Глава 16. Папа шутов

Глава 16. Папа шутов

***

      Фролло шёл впереди; полы его тяжёлого плаща развивались от быстрого шага. Квазимодо прихрамывал следом, держась на почтительном расстоянии и не решаясь лишний раз взглянуть на священника. Он кожей чувствовал исходящую от приёмного отца ярость, разливавшуюся вокруг удушливыми волнами. Злое, тяжёлое молчание архидьякона ранило его сильней, чем могли бы самые жестокие побои. Отец Клод никогда не поднимал на него руку, но сейчас Квазимодо охотно принял бы от него подобную кару, лишь бы искупить вину за свою глупую выходку. Но разве мог он подумать, что всё так обернётся? Господин должен был весь вечер провести с послами, его преосвященством и кардиналом Бурбонским, потому Квазимодо и решился на эту вылазку. Он лишь хотел снова увидеть её — чудесную цыганскую красавицу с удивительными зелёными глазами. Он успел заметить, что девушка всегда старалась выбирать многолюдные места — так было нужно для её представлений. Звонарь вовсе не желал ввязываться в сомнительные истории и участвовать в глупой народной забаве, лишь надеялся, что плясунья придёт во Дворец правосудия вслед за большинством горожан. А дальше всё произошло само собой. Он и сам толком не мог сказать, как оказался у той часовни, зачем влез на бочку и сунул голову в выбитую розетку. Непривычное для него бесшабашное веселье и доброжелательный настрой других людей вскружили ему голову.       В тот миг Квазимодо чувствовал нечто вроде опьянения. Он совершенно не привык к подобному обращению. Его внешность обыкновенно вызывала отвращение, но никак не восторг. Конечно же, он не обманывался насчёт оказываемых ему почестей — то была лишь безыскусная игра, грубая и примитивная, как всякая потеха для черни. Но он хотел хоть ненадолго ощутить себя частью этой толпы, позабыв о той ненависти, что они питали друг к другу. И потому дал облачить себя в мишурную мантию и грубое подобие тиары, украшенное блёстками. Он предпочёл не замечать очевидных насмешек, скрывавшихся за овациями и поклонами окружавших его людей. Однако их шутки не переходили грань разумного — никому не хотелось испытать ярость горбатого чудовища на своей шкуре. С надменной покорностью Квазимодо взобрался на раскрашенные носилки, которые подняли двенадцать оборванцев в пёстрых лохмотьях. Сперва процессия шествовала по внутренним галереям Дворца, а после выдвинулась на улицу, неспешно двигаясь в сторону Гревской площади, сопровождаемая всё возрастающим количеством зевак.       В какой-то момент Квазимодо заметил среди толпы, бурлившей у его ног подобно штормовому морю, знакомую точёную фигурку, старательно кутающуюся в плащ. Звонарь позабыл, как дышать. Вдруг цыганка подняла голову и, на краткий миг встретившись с ним взглядом, улыбнулась. И в этой улыбке не было ни капли затаённого злорадства, как у других. Она была открытой, нежной и исполненной лёгкой грусти. Красавица понимала всю гнилую подноготную его чествования и будто заранее жалела его. Сердце звонаря едва не выпрыгнуло из груди от радости. Она заметила его и не испугалась. Ей даже не было противно глядеть на него. Значит, всё было не зря! И он пребывал в состоянии неведомого ему ранее торжества. Пусть его народ составляли пьянчуги, воры и попрошайки, но всё же это был народ, а он его повелитель. С уродливого лица Квазимодо не сходила гордая и чуть снисходительная улыбка.       