Глава 45. Vita nova

Глава 45. Vita nova

***

      Последняя неделя июня выдалась особенно жаркой. Эсмеральде казалось, что под этим невыносимым зноем само время плавилось, точно растопленное олово, растекаясь вокруг отталкивающе вязкой серой субстанцией. Дни тянулись немыслимо долго — унылые, однообразные, наполненные изнуряющей тревогой. И царившее вокруг пасторальное спокойствие лишь усиливало её. Картины мирной и неспешной деревенской жизни причиняли девушке боль, входя в противоречие с той бурей отчаянья, что бушевала в её душе.       С тех пор как Клод уехал вместе с Анхелем и другими цыганами, прошло уже две недели. И сердце Эсмеральды билось раненной птицей, стремясь к нему. Девушка пыталась занять себя обычными делами, помогая по хозяйству женщинам в таборе, собирая целебные травы в леске в компании Манон и возясь с лошадьми вместе Лачо. Она надеялась усталостью заглушить разрастающийся внутри страх. Но ей не удавалось. Душа разрывалась на части, исходя дурными предчувствиями. Одолеваемая ими, Эсмеральда порой в одиночку убегала на самый высокий холм в округе, откуда открывался вид на дорогу. И, устроившись в тени поскрипывающей крыльями мельницы, принималась ждать. Стоило ей только заметить поднявшееся вдалеке облако пыли, как она вскакивала и пристально вглядывалась в него, пытаясь различить знакомые силуэты. Но вместо них появлялось то шумное крестьянское семейство на гружёной припасами телеге, то стадо коров, подгоняемое крикливыми мальчишками. Измученный палящим солнцем взгляд девушки безнадёжно скользил по серебристому извиву реки, небольшому арочному мосту и бескрайним лугам, но не находил желанного. Лениво плыли по небу редкие облака. Овевающий лицо огненным дыханием ветер гнал зелёные волны по полям, приминая вызревающие колосья. Река щетинилась мелкой рябью, издали напоминавшей плетение кольчуги. И так день за днём: монотонно, уныло и безысходно. Эсмеральда напоминала себе несчастную царицу Итаки, вынужденную покорно дожидаться блудного супруга, неизвестно где пропадавшего целых двадцать лет. О небо, двадцать лет ходить вдоль берега, вымаливая у равнодушных волн жизнь своего мужчины! Нет, ей такого не вынести! Эсмеральда стискивала кулаки и кусала губы от ярости и досады. Как же ей хотелось наплевать на все запреты! Сию минуту оседлать коня и унестись прочь из этого омерзительно благостного уголка в полный смертельных опасностей Париж. Только бы быть ближе к нему! Пробраться в город тайком, точно воровка, и наблюдать за ним издалека, чтобы в нужный момент уберечь от роковой ошибки. Ведь мужчины так опрометчивы! Вечно мнят о себе невесть что и лезут на рожон. Что и кому они хотят доказать, идя на подвиги, о которых никто не просил? Будь проклята их никчёмная гордость! Неужели нельзя хоть раз поступиться ею ради того, что действительно важно? Эсмеральда была отчаянно зла на Клода. Но она обещала ему ждать и не могла предать его доверия. И потому, смиряя тревожный зов сердца, ждала.       Ближе к вечеру за ней приходила Манон и они вместе шли в деревенскую церквушку. Там они молились в крохотном закутке перед статуей Мадонны — невыразительной и скромной, нисколько не похожей на изящную мраморную красавицу из парижского собора. Манон горячо шептала вызубренное ещё в детстве прощение к Пречистой Деве. Цыганка старалась повторять за ней, сжимая подвеску с ласточкой, как святой крест. Но мысли её сбивались. Что она здесь делает? Зачем без толку твердит пустые слова на непонятной латыни? Чем её жалкий лепет поможет Анхелю и Клоду? С другой стороны, её бездумные метания им не помогут точно. Нет ничего хуже для мужчины, занятого опасным делом, чем путающаяся под ногами и виснущая на его шее рыдающая женщина. Клод был прав, оставив её здесь. Лучшее, что она может сделать, это терпеливо ждать и верить, что всё окончится благополучно. Да и как может быть иначе? Разве она не знает, что брату нет равных в бою? Клинок порхает в его руках проворнее бабочки и разит беспощадно, как молния. А Клод непременно придумает всё так, что наставит нос самому дьяволу. Эсмеральда не раз убеждалась, что это он умеет, как никто другой. И если он сказал, что всё устроит, как она смеет сомневаться? Но до чего же невыносимо было это слепое ожидание! Неизвестность медленно убивала девушку, выдавливая жизнь по капле.       