Глава 46. Высшая справедливость
15 июня 2026, 02:08Глава 46. Высшая справедливость
***
Огненные блики ярко вспыхивали на лилиях из позолоченного олова, обвивавших потолочные балки небольшой круглой комнаты. Словно капли расплавленного свинца, они стекали по розеткам из глазури, покрывавшим деревянные панели, выкрашенные необычайно яркой зелёной краской. Клод мимоходом отметил, что редкий пигмент вероятнее всего был получен путём смешивания индиго и реальгара, так же известного как «рахдж аль гхар», что на языке мавров означало «пыль пещеры». Следовало признать, что помещение, в котором он находился, отчасти напоминало пещеру, по крайней мере окутывающий большую его часть мрак вполне соответствовал пещерному. Густой и глубокий, он будто клубился гнетущим облаком, готовясь поглотить единственный источник света — робкий огонёк одинокой свечи. Слабый, крохотный и бессильный, он был так же жалок, как и сама свеча — совсем тонкая, из самого дешёвого воска. Такие обычно продавали на Хлебном рынке по пять денье за фунт. Свеча оплывала грязно-жёлтыми каплями, напоминавшими безобразные наросты на поражённых болезнью деревьях, и издавала сухой треск, точно заламывающий подагрические пальцы старик. Как тот, что сейчас метался по комнате в приступе безотчётной ярости. Полы его обитого облезлым мехом кафтана взметались при каждом резком развороте, свинцовые подвески с фигурками святых, пришитые к тулье засаленной шляпы, нервно бряцали, ударяясь друг о друга. Всемогущий правитель Франции по-прежнему оставался верен устоявшимся за годы привычкам, предпочитая скупость расточительству, а осторожность смелости. Именно эти предпочтения побудили его отказаться от огромных покоев в Лувре, с большим камином и просторным ложем двенадцати футов в длину. Король, обладавший вкусом прижимистого мещанина, всему этому великолепию предпочитал каморку с узкой кроватью в Бастилии. Ведь Бастилия была защищена куда лучше Лувра. Подозрительность, присущая его величеству от природы, с годами лишь укрепилась, обратившись в настоящую манию. Расправившись с множеством врагов посредством хитроумных интриг, Людовик до умопомрачения боялся подобного исхода для себя самого. И, нужно сказать, небезосновательно. Сегодня ночью он получил окончательные и неоспоримые доказательства предательства одного из своих самых доверенных приближённых, имевшего непосредственный доступ к его монаршей особе — мэтра Жака Куактье. Едва закончив читать обличительное письмо, недвусмысленно свидетельствовавшее о сговоре королевского медика с Луи Орлеанским, он вскочил с кресла, будто юноша, разом позабыв о своей немощи. — Казнить мерзавца! Казнить всех его ублюдков! Взять их всех! Взять немедленно! — в бешенстве шипел Людовик. — Клянусь крестом Святого Лоо, меч, отсекший голову герцогу Люксембургскому, ещё не успел затупиться! Он был страшен. Его тощая грудь бурно вздымалась, костлявые пальцы судорожно сжимались, словно когти стервятника, почуявшего падаль, а впалые глаза горели лихорадочным огнём. Наконец, взяв себя в руки, он обернулся к принесшим дурные вести гонцам, которые, вопреки знаменитому изречению, были всё ещё живы. Оливье ле Дэн дожидался вердикта государя, смиренно стоя перед его креслом на коленях, Клод почтительно замер у окна, почти сливаясь с темнотой. Великий прево, неизменно сопровождавший своего сюзерена повсюду, стоял на страже у двери — безмолвный и грозный. Его рука привычно лежала на рукояти меча. — Прикажете доставить изменника сюда? — сухо осведомился он, крепче сжав эфес — Клод явственно различил скрип кожаной перчатки, натянувшейся от чрезмерного усилия, и едва слышный шелест покидающей ножны стали. Король остановился, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Вдруг он закусил губу, словно боялся ненароком выдать завладевшую им мысль, и, окинув всех присутствующих пронзительным взглядом, сдёрнул свою шляпу. — О, я бы сжёг тебя, если бы тебе было ведомо, что таится в моей голове, — зловещим шёпотом произнёс он, пристально всматриваясь в посверкивающие в свете пламени фигурки. Затем король вернул шляпу на место, повернулся к Тристану и с выражением мрачного веселья сказал: — Нет, друг мой, это ещё успеется. Для начала распорядись перевести мэтра Жака в покои для раздумий. Видит Владычица, ему есть о чём подумать. Пары дней будет довольно. А после мы с ним поговорим. Славно поговорим... Спеши, Тристан! Выбери для нашего любезного куманька комнату на свой вкус — он у тебя отменный. Прево коротко поклонился и, чиркнув по плитам пристёгнутыми к сапогам шпорами, вышел из комнаты. Было слышно, как его чуть приглушённый дубовой дверью голос, напоминающий тигриный рык, отдавал ждущим снаружи стрелкам отрывистые приказы. Едва