тут в разговор вклинился вездесущий Робер де Леспинас, сидевший по левую руку от кардинала:       — Да простит мне его высокопреосвященство, но это зрелище стоит того, чтобы оставить эту дрянную комедию, затеянную смердящим чесноком и пивом деревенщиной. Эта малютка — настоящая жемчужина Андалусии, чудо чистой воды.       Карл бросил пренебрежительный взгляд на энергично размахивающего руками чулочника, самозабвенно руководящего народным буйством, затем учтиво кивнул Гильому Риму и только после этого обратился к аббату:       — Полагаюсь на ваш вкус, друг мой. Пойдёмте, поглядим на ваше чудо. А после отправимся прямиком ко мне. Клянусь Господом, с меня довольно дипломатии.       — Обещаю, вы не пожалеете, — хищно усмехнулся Леспинас.       Клод презрительно поджал губы, сгорая от страстного желания придушить проклятого развратника, чтобы не смел трепать языком. Пожалуй, всё-таки стоит оделить его парой бутылок боннского, приправленных тем же зельем, которым Жак Куактье столь щедро снабжал подарки для неугодных королю персон.       Процессия выдвинулась на площадь, на ходу набрасывая на головы капюшоны; с затянутого грязно-серыми клочьями туч неба падали крупные хлопья мокрого снега, который тут же превращался в чавкающую под ногами грязную кашу. Но взоры толпы, теснившейся на небольшом мощёном пятачке перед Дворцом правосудия, были отвращены от грешной земли и прикованы к созданию, чьи красота и изящество были достойны небожителей. Девушка, кружившая в жарком южном танце среди снежной пелены, казалась спустившимся с небес ангелом. Снежинки, оседавшие на её алой юбке и застревавшие в чёрных косах, напоминали белоснежный пух. Наконец она остановилась и поклонилась рукоплещущей публике. Люди принялись кидать мелкие монеты в лежавший у её ног бубен. Кардинал сделал знак страже, мгновенно оттеснившей толпу зевак, и приблизился к замершей в глубоком поклоне цыганке.       — Браво-браво, дитя моё, — улыбнулся он, жестом приказывая плясунье подняться. — Вы были великолепны и украсили собой этот день. Мистерия во Дворце правосудия — жалкое недоразумение по сравнению с вашим представлением.       — Вы очень любезны, монсеньор. Нынче вечером я даю собственную мистерию на Гревской площади. Приходите, если желаете. Я буду счастлива увидеть вас вновь, — ответила негодная, лукаво опуская пушистые ресницы. Раскрасневшаяся от быстрой пляски, с тяжело вздымающейся от частого дыхания грудью и выбившимися из пышных кос шелковистыми прядями, она была восхитительна.        Кардинал от души рассмеялся и бросил ей крупную золотую монету. Девушка ловко поймала её и грациозно поклонилась его высокопреосвященству:       — Благодарю, монсеньор. Я буду день и ночь молиться за вас Пречистой Деве.       Карл милостиво благословил красавицу, не отказав себе в удовольствии мимолётно коснуться её чёрных локонов. Фролло едва не задохнулся от бешенства, наблюдая, как на лице кардинала при этом вспыхивает улыбка, совершенно не приличествующая его сану. Не дожидаясь приказания стражи, плясунья ловко подхватила наполненный мелким серебром бубен и юркнула в сторону. От Клода не укрылось, как сильно она дрожит в своём лёгком наряде на промозглом ветру. Священник нахмурился — вот глупая, никакой заработок не стоит того, чтобы слечь с горячкой! Накинув плащ, поданный каким-то растрёпанным мальчишкой, девушка поспешно скрылась вместе с ним в толпе. Клод усилием воли заставил себя отвернуться. В этот момент он заметил, как де Леспинас, глядевший в ту же сторону плотоядно блестящими глазами, наклонился к уху кардинала и что-то шепнул ему, а тот довольно усмехнулся. Архидьякон скрестил руки на груди, до боли стискивая запястья. Луи де Бомон бросил на своего викария полный сочувствия взгляд и доверительно произнёс:       — Послушайте, отец Клод, вам не обязательно сопровождать меня сегодня вечером на ужине. Я знаю, сколь утомительны для вас подобные церемонии, а ваше нынешнее состояние и вовсе не располагает к ним. Признаться, даже меня вымотала вся эта кутерьма с послами, а вас и подавно.       — Благодарю за участие, ваше преосвященство, но я вполне справлюсь, — бесцветным голосом отозвался Фролло: сейчас он был готов последовать не только на великосветский шабаш во дворце кардинала, но и в адское пекло, лишь бы не оставаться наедине со своими собственными демонами.       