Эсмеральда и раньше испытывала подобное, когда ещё ребёнком дожидалась дядю и брата с ночных вылазок. Она хорошо помнила это страшное ощущение полного бессилия, сбивавшееся отвратительным мёрзлым комом в животе. Когда точно знаешь, что прямо сейчас с дорогими людьми происходит что-то недоброе и ничем не можешь им помочь. Но чувство, которое она испытывала теперь, было более острым и мучительным. Эсмеральда долго силилась понять, отчего, пока однажды её не озарило — она привыкла к уюту и спокойствию. Привыкла, что все её несчастья благополучно разрешаются, а желания исполняются. Окружённая заботой Клода, обласканная его вниманием и нежностью, она привыкла чувствовать себя защищённой и любимой. А теперь, когда всё это разом отняли у неё, чувство потери казалось невыносимым.       Ночи её были ужасны. Эсмеральде снились кошмары. Сперва зыбкие и расплывчатые, словно круги от брошенного в воду камня, они не задерживались в её сознании надолго, напоминая о себе лишь изматывающим ощущением беды и обрывками пугающих образов. Но с каждым днём они становились всё чётче, упорно прорастая ядовитыми спорами сквозь тонкий покров мира грёз и отравляя действительность. Раз за разом девушка видела себя у подножия высокого холма, по пояс в сочной изумрудной траве. Неподалёку неспешно катила волны полноводная река. Её крутые берега окаймляла апельсиновая роща. Ветви деревьев, усыпанные молочно-белыми цветами, клонились к воде и чуть покачивались от тёплого ветерка, разносившего тонкий аромат с горьковато-пряным послевкусием. За рощей раскинулся прекрасный цветущий сад. Прорезавшая его тропинка из красного песчаника, петлявшая среди пышных розовых кустов, вела к большому дому с изящной галереей, увитой диким виноградом. Солнце ласково светило с лазоревых небес, стыдливо проглядывая сквозь лёгкую дымку пушистых облаков. Но взгляд цыганки неизменно устремлялся к холму, на вершине которого рос большой кряжистый дуб. Под сенью его раскидистой кроны, небрежно прислонившись к могучему стволу и скрестив руки на груди, стоял высокий мужчина в чёрном плаще. Даже с такого расстояния Эсмеральда без труда узнавала Клода. Радостно вскрикнув, она махала ему рукой, но священник не замечал её приветствия, задумчиво глядя куда-то вдаль. Тогда девушка сама устремлялась к нему, взбираясь на холм. Но с каждым шагом путь становился всё труднее. Дорога будто ускользала из-под ног, истончалась, осыпалась и становилась всё круче, превращаясь в отвесную скалу. Девушке приходилось карабкаться наверх, ломая ногти, раня ладони об острые камни и каждый миг рискуя сорваться вниз. Ветер, мгновение назад игриво перебиравший её волосы, принимался неистово трепать их. Небо затягивали густые, плотные тучи, налитые свинцовой тяжестью зарождающейся грозы. Они волновались, стремительно наполняясь зловещей чернотой, и вдруг оборачивались огромной стаей чудовищных чёрных птиц. Их крылья с похожими на воронёные клинки перьями со свистом рассекали воздух, из жутких, усеянных острыми костяными наростами клювов рвались хриплые вопли, напоминавшие скрип ржавого железа. Исчадья кружили над дубом, закладывая тугую спираль, и вдруг срывались вниз, обрушиваясь на стоящего под деревом священника. Клод мгновенно исчезал, погребённый под лавиной уродливо копошащихся бестий. Эсмеральда заходилась беззвучным криком. Она бросалась вперёд, пытаясь прорваться сквозь полчища отвратительных стервятников, яростно терзавших добычу. Птицы злобно клекотали, били её крыльями по лицу, рвали когтями и пытались выклевать глаза. Девушка задыхалась в их гуще, бессильная противостоять напору дьявольских созданий, не переставая звать Клода, которого пожирала эта ожившая тьма.       