он умолк, раздался топот множества ног и звон брони — это стражники устремилась вниз по винтовой лестнице с азартом своры гончих, почуявших притаившегося в норе жирного барсука. Вскоре всё стихло. Тристан бесшумной тенью проскользнул обратно. — Все исполнено, государь. Король всё это время задумчиво изучавший носки своих стоптанных туфель, вдруг стиснул левую половину груди и, болезненно морщась, грузно опустился в кресло. — Подойдите, отец мой, — обратился он к архидьякону. — Коль скоро мы лишились своего врача, вы исполните его долг. Фролло поклонился и, быстро обогнув массивный стол, приблизился к Людовику. Недавняя яростная вспышка дорого обошлась его величеству — его высохшее лицо сделалось белым, как известь, капельки пота собрались над подрагивающей верхней губой, а дыхание стало прерывистым и сиплым. Архидьякон бережно взял худое запястье короля, считая пульс. — Оливье, ты тоже поди сюда, — позвал Людовик. — Довольно без толку протирать циновки — их сегодня уже вытряхивали. Берись за перо, распутник. — С удовольствием, ваше величество, — угодливо отозвался фламандский плут и одним текучим движением, похожим на манёвр лисицы, перемахивающей через садовую изгородь, оказался подле стола, где извлёк из стопки чистый лист и, вооружившись пером, придвинул к себе серебряную чернильницу. Всё это он проделал, не поднимаясь с колен. — Что писать, государь? Король поморщился: — Будто ты сам не знаешь? Полно, скромность тебе не к лицу, тем более, что она ложна. Ты оказался во всём прав, друг мой. Это миг твоего триумфа. Можешь насладиться им сполна. Ле Дэн кивнул: — Благодарю, государь. Но я лишь хотел уточнить некоторые детали, дабы исключить досадную оплошность, которая может вас огорчить. Людовик раздражённо закатил глаза. — Палач, истинно, палач! Что тебе не ясно? Всё, как обычно. Необходимо учредить особую коллегию для дознания и допросить всех ближайших родственников предателя. Получив признания, лишить всех титулов, званий и содержания, ранее пожалованных нашей милостью каждому из этих разбойников, а после конфисковать всё их имущество в пользу короны. Всех представителей фамилии мужского пола, достигших совершеннолетия, прилюдно повесить. Женщин с малолетними детьми сослать в родовое поместье Полиньи без права возвращения в нашу хранимую Богом столицу. Пиши, милый мой, пиши. Откашлявшись, он снова повернулся к архидьякону, позволяя тому продолжить осмотр. Оливье принялся прилежно скрипеть пером. Внезапно он встрепенулся, прервав своё занятие. — Государь, вы распорядились казнить путем повешения «всех совершеннолетних представителей фамилии мужского пола». Осмелюсь спросить, к мэтру Жаку это также относится? От этого замечания король вскинулся и, хлопнув себя по обтянутому потёртыми шерстяными шоссами острому колену, воскликнул: — А ведь верно, Оливье! О, проклятье! Предсказание, злосчастное предсказание! Я не могу вздёрнуть эту каналью, иначе сам отправлюсь на тот свет! Но, клянусь душой, он должен понести кару! Никто не смеет умышлять против нас. Ибо мы, волею Создателя, Его полноправный наместник на французской земле. Предать меня значит попрать Господа! Его гневную речь оборвал очередной приступ клокочущего кашля. — Ваше величество, умоляю вас, успокойтесь. Излишнее волнение вредно для вашего сердца, — сдержанно заметил архидьякон. Людовик шумно выдохнул, болезненно скривив осунувшееся лицо. — Вы правы, отец мой. Мою грудь будто раздирают огненные зубья! Есть ли от этого верное средство? — Да, государь. Я могу изготовить его немедленно. Разумеется, в вашем присутствии. — И сами его попробуете, — мрачно вставил Великий прево, поглядев на Клода так, будто прикидывал, сколько понадобится дров, чтобы сложить для него костёр. Священник счёл за благо учтиво кивнуть, молча изъявляя своё согласие. Король небрежно махнул рукой в сторону своего верного стража, усмиряя его рвение. — Оставь, дорогой Тристан. Его высокопреподобие наш добрый друг. Мы не единожды имели возможность убедиться как в его верности, так и в лекарских талантах. А бургундский прохвост был хорош лишь в стряпанье отравы. Да, Бог нам свидетель, в этом деле он не знал себе равных! От Фролло не укрылось, как легко его величество вычеркнул одного из своих недавних любимцев из числа живых, даже не дождавшись его действительной кончины. Впрочем, ему уже доводилось наблюдать проявление этой причуды во время своего первого визита в Бастилию и потому он ничуть не удивился. — Итак, отец мой, что вам требуется? — вновь обратился к нему Людовик. — Доступ к комнате вашего бывшего врача, — ответил священник. — Полагаю, все необходимые мне ингредиенты найдутся там. — И это всё? — изумился король. — Всё, государь. Людовик громко цокнул