Епископ недовольно покачал головой:       — Бросьте! У вас такой вид, будто вы сейчас упадёте замертво прямо посреди площади. Вам нужно больше думать о себе, друг мой. Дела подождут — вы и так в последнее время проявляли чрезмерное даже для вас рвение. Ваша работа никогда не вызывала у меня нареканий, так к чему это внезапное подвижничество? Если вы решили так искупить своё недавнее поведение, то оставьте эти мысли — я не держу на вас зла. Вы ведь сами медик и должны понимать, что такое небрежение своим здоровьем до добра не доведёт. Ступайте и отдохните, наконец! Это приказ.        Архидьякон кивнул и сдержанно попрощался, раздумывая о том, как удачно бывший придворный разрешил сразу несколько задач — избавил себя и высокого гостя от присутствия унылого святоши, способного одним видом своей постной физиономии испортить намечающееся веселье, и выступил добрым пастырем, пекущемся о благе подчинённых. Луи де Бомону было сложно отказать в известной ловкости. В конце концов, любой клирик высокого ранга — это прежде всего дипломат и казначей, а уж потом служитель Божий.       Низко склонив голову, Клод неспешно шёл по многолюдным улицам. В январе темнело рано и город быстро погружался во мрак. Пронизывающий ветер всё норовил коварно забраться под подбитый мехом тёплый плащ, выстуживая тело, но Клод не чувствовал этого. Его буквально лихорадило от злости. Значит, он недостаточно хорош для неё. О, разумеется! Где уж ему тягаться с Карлом Бурбонским! У него ведь нет прекрасной багровой мантии и роскошного дворца. Колдунья сама не ведает, какую рискованную игру затеяла и чем может обернуться её бездумное кокетство. Парижские улицы полны опасностей. Что помешает какому-нибудь вельможному мерзавцу приказать слугам схватить красавицу и доставить в свою берлогу? Она ведь даже не француженка — всего лишь презренная цыганка. Кому есть дело до её судьбы? Тот же Леспинас запросто может провернуть нечто подобное. Тут Клод вспомнил похотливый оскал аббата и похолодел от ужаса. Он резко остановился, пронзённый страшной догадкой. Что, если проклятый греховодник именно это и задумал? И почему эта мысль не пришла в голову самому Клоду? На что ему согласие этой легкомысленной щебетуньи? Он решит всё сам. И сегодня же. Больше медлить нельзя — уж слишком много охотников нашлось на его нежную голубку.       Терзаемый сомнениями, Фролло ещё некоторое время неприкаянно шатался по улицам Ситэ, но, решившись, перешёл мост Богоматери и направился к Гревской площади. Он достиг известного предела, за которым идеи, ранее казавшиеся возмутительными и откровенно безумными, представлялись единственно возможным выходом. Преступные мысли жалили его, точно осы, и он отчаянно пытался найти достойное основание тому, что собирался сотворить. Полно, да разве же это злодейство? Что из того, что девушка противится ему? Она слишком юна и неопытна, чтобы понимать, в чём заключается её счастье. Да и что она видела, обретаясь среди этих вшивых отребий? Грязь, голод и жестокость — ничего более. Он окружит её заботой, исполнит все её желания, будет чтить её как Деву Марию. Эсмеральда — редчайшая драгоценность, квинтэссенция восторга, нежнейший цветок девственной лилии, которого он никогда не посмеет коснуться с нечистыми помыслами. Фролло не тешил себя пустыми иллюзиями: он знал, что ему доведётся пережить немало тягостных мгновений, наблюдая её страх перед ним и выслушивая слёзные мольбы. Но он будет терпелив и завоюет её доверие. Со временем она привыкнет к нему, оценит его старания и покорится его воле.       Всё должно случиться этой ночью. Обстоятельства способствовали его намерениям. Королевство Арго по своему обыкновению вновь устроит это богомерзкое светопреставление. Надо полагать, что цыганский сброд напьётся, как и прочие бродяги, что позволит ему незаметно подобраться к девушке в разгорячённой толпе и без особого труда увлечь её в один из тёмных закоулков. Достаточно будет сжать ей сонную артерию и немного подождать — такая хрупкая пташка быстро потеряет сознание. После можно перекинуть её через плечо и под покровом тьмы спокойно добраться до улицы Тиршап. В ночь вопиющей вседозволенности никто не обратит внимания на очередного искателя доступных развлечений, волокущего на себе подвыпившую уличную девку.       Клод ударил кулаком по стене ближайшего дома. До чего его довела эта маленькая дьяволица! Он ведь хотел поговорить с ней, готов был на коленях молить о любви и целовать даже не ноги её — нет, этого она бы ни за что не позволила, — но камни мостовой, которых касались её башмачки. Он намеревался поступить благородно, но ведьма не оставила ему ни единого шанса объясниться. Всё это время она нарочно измывалась над ним, так пусть пеняет на себя. Архидьякон оторвался от стены и ступил на площадь, направляясь к большому костру. Он успел как раз вовремя, чтобы застать весьма необычное зрелище.       