Эсмеральда просыпалась в слезах. Подавляя судорожные всхлипы, она осторожно, чтобы не потревожить спящую рядом Манон, выбиралась из шатра и уходила к реке. Там она подолгу лежала на берегу, внимая шелесту волн и глядя на расшитое блёстками звёзд бархатное полотно ночного неба, пронзённое чёрной иглой церковной колокольни. Залитый лунным светом шпиль казался надгробным обелиском. Ещё один дурной знак, пророчащий беду. Дыхание девушки сбивалось от едва сдерживаемых рыданий, а в груди щемило так, словно под рёбра вонзили нож.       Эсмеральда винила себя. Почему она сдалась тогда? Зачем отпустила? Надо было умолять Клода, кричать и плакать, валяясь у него в ногах! И пусть бы он считал её взбалмошной трусихой и капризной дурой — лишь бы не оставлял! Но нет, она решила быть храброй и гордой, решила принять его выбор и покориться ему. Ведь нет ничего хуже, чем дать понять своему мужчине, что не веришь в него. А она верила. И сейчас проклинала себя за это.       В минуты беспросветного отчаяния Эсмеральда воскрешала в памяти их последнюю ночь, перебирая моменты нежной страсти, как скупец запрятанное на чёрный день золото. В ту ночь они любили друг друга так, будто с восходом солнца мир сгорит, испепелённый его карающими лучами, и за оставшиеся несколько часов нужно наверстать годы счастья. Никогда прежде девушка не ощущала жизнь так ярко и полно. Всей душой она чувствовала, что рай есть, он существует, но вовсе не на небесах, среди парящих на белоснежных крыльях безгрешных ангелов. Он здесь, на земле, в объятьях осыпающего её исступлёнными ласками мужчины, презревшего обещанное Богом царство ради любви земной женщины. И только этот рай настоящий.       Эсмеральде нравилась лихорадочная дрожь, сковывающая их растравленные недавней близостью тела, вновь схлестнувшиеся в чувственной схватке, нравился жар мужской кожи, покрытой грубыми насечками давних шрамов и выступившими на ней, словно роса, каплями пота, нравился её острый, дразняще-терпкий запах, напоминающий о затаившемся в чаще звере. Шелест ивовых ветвей и плеск реки переплетались с голосом священника, обжигавшим её слух страстными признаниями. Что-то первобытное, составляющее самую суть её женского естества, отзывалось на этот голос, очаровывающий вкрадчивым шёпотом и пронизывающий хищной хрипотцой. Заворожённая им, девушка не противилась цепким длинным пальцам, настойчиво оплетавшим её горло, ласкавшим его трепетно и тут же сжимавшим до лёгкого помутнения в голове. Послушная их власти, она опускалась на колени и локти, упруго выгибая спину в слепой животной одержимости. И сотрясалась всем своим существом, чувствуя опьяняюще-плавное скольжение языка, упоительно-медленно ведущего от крестца к затылку. Повинуясь большим горячим ладоням, впечатанным в бёдра, Эсмеральда оказывалась вмиг пронзённой закованным в бархатную оболочку тонкой кожи стальным стержнем. И, ощущая его решительный напор, жадно льнула к нему, задыхаясь от сладостного чувства наполненности. Рваный ритм стегал её тело, словно плеть, заставлял метаться, сминая в трясущихся пальцах сбившийся от порывистых движений плащ, и захлёбываться стонами, изнемогая от блаженства. В это мгновение Эсмеральда была свободна от страха и робости, от злости и горечи, стыда и боли. Свободна от всего, кроме желания принадлежать лучшему из мужчин. Она покорно отдавалась на его милость, но не как трепещущая голубка, пойманная в ловушку свирепствующей стихии, а как яростная волчица, изголодавшаяся по своему волку. Сходя с ума от одуряющей страсти, девушка запрокидывала голову, отдавая свои запёкшиеся губы на растерзание его ненасытному рту, млела от тяжести жестоко пригвождавшего её к земле жилистого тела и обмирала от прикосновений алчных рук, странствовавших по горящей коже с неутолимой жаждой путника, чудом обнаружившего животворный оазис посреди бесплодных песков. Она таяла, словно свеча, оплывая податливым воском, и пылала неукротимым огнём, вздымаясь языком пламени к самым звёздам, чтобы через миг опасть, угасая во мгле беспамятства. Её мысли смешались, дробясь и рассыпаясь, точно разбитый витраж.       