Но воздушный замок его величия рухнул в один миг, когда у носилок вдруг оказался приёмный отец и резким движением вырвал у него деревянный позолоченный жезл, перевитый мишурой — знак его мнимой власти. Квазимодо тут же спрыгнул с носилок и бросился на колени перед архидьяконом. Тот смотрел на него холодным, пронизывающим взглядом, от которого хотелось свернуться в дрожащий клубок. Священник молча переломил о колено жезл, сорвал с воспитанника мантию и тиару и швырнул их в грязь. Очнувшиеся подданные королевства Арго решили вступиться за своего развенчанного папу и кинулись к архидьякону. Но Квазимодо тотчас вскочил и заступил им дорогу, угрожающе рыча. Сунувшегося ему под руку оборванца горбун играючи отшвырнул на мостовую, где тот остался лежать, поскуливая и баюкая запястье, пострадавшее от стальной хватки звонаря. Отец Клод сложил руки на груди и, надменно оглядев быстро попятившихся разбойников, презрительно усмехнулся. После он сделал Квазимодо знак следовать за собой и, не трудясь проверять, как исполняется повеление, углубился в один из переулков. Горбун последовал за ним, сжимая огромные кулаки, скалясь и рыча на толпу для острастки. Но желающих испытать на себе его силу больше не нашлось.       Гревская площадь давно осталась позади, а мэтр всё так же молчал. И это долгое молчание не предвещало ничего хорошего. Он будто вовсе позабыл о своём нерадивом воспитаннике. Горбуну было страшно от мысли, что священник прогонит его от себя — ведь в гневе он мог запросто лишить провинившегося пасынка места звонаря и выставить вон из собора. Квазимодо вздрогнул, в полной мере осознавая последствия своего легкомыслия. Он бы охотнее лишился жизни, нежели своих колоколов и расположения его высокопреподобия. У дома на углу узкой улочки над дверью висел масляный светильник, и архидьякон резко остановился под ним. Он обернулся к растерянному воспитаннику и, смерив его уничижающим взглядом, чётко произнёс:       — Я жду объяснений. Немедленно.       Квазимодо втянул голову в плечи, от чего его горбатая спина изогнулась ещё больше, и неуверенно переступил на месте, не решаясь произнести ни слова. Он не знал, как поведать об истинных причинах своего поступка. Никогда ещё ему не доводилось лгать своему покровителю, но сказать правду означало окончательно утратить доверие мэтра. Звонарь был убеждён, что стоит ему лишь заикнуться о цыганской плясунье, как на него обрушатся громы и молнии. Он и без того достаточно оскорбил отца Клода участием в богохульной процессии. Мучительно сглотнув, Квазимодо попытался вновь упасть на колени перед священником, как на площади, заменив оправдание покаянием, но тот решительным жестом пресёк это намерение.       — Не увиливай. Говори, зачем ты ввязался в эту мерзость. Кто тебя надоумил? Жеан?       — Нет, мэтр! Я сам… Я лишь хотел посмотреть мистерию…       Фролло скрестил руки на груди и криво усмехнулся:       — Занятно. С каких пор тебя привлекают подобные зрелища, сын мой? Неужели в тайне от меня ты пристрастился к лицедейству?       — Нет, я… Мне просто стало любопытно, — проскрипел звонарь, тщательно подбирая слова. — Только и всего! А потом все эти люди толпились и кричали. Там было так весело…       — Значит, веселье заставило тебя позабыть о приличиях и гримасничать, как обезьяна, выставляя себя на посмешище перед пьяным сбродом? Или всё же была иная причина? Хочу напомнить тебе, что ложь — это смертный грех.       Квазимодо повесил свою огромную голову и, тяжко вздохнув, смирился с неизбежным. Да и на что он надеялся — от мэтра всё равно ничего не скроешь.        — Я хотел посмотреть танец цыганки, — честно сказал он.       Фролло прищурился, из-за чего его тёмные глаза, в которых отражалось трепещущее пламя светильника, приобрели страшное, совершенно потустороннее выражение.       — Что? — жестом переспросил он.       Квазимодо, рассудивший, что мэтр требует уточнений, не понимая, о ком идёт речь, простодушно пояснил:       — Девушка-плясунья, которая часто выступает на площадях. Она очень славная.       