Две фигуры застыли друг напротив друга, озарённые огненными сполохами — высокая мужская и маленькая женская. Мужчина был облачён в чёрный камзол, выгодно подчёркивающий его стать. Густые вьющиеся волосы, тёмные как смола, свободно ниспадали на его широкие плечи, а в ухе вспыхивала озорной искрой серебряная серьга. Лицо закрывала маска с подобием длинного клюва, оставлявшая на обозрение публики лишь волевой подбородок и красиво очерченные губы. Несмотря на этот пошлый маскарад, Клод без особого труда опознал предводителя цыганских фигляров, так рьяно опекавшего Эсмеральду, и сердце его немедленно сжала когтистая лапа ревности. Молодой человек ничуть не походил на грязных обитателей парижского дна. Даже обряженный в свои обыкновенные пёстрые обноски, столь милые всем представителям их проклятого племени, он держался с достоинством каталонского вельможи.       Однако все гневные мысли, касающиеся предполагаемого соперника, мгновенно улетучились, стоило архидьякону лишь взглянуть на другую участницу действа. Та, чей несравненный образ властвовал над его сердцем и умом, стояла посреди площади, опалённая золотом и багрянцем. Всё то же алое платье великолепно подчёркивало волнительные изгибы юного тела. Её иссиня-чёрные волосы свободно струились бурным потоком мягких локонов. Монетки, вплетённые в отдельные пряди, поблёскивали в свете костра, точно чешуйки загадочной рыбы, мелькнувшей на мгновение в чёрных речных волнах. Алая шаль, обнимавшая хрупкие плечи, казалась сложенными крыльями феникса.       Словно накрытая внезапно опустившимся волшебным куполом, толпа застыла в безмолвии, всецело отдавшись творящемуся таинству. Неотрывно глядя друг другу в глаза, двое двинулись по кругу — мрачное воплощение ночи и ослепительная звезда, сорвавшаяся с небосклона. Все посторонние звуки стихли, усмирённые магией разыгрывающегося действа, и лишь стук башмаков, нервный и злой, оглашал замершую площадь. Движения цыгана были порывисты и стремительны, как удары хлыста. Он напоминал волка, ловко загоняющего трепещущую лань, чтобы в подходящий момент распластать гибкое тело в прыжке и сомкнуть челюсти на шее жертвы.       Девушка отвечала ему с игривой дерзостью, легко ускользая от его прикосновений. Тонкая ручка опустилась вниз, и пальцы подцепили подол, взметнув кипящую пену ткани, на краткий миг открывшей жадным взорам точёные ножки зеленоглазой нимфы. Ритм нарастал, заставляя кровь стучать в висках, вторя дробящимся о мостовую ударам. Цыган наступал, словно теряя терпение от тщетных попыток настигнуть юную колдунью. Она же дразнила его с восхитительным бесстыдством невинности, вновь увлекая за собой. Он желал, она отвергала, продолжая манить. В каждом жесте прекрасной цыганки сквозила волнующая непокорность, и, как бы ни бился реющий над ней коршуном мужчина, она не собиралась уступать его притязаниям.       На краткий миг глаза цыганки и архидьякона встретились: изумрудная волна схлестнулась с кипящей лавой и откатилась прочь, оставив после себя чёрную дымящуюся пустошь в душе несчастного священника. В ту же секунду цыган ловко поймал конец платка и скрутил его жгутом, заставляя плясунью бешено завертеться вокруг своей оси. Наконец девушка оказалась прижата к его телу, а скрученная шаль арканом перетянула её чуть ниже груди, невольно подчеркнув всю её прелесть. Мужчина отрывисто дёрнул за концы ткани, будто желая вытеснить весь воздух из терзавшей его непреклонной чаровницы. По телу плясуньи прошла волна, похожая и на сладостный экстаз, и на предсмертную судорогу. Цыган выпустил платок, и красавица плавно осела на землю у его ног, точно сорванный неукротимым ураганом цветок, оставшись неподвижно лежать на равнодушных камнях.       Толпа взорвалась криками востога. Но Клод словно окаменел. Во всём мире для него осталась лишь тонкая фигурка, распростёртая на мостовой. Клод погибал. Он любил. Любил несносную, смелую и преступно прекрасную ведьму. Любил безответно.       Цыган небрежно сорвал маску и галантно протянул руку девушке, помогая подняться. Представление окончилось, и актёры принимали заслуженные овации и не менее заслуженную плату. Возле ног раскланивающихся танцоров уже суетились цыганские мальчишки, проворно собиравшие летящие со всех сторон монетки. Чувствуя себя совершенно опустошённым, священник принялся продираться сквозь разгорячённое вином и зрелищами сборище, мечтая поскорее оказаться под сводами родной обители. Ему не было места на этом шумном празднике, среди чужого триумфа и бесшабашного веселья. Он был давно мёртв для этого мира; сутана стала его погребальным саваном, а величественные своды собора возвышались над его головой могильным холмом. Тихий полумрак кельи и холод каменных стен — вот его удел. Сегодня Господь дал ему весьма доходчивый ответ на все его молитвы.       