Сквозь обморочный туман Эсмеральда чувствовала плавные касания и осторожные поцелуи, силу рук, подхвативших её обмякшее тело, и оглушительный стук чужого сердца. Она уже не понимала, где она и что с ней. Сознание вязло в дурманящей неге, словно в янтарной смоле. Ей было слишком хорошо, чтобы думать о чём-либо. Где-то вдалеке беспокойно фыркали кони и лаяли собаки. Пахло костром, свежескошенной травой и ладаном. Эсмеральда смутно ощутила, как её опустили на что-то мягкое и бережно укутали. Вздрогнув, плясунья вынырнула из своего полусна, словно ныряльщик за жемчугом, устремившийся к поверхности за спасительным глотком воздуха. Она лежала на соломенном тюфяке в своём шатре, заботливо одетая в сорочку и завёрнутая в лоскутное одеяло. Клод склонился над ней, пристально глядя тревожно мерцающими в предрассветных сумерках тёмными глазами. В этом взгляде ясно читались сильное волнение и глубокая растерянность. Он хотел что-то сказать, но Эсмеральда ему не позволила. Резко подавшись вперёд, она стиснула ладонями его виски и рывком притянула к себе. Не давая оторопевшему священнику отстраниться, девушка осыпала его лицо бешеными поцелуями, задыхаясь от щемящей нежности и дикого страха. Ей казалось, что снаружи простёрлась бездна — жуткое, вечно голодное, чёрное ничто, которое поглотит Клода, стоит ему только шагнуть за порог. И она вцепилась в него, беспорядочно припадая губами к высокому лбу, острым скулам и тонкому рту, не давая себе ни мгновения передышки. Священник обнял её, шепча что-то успокаивающее. Он гладил её бьющееся в нервном ознобе тело, отвечая на её бурные ласки мягко и сдержанно. Окутанная теплом его надёжных объятий, Эсмеральда притихла. Вскоре она расслабленно опустила голову ему на плечо и, протянув руку, зарылась пальцами в его волосы, перебирая непокорные пепельно-чёрные пряди.       — Тише, моя красавица, тише. Не бойся. Я здесь и я тебя не оставлю. Никогда. Клянусь тебе, — тихо, но уверенно говорил Клод, крепко прижимая её к себе и покрывая поцелуями. — Ангел мой, свет души моей, я только твой, я весь твой. Я всё для тебя сделаю. Всё, что пожелаешь. Ты будешь счастлива. Верь мне. Я люблю тебя. Люблю…       И она поверила, засыпая с безмятежной улыбкой, убеждённая в том, что он откажется от своих опасных замыслов и никуда не уйдёт. А утром проснулась одна. Розовый отсвет нового дня робко пробивался сквозь полотняный полог. Осознав, что Клода нет рядом, Эсмеральда вскочила и, как была, — в одной сорочке и босая, — бросилась вон. Вихрем она неслась мимо кибиток с суетившимися возле них цыганами, мимо леска, вниз по холму — к домику местного священника. Волосы плескались за спиной, воздух горел в груди. Эсмеральда ещё надеялась застать Клода. Остановить его, отговорить, вернуть! Она с силой дёрнула дверь домика, но та оказалась заперта. В сердцах ударив по ней ладонью, так что занемела рука, цыганка кинулась к мосту, за которым лежала дорога на Париж. Ветер свистел в ушах, лицо пылало. Крестьяне, вышедшие на работу в поле, оторопело глядели на растрёпанную полураздетую девушку с шальными глазами, бежавшую так, словно у неё под ногами разверзался ад. Но Эсмеральде было всё равно. Пусть все видят, пусть считают её сумасшедшей, пусть Клод рассердится на её вздорную выходку — к чёрту всё! Только бы он остался! Но она опоздала. Дорога на Париж оказалась пуста и пыль на ней давно улеглась. Плясунья запнулась и упала, больно пропахав бедром сухую ржаво-красную землю. Скорчившись на обочине, она безутешно рыдала, искренне не понимая, что ещё было нужно этому невыносимому человеку. Какие великие блага он надеялся обрести через свою дикую затею и почему они казались ему дороже простого и тихого счастья рядом с ней?       Постепенно Эсмеральда смирилась. Что ещё ей оставалось? Риск — дело мужчин. А ей суждено просто терпеть и ждать, как и всякой женщине на этом свете. В начале третьей недели постылого прозябания они с Манон сидели у реки и разделывали карасей, изловленных стараниями Лачо. Монотонная работа хорошо успокаивала, не давая окончательно погрузиться в уныние. Эсмеральда ловко орудовала ножом, вскрывая рыбьи животы, вычищая требуху и соскабливая чешую, отлетавшую искрящимися серебряными полукружиями на песок. Но вдруг отвратительный, тухлый запах гниющей на солнце падали ударил в нос, стягивая горло удавкой. Живот резко скрутило узлом, а во рту загорчило от желчи. Недочищенная рыбина выскользнула из дрожащих рук, шлёпнувшись оземь. В следующее мгновение девушка отшвырнула нож и бросилась к зарослям бересклета. Всё плыло и вращалось перед глазами. Цыганке казалось, что все её кости превратились в студень. Колени подкосились. Эсмеральда распласталась в траве, беспомощно цепляясь за ломкие ветви, и её вывернуло.       