языком и поглядел на священника с лукавым прищуром. — Клянусь Пасхой, удивительно! Ни тебе прошений о пристройстве бесчисленной родни, ни нытья о тратах на медную крышу с позолотой. — На что мне всё это, ваше величество? — невозмутимо заметил Фролло. — Вся моя родня — это младший брат да воспитанник, и они вполне благополучны. Крыша же мне и вовсе ни к чему. В моей келье ведь нет росписи Жеана Фурбо с летящей по воздуху прелестной Дианой и не менее обворожительной Церерой, восседающей на снопах, которую нужно беречь от сырости. Король весело фыркнул, позабавленный напоминанием о прежних вымогательствах ныне опального лекаря. — Превосходно, — с выражением искренней приязни объявил он. — Мэтр Оливье проводит вас, когда закончит со своим делом. Произнеся это, король устало откинулся на спинку кресла, заставив всколыхнуться украшавшую её шёлковую бахрому. Смежив набрякшие веки, он погрузился в задумчивость. Но тут оживился цирюльник. — Раз уж вы вспомнили о моей недостойной особе, государь, могу я обратиться к вам с просьбой? — поинтересовался он. — Можешь, рыжий мошенник, — не открывая глаз, добродушно откликнулся Людовик. Оливье бросил быстрый взгляд на архидьякона и, пользуясь тем, что король не смотрит, подмигнул ему, словно старинному приятелю. Фролло почувствовал, как гневная судорога сводит скулы. С каким наслаждением он бы выдавил наглые зелёные глаза этой злобной гадины! Ле Дэн, однако, ничуть не смутился его мрачным видом и невинным тоном продолжил: — Раз уж место президента счётной палаты освободилось, не угодно ли вам назначить на него вашего покорного слугу? Людовик открыл глаза и криво усмехнулся: — Гляди-ка, молоко ещё толком не отстоялось, а ты уже взялся снимать сливки. Впрочем, я не возражаю. Место президента за тобой. Брадобрей, явно ощутивший, что попутный ветер монаршего благоволения подул в его сторону, поспешил поставить парус. — Государь? — Ну что ещё? — проворчал его величество. — Если уж на то пошло, то место сборщика королевских налогов с епархий и монастырей с недавних пор также пустует. А у моей любезной супруги есть племянник — весьма способный молодой человек, а главное, всецело преданный вам. Людовик хмыкнул: — Понимаю. Ещё маршал Бусико говаривал: «Только и ждать подарка, что от короля, только и хорош улов, что в море». Я вижу, что вы с этим согласны. А теперь послушайте меня, мэтр Оливье. У меня превосходная память. В шестьдесят восьмом году мы назначили вас своим спальником, ещё через год — комендантом замка у моста Сен-Клу с жалованием в сто турских ливров. В ноябре семьдесят третьего особым указом, данным в Жержоле, вы были определены в смотрители Венсенского леса вместо почившего при загадочных обстоятельствах Жильбера Акля. Спустя два года назначены лесничим в Рувле-ле-Сен-Клу, а после того ещё и смотрителем Сенарского леса вместо бедняги Жеана Дэза, умудрившегося свернуть себе шею, упав с лошади на охоте. В семьдесят восьмом вам даровали право взимать ежегодный налог в десять парижских ливров с торговцев на рынке близ Сен-Жерменской школы. Ещё через год вы получили место коменданта замка Лош, затем сделались правителем Сен-Кентена и комендантом Мёланского моста, за что и стали именоваться графом Мёланским. Также мы милостиво изъявили согласие на то, чтобы вы переменили вашу прежнюю фамилию, столь подходящую вашей наружности, на более изысканную. Я уж молчу о том, что, к великому возмущению нашего дворянства, мы пожаловали вам герб, пестрящий красками, точно хвост павлина. Клянусь Пасхой, неужели с вас не довольно? Тщеславие погубит вас, милейший! Ибо за ним по пятам следуют позор и разорение. Поразмыслите над этим, покуда исполняете порученное вам дело. Молча! Тут он повернулся к архидьякону и, жестом показав склониться, зашептал ему на ухо: — Полюбуйтесь, отец Клод. Вот они мои верные вассалы и смиренные слуги. Стоит одному оступиться, как другие тотчас налетают на него, будто вороньё на труп висельника. Они рвут его на куски, расклёвывая плоть и растаскивая внутренности. И не успокаиваются, пока от несчастного не останутся выбеленные кости. Вот так же они будут рвать мою бедную Францию, когда не станет меня. А они ждут этого. О, как они ждут! Шакалы, жалкие шакалы… Они рыщут, вынюхивают, подбираются ближе, чтобы вцепиться в глотку слабеющему льву. Меня окружают твари, отец мой. Жадные, бесстыдные, не знающие жалости твари. И многих из них я вскормил своими руками. Что поделать? Такое было время… Я нуждался в этой лютой своре, чтобы обратить её злобу против своих недругов. А сейчас один лишь Создатель ведает, как я нуждаюсь в людях. Людях, которые помогут уберечь моё наследие от поругания. И мне думается, что вы именно такой человек. Ибо вы в силах подарить