Архидьякон глубоко вздохнул и, прикрыв глаза, с силой стиснул переносицу двумя пальцами. Внезапно его плечи затряслись, и он быстро зажал рот ладонью. Квазимодо было решил, что мэтр кашляет, но вдруг сообразил, что он смеётся. Да не просто смеётся, а будто давится смехом. Горбуну сделалось жутко. В поведении отца Клода было нечто очень странное и совершенно нездоровое. Ему явно было плохо, как в тот день на башне. Звонарь уже протянул руку, собираясь осторожно коснуться плеча господина, но тот резко выпрямился — строгий и мрачный, как всегда. Лишь глаза светились лихорадочным блеском.       — Великолепно! Теперь мне всё ясно, — с расстановкой произнёс он, чётко проговаривая каждое слово. — Вот, на что ты рассчитывал, когда, позабыв честь и стыд, полез на носилки! Ты хотел, чтобы уличная девка снизошла до тебя. Ты, верно, вообразил, что если чернь нацепит на тебя бумажную корону и мишурную мантию, эта блудница не сможет устоять перед твоим великолепием? Надеялся, что восторг при виде сего чудесного убранства ослепит её настолько, что она не заметит твоего горба?       Квазимодо не выдержал и повалился в ноги архидьякону, судорожно вцепившись в край его плаща:       — Ваше преподобие! Простите меня!       На лице Фролло не дрогнул ни один мускул. Это была ледяная, ничего не выражающая маска. Священник рывком высвободил плащ.       — Господь простит. Он милостив. Сейчас же иди к себе. И не смей показываться мне на глаза. Позже я решу, какого наказания ты заслуживаешь.       Несчастный звонарь покорно поднялся. Архидьякон стремительно развернулся и направился вглубь улицы, полностью погружённой во мрак. Квазимодо, обеспокоенный тем, что там могут затаиться его недавние почитатели, неловко двинулся следом. Но мэтр, очевидно услышавший знакомое шарканье, снова развернулся и сделал недвусмысленный знак уйти. Жест был исполнен гнева. Звонарю оставалось лишь покориться.       Он ещё долго стоял неприкаянный, смятённый и терзаемый сильным волнением, глядя в спину удаляющемуся во тьму отцу Клоду и с болью вспоминая его ненавидящий взгляд. Господин так смотрел на него лишь однажды, когда девятилетний Квазимодо не удержался и толкнул его младшего брата. Видит небо, он просто хотел осадить зарвавшегося маленького баловня, считавшего горбуна забавной игрушкой и докучавшего ему своими отнюдь не безобидными шалостями, но не рассчитал силы, и Жеан приложился кудрявой головой о крыльцо дома мельника. Царапина вышла совсем небольшая, но негодник поднял такой вой, будто ему проломили череп, и тут же вцепился в бросившегося к нему Клода, пряча зарёванное лицо в складках сутаны. Квазимодо тоже заплакал от испуга и попытался оправдаться, однако мэтр поверил Жеану. Нет, он не стал обходиться с воспитанником хуже, бранить его и жестоко наказывать, но и прежней сердечности в их отношениях уже не было. С тех пор отец Клод больше никогда не брал Квазимодо с собой в Мулен. Горбун не роптал, понимая, что господин поступает верно, оберегая брата, но неясная горечь камнем легла на его сердце.       Так переживая за приёмного отца и укоряя себя за глупость, Квазимодо уныло поплёлся обратно. Он шёл мимо запирающихся кабаков, стараясь не попадать в круг света, держась поближе к стенам. Когда он почти выбрался из узкого проулка, впереди вихрем пронесся отряд конников. Квазимодо затаился, не желая попадаться на глаза дозорным — достаточно было и того, что он уже натворил. Но отряд не спешил удалиться, будто окружая кого-то. Вдруг в неровных, пляшущих сполохах факелов, которые сжимали в руках некоторые солдаты, горбун заметил хрупкую фигурку в алом наряде, мечущуюся у ног лошадей. Цыганка ловко проскользнула между ними, но тут один из дозорных, в начищенных латах и тяжёлом плаще, стремительно наклонился и, перехватив девушку за талию, втащил её в седло. Бедняжка забилась, как пойманная котом птичка, но вмиг испуганно застыла, когда похититель приподнял её, заставляя взглянуть на себя. Квазимодо стиснул зубы и с горловым рыком ринулся вперёд.