Фролло поправил капюшон, стараясь надвинуть его ещё глубже. Кто он для этой маленькой стрекозы, беззаботно порхающей по жизни? Страшный незнакомец в чёрном, ненавистный преследователь. Что ей до его чувств и терзаний? Они лишь послужат поводом для жестоких насмешек. Но разве не был жесток он сам? Что он собирался сделать? Низвести её до участи продажной девки? Купить её любовь? Покупают блуд. Его признание ничего не изменит, лишь укрепит уже имеющуюся неприязнь. И Клод содрогнулся от мысли, что последует за этим. Давно миновал тот миг, когда он мог просто забыть о своих намерениях, привычно стянув их стальной цепью воли. Фролло не смирился бы с её отказом и взял то, на что имел абсолютное право, как безнадёжно влюблённый. Взял, не взирая на сопротивление, крики и слёзы, упиваясь животным исступлением и сладостью порока. Он мечтал почувствовать вкус её крови на дрожащих от плача губах, когда он вопьётся в них, и ощутить пронзающие её гибкое тело судороги, когда он будет брать её, распластав прямо на полу у горящего очага. И он проклинал себя за это. Гнев и вожделение, стыд и отвращение мешались в нём, отравляя сознание, словно ртутные пары. Но Клод точно знал, что не хочет видеть, как лучащиеся радостным задором зелёные глаза гаснут, наполняясь глухим отчаянием. Он не мог допустить, чтобы адское пламя, пылающее в его сердце, вырвалось на свободу, испепелив душу несчастной девушки и оставив у его ног поруганную оболочку, в которой едва теплится жизнь.       Из тяжких размышлений архидьякона вырвал хрустальный голосок, нежно выводящий печальную песню на андалусском наречии. Тягучая мелодия впивалась невидимыми стрелами в напряжённую спину. Каждый шаг давался священнику тяжелее, чем предыдущий. Ему казалось, что он пытается идти против течения горной реки, бурные воды которой вот-вот захлестнут его с головой. Боже, что она с ним делает? За что так мучает? Клоду всё же удалось добраться до Дома с колоннами, где он привалился к стене и закрыл глаза, покорно отдаваясь во власть её голоса. Как только он перестал сопротивляться наваждению, страсти улеглись, утонув в звонких переливах нот и таинственной вязи слов. Фролло не знал этого языка, но это не имело значения. Голос его возлюбленной взлетал в невообразимую высь, звеня трелями, которым позавидовал бы соловей, и спускался вниз чарующе мягкими переливами. Мысли о бренности бытия и ничтожности собственной жизни сменились чудесными картинами поросших густым лесом горных круч и лазурного моря, накатывающего на жемчужную полоску берега, причудливо изрезанную крохотными бухтами. В своём воображении Клод видел апельсиновые рощи, пронизанные тонкими лучами восходящего солнца, и весело скачущие по каменистому руслу искристые ручьи, раскалённые полуденным зноем величественные стены алькасаров, ещё хранившие воспоминания о владычестве своих былых хозяев-мавров, и густую лиловую тень виноградников, убегающих вдаль по бескрайним полям. С каждым мгновением он чувствовал, как затягиваются кровоточащие раны его разбитого сердца и испытывал лишь восторг от того, что может прикоснуться к одному из истинных чудес, созданных Богом. О, если бы он мог слушать её вечно!       Но счастье архидьякона было прервано самым возмутительным образом. Чудесное пение затихло, прерванное сиплым злобным окриком:       — Заткнись, сатанинское отродье! Проклятая ведьма! Нет от тебя спасенья!       Обитательница Роландовой башни решила напомнить о себе. Но добрые парижане дружно воспротивились этому напоминанию, понося затворницу на все лады. Многие из подвыпивших мужчин были готовы встать на защиту очаровательной египетской красавицы, грозясь выволочь древнее чучело из норы за грязные патлы и хорошенько поколотить. Вретишнице и в самом деле могло не поздоровиться, если бы внимание толпы не привлёк совершенно немыслимый грохот, под который на Гревскую площадь хлынула самая уродливая и нелепая процессия, которую только можно вообразить. Голодранцы, калеки, воры и попрошайки всех мастей шествовали в гротескном подобии крестного хода. И посреди этой фантасмагории, словно понтифик на Святом престоле или монарх на троне, на носилках, облепленных свечами, как рака Святой Женевьевы, восседал Квазимодо.