мне то, что единственно ценно в этом бренном мире — время. Лишь этого я желаю. Ещё немного времени, отец мой! Дабы я мог свершить назначенное мне Провидением и собрать все французские земли под своей рукой. Подобно тому, как в раю есть только один Бог, у Франции должен быть один владыка, судья и палач в лице её короля. Иное же грозит гибелью всем нам. Вы согласны? — Абсолютно, ваше величество, — с достоинством ответил Клод. — Клянусь, что сделаю всё от меня зависящее, чтобы исполнить ваше желание. Людовик удовлетворённо кивнул: — Превосходно! Иного я и не ожидал. Ну а всё-таки, отчего вы не требуете себе награды? Вы заслужили её как никто другой. — Благодарю, государь. Но я не смею требовать у вас ничего сверх того, о чём просил в своём письме. Король задумчиво потёр подбородок. — Да-да, я помню. Ваш протеже, участвовавший в раскрытии заговора — сын бывшего королевского аптекаря, мессира д'Арсонваля. Жаль его. Такой блестящий юноша! Воистину, злой рок поразил эту достойную семью. И мы, к своему стыду, приложили к тому руку, поддавшись на ложь этого ничтожного прохвоста Куактье. Но мудрый правитель умеет признавать свои ошибки. Уверяю вас, отец Клод, мы восстановим справедливость. Семейству д'Арсонваль будут возвращены все полагающиеся им привилегии и собственность. Также им будет назначено пожизненное содержание и право взимать ренту с аптек, находившихся в ведении нашего бывшего придворного медика, ибо все они до того принадлежали покойному главе семейства. Мы сейчас же издадим необходимый указ. Мэтр Оливье лично его составит, когда покончит с предыдущим, и сразу же подаст нам на подпись. Устраивает вас это? — Более чем, государь, — ответил архидьякон, на несколько мгновений замерев в глубоком поклоне. При этом от него не укрылось, как по-прежнему находящийся у стола брадобрей скривил рот в ядовитой усмешке. Людовик тем временем деловито потёр ладони и вновь обратился к священнику: — Что же, отрадно. Но у нас к вам будет ещё одна просьба, ваше высокопреподобие. Она весьма деликатна и не может быть доверена никому другому. Оливье, напряжённый, как изготовившаяся к прыжку рысь, замер, пожирая взглядом своего благодетеля. Оказываемые архидьякону милости выводили его из себя. Советник явно рассчитывал присвоить все лавры за победу над медиком, представ спасителем отечества, но обстоятельства сложились иначе. И теперь ему приходилось делить свой успех с человеком, который так бесцеремонно расстроил его великолепный план, оставшись в живых. — Нам требуется ваш совет относительно кандидатуры нового лекаря и распорядителя для аптек, — продолжил Людовик. — Однажды вы упоминали о семействе медиков-итальянцев, к услугам которых и сами не брезгуете прибегать. Кажется, у них имеется отличная аптека на улице Мариво. — Всё верно, — ответил архидьякон и незамедлительно прибавил: — У вашего величества действительно превосходная память. — Да, милостью Божьей это то немногое, на что мы не можем пожаловаться, — усмехнулся Людовик. — Так вы ручаетесь за них? — Полностью, государь. Король хлопнул ладонью по подлокотнику. — Хорошо! Мы желаем, чтобы вы представили их нам. И завтра же, отец мой. Клод поклонился. — Как вам будет угодно. Оливье, поставивший последний росчерк и теперь присыпавший строчки песком, с нескрываемым ехидством пробормотал: — Да, нынче видно, что король болен. Всё отдаёт врачу. — Ну да, врачу, — неожиданно кротко подтвердил Людовик, принимая у него из рук бумагу и пробегая её взглядом. — Врач пользуется у нас большим кредитом, чем ты. Но оно и понятно: в его руках вся наша персона, а в твоих — один лишь подбородок. Ну, не горюй, мой бедный брадобрей. Тебе ведь тоже недурно перепало сегодня. Грех жаловаться. Лучше бери пример с его высокопреподобия. Он так ничего и не попросил для себя. И посему мы сами изберём для него награду. Высочайшей милостью мы освобождаем ленное владение Тиршап от долговых обязательств перед парижской епархией. Мы сами выплатим недостающую сумму монсеньору епископу. Надеюсь, вы не откажетесь принять этот скромный дар, отец Клод? — Я не смею отказать вам, государь, — смиренно ответил Фролло. — Вот и славно, — поставив витиеватую подпись на документе и скрепив его поданной цирюльником печатью, подытожил король. — А теперь беритесь за дело. Ступайте и принесите всё для вашего чудесного снадобья. Чувствую, что без него мне придётся несладко этой ночью. Оливье, проводи преподобного отца. Клод бы охотнее предпочёл общество Тристана, но выбора ему не оставили. Он покорно вышел следом за ухмыляющимся цирюльником. Сопровождаемые высоким человеком в плаще с накинутым на голову капюшоном, в котором священник признал второго из постоянных охранников ле Дэна, они спустились на два пролёта и, преодолев небольшой коридор, вошли в комнату, располагавшуюся рядом с покоями коменданта. Дверь была распахнута настежь, внутри орудовали стрелки Великого прево. В глубине виднелась разорённая кровать под роскошным бархатным балдахином. Стоящий возле неё сундук был перевёрнут, шёлковые сорочки разбросаны по полу и безжалостно затоптаны солдатскими сапогами. Прямо на пороге валялась расшитая бисером мягкая туфля. Похоже, мэтру Жаку даже не дали времени облачиться, вытащив прямиком из постели. Когда Клод представил, как застигнутый врасплох негодяй верещал от ужаса и трепыхался в цепких руках закованных в доспех молодчиков, пока те волокли его по плитам, будто свинью на заклание, его губы дрогнули, на краткий миг растянувшись в холодной усмешке. Анри бы оценил. Сердце тут же болезненно сжалось, уязвлённое горьким раскаянием. Бог свидетель, это он виновен в смерти бедного мальчика! И этого не искупить никакими благодеяниями. Королевские указы не воскрешают из мёртвых. Фролло нахмурился и потёр ноющий висок. Ему ещё предстояло посмотреть в глаза убитой горем матери и двух младших братьев юноши. Цирюльник, сопровождаемый своим подручным, тем временем решительно шагнул в комнату. Стрелки немедленно прервали своё занятие и обескураженно застыли в ожидании приказаний. — Вон, отребье, — без лишних церемоний велел ле Дэн. — Закончите обыск, когда я позволю. Приказ его величества. Солдаты не посмели перечить главному любимцу короля и, коротко поклонившись, поспешно покинули комнату. Брадобрей заложил руки за спину и подошёл к большому столу у окна. — Встань за дверью и проследи, чтоб поблизости не осталось лишних ушей, — не оборачиваясь, обратился он к замершему подле него слуге. — А если таковые вдруг объявятся, смело отрезай их. Слуга бестрепетно выслушал это зловещее наставление и скользящим шагом проследовал мимо остановившегося у входа архидьякона — безмолвный и жуткий, как Харон. Клоду на мгновение померещилось, что от него исходит могильный холод и запах тлена. Дверь затворилась. — Приступайте, преподобный отец, — сделав приглашающий жест в сторону располагавшихся на противоположной стене полок, сказал Оливье. — Запасы нашего эскулапа в вашем полном распоряжении. По счастью, Тристановы болваны не успели до них добраться, иначе бы всё переколотили. Клод взял со стола масляный светильник и, подойдя к полкам, принялся выискивать нужные склянки. Цирюльника он подчёркнуто игнорировал. Облегчать этому выродку задачу и делать ход первым архидьякон не собирался. Оливье, очевидно, придерживался схожего мнения. Повисшее в комнате молчание нарушалось только стуком флаконов и треском прогорающего масла. Однако брадобрей, будучи натурой беспокойной, не выдержал первым. — Отец Клод, я не обучен языку жестов, подобно вашему воспитаннику, — со вздохом сказал он. — Но на вашем суровом челе я ясно читаю предназначенный мне упрёк. Клод окинул его холодным взглядом через плечо и вернулся к своему занятию. Собрав всё необходимое, он подошёл к столу и принялся аккуратно расставлять на нём флаконы. Брадобрей фыркнул и, нисколько не тушуясь, уселся прямо на столешницу рядом. — Ну что вы дуетесь? — пытаясь заглянуть священнику в лицо, миролюбиво спросил он. — Смешно, право! Вам ведь отлично известны правила игры. И вы первый их нарушили, продолжив доносить на меня принцессе. Я просто принял меры. Вы бы на моём месте поступили точно так же. Так что бросьте ломать комедию уязвлённого благородства. Фролло опять ничего не ответил. Брадобрей подождал ещё немного, после чего подался к нему и ехидно протянул: — А всё же сердитесь вы совершенно напрасно. Ведь всё обошлось. Вы славно подсуетились — моё почтение. Вон как ловко подсунули его величеству своих итальянцев! Всего несколько брошенных вскользь замечаний с благочестиво опущенными долу очами и вот вместо одной аптеки у вас уже тридцать. Золото течёт бурным потоком. Вот это я понимаю алхимия! Куда там бедняге Аверроэсу! Но, как бы то ни было, примите моё восхищение. Нынче у вас богатый улов. Я бы даже сказал, чрезмерный. Смотрите, как бы ваш челн ненароком не перевернулся под его тяжестью. Архидьякон наконец оторвался от пузырьков и посмотрел на него. — Я тронут вашей заботой, мэтр, но с моим челном всё благополучно, — спокойно произнёс он. — Вам бы стоило озаботиться сохранностью своего. Ибо надвигается буря, что вот-вот разобьёт его о скалы. Оливье любезно улыбнулся, хищно сузив при этом свои кошачьи глаза: — Вы говорите загадками, ваше высокопреподобие. Увы, мой неотёсанный фламандский ум слишком скуден, чтобы постичь их суть. Умоляю, не сочтите за труд пояснить свою блестящую мысль. Буквально в двух словах. Клод вопросительно изогнул бровь. — Всего в двух? — Желательно, милейший. Его величество ожидает нашего скорейшего возвращения. Да и я, признаться, сейчас не особо расположен вкушать мёд вашего красноречия — опасаюсь несварения. Священник равнодушно пожал плечами: — В таком случае, я охотно исполню вашу просьбу. Flores Martis. Лицо цирюльника нервно дёрнулось, но он мгновенно овладел собой и ровным голосом поинтересовался: — И что это, чёрт побери, значит? Клод склонил голову к плечу, рассматривая его с хладнокровием охотника, уже доставшего нож, чтобы полоснуть им по горлу загнанного оленя. — Что я был не вполне откровенен с вами в тот день, когда отдал особые чернила для письма к герцогу. Оливье ударил кулаком по столу так, что стоящие на нём склянки подпрыгнули и едва не разбились — священник чудом успел подхватить их и вернуть на место. — Хватит проклятых намёков! Что за подлость вы устроили? — угрожающе прорычал советник. — Всего лишь умолчал о том, как сделать невидимое вновь видимым, — тихим, исполненным тайного яда голосом признался Клод. — Все традиционные методы выявления тайных посланий действительно бессильны перед этой субстанцией. Однако прочесть написанный с её помощью текст всё же можно. И для этого нужен раствор упомянутого мной минерала. Flores Martis, то есть, цветы Марса. Его добывают в кратерах вулканов и его кроваво-красные кристаллы действительно напоминают своеобразные цветы. У него много любопытных свойств. В том числе способность вступать в союз с основным веществом изготовленного мною состава и возвращать ему синий цвет. Нужно всего лишь обработать смоченным в растворе льняным дренажём поверхность листа. Помните записку? Клод потянулся к омоньеру на поясе и, достав оттуда сложенный вдвое листок, любезно протянул его брадобрею. Тот выхватил его, едва не разорвав, и впился взглядом в чётко проступившие строки. — Как видите, способ работает. И я любезно поделился им с её высочеством, передавая ей полученный от вас конверт, — закончил Клод. Ле Дэн медленно поднял голову и, плавно соскользнув со стола, по-звериному бесшумно обошёл священника. Фролло чувствовал, как исходящая от него ненависть расползается вокруг удушающим серным облаком, отравляя каждый вдох. Но тут брадобрей запрокинул голову и оглушительно расхохотался, звонко хлопая в ладоши. Архидьякон холодно взирал на этот приступ истерического веселья, терпеливо дожидаясь его окончания. — Ах ты ж дьяволово семя! — всё ещё задыхаясь от смеха, наконец выдавил ле Дэн. — Провёл всё-таки! Клод невозмутимо придвинул к себе стоявший чуть поодаль специальный ларец, проложенный бархатом, и стал складывать в него отобранные пузырьки. — Превосходная затея, отче. Жаль, бесполезная, — медовым голосом заметил брадобрей. — Наша с принцессой взаимная неприязнь давно известна его величеству. И когда малышка Анна предъявит ему злосчастное письмо, я, не моргнув глазом, объявлю его гнусной клеветой. И честно признаюсь, что это вы надоумили меня так поступить, дабы вывести на чистую воду подлеца Куактье. Поведаю, что, как истинный друг его величества, пошёл на этот возмутительный подлог, доверившись вам. Так что в итоге оправдываться придётся вовсе не мне. Вы рискуете угодить в собственные силки, господин архидьякон. — Я тоже так рассудил, ваше сиятельство, — признался Фролло. — И потому раздобыл ещё несколько очень интересных посланий за вашим авторством, адресованных не последним людям французского королевства. В них вы, действуя от имени герцога Орлеанского, предлагаете им определённые награды за поддержку его кандидатуры на место регента. И некоторые из этих особ охотно принимают ваше щедрое предложение, о чём свидетельствуют их ответы. Вот, к примеру, принц Оранский, сеньор д'Арле и виконт Безансона, мессир Жан де Шалон, обязуется вступить в вашу негласную коалицию в обмен на закрепление за ним земель, принадлежащих одной из ветвей его дома — Шалон-Осер. Мессир Ален д'Альбре сообщает, что согласен взять на себя переговоры с кастильским двором для пополнения армии его светлости наёмниками в обмен на некие «незначительные уступки». Вероятно, речь снова идёт о каких-то спорных землях. И, наконец, его светлость Франциск Бретонский требует от герцога аннулирования брака с принцессой Жанной и заключения брачного договора с его дочерью Анной. Мне продолжать, мэтр, или вы уже утомились? Улыбка цирюльника неуловимо изменилась, утратив привычное плутовское обаяние — теперь это был яростный оскал. Лисица превратилась в гиену. — О нет, продолжайте, отец мой, — свистящим шёпотом произнёс он. — Теперь я готов внимать вам неустанно. Изнемогаю от желания узнать, каким образом вы всё это прочли. А главное, как получили. Клод подчёркнуто неспешно запер крышку ларца и бережно отставил его в сторону. — Признаться, первое не доставило особых трудностей. Ни вы, ни его светлость Луи Орлеанский не отличаетесь терпением. Также вам обоим свойственна некоторая беспечность и… заносчивость. Вы склонны недооценивать противников. Убеждённые в преданности своих гонцов, вы не стали долго ломать голову над шифрованием посланий и последовали примеру Цезаря. Метод по-своему недурной, но уж больно незатейливый. Правда, вы всё же внесли в него некоторые изменения, для пущей секретности произведя сдвиг не на три, а на пять позиций по алфавиту. Кстати, совершенно напрасно — текст с таким количеством согласных сразу наталкивает на мысль о соответствующем приёме. Что же до второго… Не мне объяснять вам, что существует определённый предел страданий, перешагнув который, человек теряет всякое представление о долге, чести и верности. Остаётся лишь боль. И желание прекратить её любой ценой. Ле Дэн некоторое время молча разглядывал его с совершенно нечитаемым выражением, а потом вдруг спросил: — Ну и как оно вам, отец мой? — Что именно? — Убить человека. Фролло саркастично усмехнулся: — Я не ослышался? Вы сказали, человека? Очень странно. Я думал, вы держите при себе только животных. Ле Дэн нахмурился и скрестил руки на груди. — Даже так? Ну что же… Правда ваша — они больше звери, чем люди. За это я их и ценю. Однако Злыдень — особый случай. Остальных легко заменить — обычная мразь с большой дороги. Но он… О, он был созданием совершенно иного сорта. Настоящим исчадьем… Я взял его к себе ещё мальчишкой. Выкупил у бургундцев. Те поймали его, когда он вместе с тремя старшими братьями воровал провиант из обозов по дороге на Монлери. Они не были матёрыми головорезами. Обычные крестьянские дурни, пытавшиеся не умереть с голоду в разорённых войной землях. Но солдатне было плевать. У них были свои представления о долге, чести и верности… Рядом с их лагерем располагался небольшой овраг. Вот в него доблестные воины и бросали парней. По одному за раз. А потом спускали собак, которых до того не кормили несколько дней к ряду. Оставшихся братьев заставляли смотреть. К тому моменту, как я прибыл, в живых остался только Злыдень. Одного из псов он задушил голыми руками, а другого попытался загрызть. Согласитесь, такая воля к жизни достойна восхищения. Он умолк, задумчиво разглядывая поблёскивающее в свете лампы золотое шитьё на рукаве своего алого камзола. А затем, ухмыльнувшись, продолжил: — Я обещал ему тогда, что он сможет поступить схожим образом с каждым, кто был причастен к смерти его братьев. И слово своё сдержал. Клод посмотрел на него в упор. — А после, ваше сиятельство? Как быть с теми, кто был после них? С теми, кого вы отдали на растерзание этой твари лишь за то, что они чем-то вам не угодили? Брадобрей презрительно скривился: — Ах, вы снова об этом! Ваша пресловутая добродетель. Носитесь с ней, как золотарь со своей бочкой, упорно не желая замечать, что от той безбожно смердит. — Вы омерзительны, — бросил Клод. — Не более, чем вы, — парировал советник. — Вы жестоко пытали человека. — Демона. — Чушь! Вам, как никому другому, известно, что никаких демонов нет. Есть лишь люди, непоправимо искалеченные другими людьми. Теми самыми людьми, которых Господь, всеблагой и милосердный, сотворил по образу и подобию своему. Так что вы пытали человека. Пусть дурного, но всё же человека. А узнав от него всё, что нужно, убили. Да, возможно, не своими руками. Но дела это не меняет. Вы убили, мой смиренный и благочестивый друг. Убили ради выгоды. Причём дважды. — О чём вы? — О вашем маленьком приятеле Анри. Фролло с силой стиснул край столешницы, хотя с гораздо большим удовольствием проделал бы это с глоткой стоящего напротив подонка. — Его кровь на ваших руках. Брадобрей погрозил ему пальцем. — Нет-нет, отец мой! Не надо этого фарисейства! Это полностью ваша вина. Вы знали, что я собираюсь сделать. И знали, что, памятуя о вашей ручной горгулье, пошлю чёртову прорву убийц. Вы всё это знали. Но всё равно притащили мальчишку. Потому что вам было нужно выставить как можно больше тел между собой и клыками моих псов. С горбуном всё ясно — он бы умер за вас, как Христос за грехи рода людского. Иного счастья этот малый и не мыслит. Но мальчик, мэтр… Такой славный, такой талантливый и молодой... Ему бы жить и жить! Отличная должность, любящая семья, брак с прекрасной дочерью советника Парламента. Кстати, говорят, девица безутешна и желает удалиться в монастырь. Советник в отчаянии — она его единственное дитя. Я уже и не упоминаю о несчастной матери и маленьких братишках бедняги Анри. Но что вам до них? Откупитесь и с чистой совестью позабудете. Ибо главная цель достигнута. Монаршие особы благоволят вам, капиталы растут, враги трепещут. Полное торжество высшей справедливости. Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Sicut erat in principio, et nunc et semper, et in saecula saeculorum. Amen. Оливье сложил руки в молитвенном жесте, а потом резко развёл их в стороны, застыв в гротескном подобии позы распятого на кресте. — Вот это и есть истинная природа вашей добродетели, которая суть лишь отражение ваших раздутых, как брюхо утопленника, амбиций, — глумливо заметил он. — Странно слышать это от того, чьи собственные амбиции погубили его любимую женщину и ребёнка, — ледяным тоном прервал его Фролло. Ле Дэн медленно выпрямился. Губы его стянулись в линию, крылья носа нервно подрагивали, на скулах вздулись желваки. Архидьякон, чрезвычайно довольный произведённым эффектом, вкрадчиво продолжил: — Вам так отчаянно хочется верить, что все люди равно отвратительны, потому что тем вы оправдываете собственное ничтожество. И примиряетесь с трусостью. Можете сколько угодно обманывать других, но от себя правду не скроешь. Вы бы никогда не остались в Реймсе. Не женились бы на дочери златошвейки и не признали её дитя. Вы не для того так упорно выбирались из грязи, карабкаясь по трупам, чтобы в одночасье в неё вернуться. Ведь вы рождены, чтобы вершить судьбу государства, а не рвать зубы и прижигать бородавки в захудалой провинциальной цирюльне. Власть — ваш единственный кумир. Тут Клод указал на украшавший грудь советника герб с бегущей ланью и жёстко прибавил: — А это вовсе не трогательное напоминание об утраченном счастье, но жестокий упрёк за постыдную слабость, едва не стоившую вам всего, что вы любите по-настоящему. Его слова разъели самообладание цирюльника, словно кислота покрывшую сталь окалину. Лицо его утратило всякое выражение и краски, сделавшись похожим на череп с вправленными в пустые глазницы изумрудами. Зрелище это было одновременно жутким и завораживающим. Чудовище явило свой истинный облик. — Вы великий знаток человеческих душ, отец мой. Блестящий учёный и, как выяснилось, искусный политик, — тихо промолвил Оливье лишённым интонации голосом. — Но что толку, если сейчас я кликну стоящего за дверью человека и велю ему скинуть вас с крепостной стены? Чтобы ваша гордо поднятая голова раскололась о камни, как поганый горшок, и её драгоценное содержимое растеклось по мостовой, мешаясь с гнилью и дерьмом. — Пустые угрозы. Мы оба понимаем, что вы этого не сделаете, — так же тихо ответил Фролло. Не сводя с него ядовитого, словно корень цикуты, взгляда, цирюльник пожал плечами. — Почему? Вы ведь уже определили меня в покойники. Не вижу причин не прихватить вас с собой. Клод заложил руки за спину, стиснув запястья. — Если бы всё зависело от меня, вы бы уже болтались на Монфоконе. Но принцесса считает, что вы можете быть полезны. И предлагает вам сделку. Брадобрей осклабился: — Надо же! Малютка оказалась не так проста. Истинная дочь своего отца. Что от меня требуется? — Убеждать герцога, что всё идёт, как задумано. Только текст посланий буду диктовать вам я. И руководить каждым вашим шагом тоже. — Можете не продолжать, — прервал его ле Дэн. — Я уловил суть, ваше высокопреподобие. Поздравляю. Вы выиграли эту битву. Но не войну. — Снова грозитесь убийством? — бесстрастно осведомился Клод. Оливье хрипло рассмеялся: — Убийством? О, мэтр! Нет, нет, нет! Убить вас мне теперь мало. Слишком мало! Сперва я вас сломаю. Сотру с вашей постной физиономии эту мину бесконечного самодовольства. Выверну вас наизнанку и выпотрошу до самой сути вашего существа. И, клянусь преисподней, изрыгнувшей нас обоих, вы сами захотите перерезать себе глотку. Фролло подался вперёд, нависнув над ним, и с нажимом произнёс: — Очень в этом сомневаюсь. — Напрасно, отец мой, — по-змеиному прошелестел ле Дэн и добавил уже прежним жизнерадостным тоном: — Однако, мы с вами порядком заболтались. Государь уже заждался нашего возвращения. Мы же не хотим его прогневать, правда? Так что хватайте ваше лекарское барахло и вперёд! Вам ещё колдовать над зельем, а мне — сочинять наградной указ для семейства вашего почившего дружка. Бегом-бегом! Бодрым, пружинистым шагом он направился к двери и уже взялся за ручку, как вдруг круто обернулся к двинувшемуся следом священнику. — И ещё кое-что, ваше высокопреподобие. Молитесь чаще. Взывайте к Господу, потому что дьявол уже положил глаз на вашу душу. Лучезарно улыбнувшись напоследок, он распахнул дверь и жестом приказал своему прихвостню принять у Клода ларец, после чего стремительно вышел в освещённый чадящими факелами коридор, негромко напевая: — Жан Балю, наш кардинал, Счёт епархиям терял. Он ведь прыткий А его верденский друг Растерял, как видно, вдруг Всё до нитки!Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!