Манон подбежала к подруге и, подхватив её под локти, помогла подняться. Усадив цыганку на прежнее место, она зачерпнула ковшом колодезной воды из стоящего рядом ведра, дала ей напиться и умыла её.       — Что с тобой, птаха? — обеспокоенно спросила она.       — Не знаю, — вяло отозвалась плясунья, отирая мокрое лицо заботливо поданной косынкой. — Просто дурно. Проклятая жара…       Манон пытливо взглянула на неё и вдруг строго спросила:       — Давно у тебя были нечистые дни?       Эсмеральда разом похолодела. О небо, а ведь она совсем позабыла об этом! Мир вокруг утратил краски, будто выцветшее от беспощадного солнца льняное полотно. Всё смешалось в её голове. Девушке казалось, что она летит в пропасть.       — Недель шесть назад, — прошептала она вмиг пересохшими губами.       Манон лучезарно улыбнулась и, быстро притянув её к себе, поцеловала в лоб. Эсмеральда отшатнулась от подруги, как ошпаренная, и, спрятав лицо в ладонях, замотала головой.       — Нет-нет, боже мой, нет!       — Вот те на! Да ты что же не рада? — искренне изумилась Манон, вновь притягивая плясунью к себе и пытаясь отстранить её руки от лица.       Эсмеральда взглянула на неё полными слёз глазами.       — Я не знаю… Не понимаю. Ничего не понимаю! Мне страшно! Боже, как мне страшно!       Она расплакалась, неловко уткнувшись в плечо подруги. Манон обняла её.       — Ну-ну, тише, не убивайся так, — тихо приговаривала она, гладя цыганку по голове. — Никакой беды тут нет. Если хочешь, я дам тебе один отвар, который готовят повитухи…       Эсмеральда вскинулась и порывисто утёрла слёзы.       — Нет! Это подло, — решительно произнесла она. — Ведь это же… это его ребёнок! И если только… он сам скажет, что не хочет…       Манон ласково убрала с заплаканного лица цыганки выбившиеся из растрепавшихся кос пряди.       — Не бойся, дурочка. Не скажет. Мессир не из таких — уж в этом я кое-что смыслю. Да он землю у тебя под ногами целовать станет! Как Пречистой Деве молиться будет!       Эсмеральда шмыгнула носом и сердито буркнула:       — Молиться! Как же! Уехал и ни одной весточки! Злодей! Веется не пойми где! Поди узнай, чем он там занят. А вдруг… вдруг я ему надоела?       Манон закатила глаза и, настойчиво прижав голову цыганки к своему плечу, вновь принялась гладить её.       — О Мадонна! Какая чушь! Да ведь из-за тебя он всё и затеял! Защитить хочет. Любит тебя. И ты, если тоже любишь, верь ему и жди. А бояться тут нечего. Ребёнок от любимого — это дар свыше. Это счастье. Счастье, понимаешь?       Тут девушка осеклась и некоторое время молча ворошила локоны подруги.       — Я так хочу ребёнка от Анхеля, — вдруг призналась она. — Словами не передать, как хочу! Мальчика... Непременно мальчика! Такого же красивого и смелого, с густыми тёмными кудрями и глазами чёрными, как агат… Только не выходит ничего. Пустая я. Совсем… Столько раз из себя ублюдков от всякой сволочи вытравливала, что и не вспомнить! Ненавидела их всех… Как я их всех ненавидела! А теперь Бог меня за это наказывает.       Эсмеральда отстранилась от подруги и с тревогой поглядела на неё. Манон горько усмехалась, глядя прямо перед собой застывшим, воспалённым взглядом человека, утратившего последнюю надежду.       — Как думаешь, когда Анхель всё поймёт, он меня прогонит? — едва слышно спросила она.        Цыганка заключила подругу в объятья.       — Иисусе, взбредёт же такое в голову! Никто тебя не прогонит! Не такой братец болван, чтобы главную свою удачу обеими руками отталкивать. И не мучай себя понапрасну. Ты ни в чём не виновата. Всё ещё будет. Вот увидишь! Просто времени прошло мало. Так бывает и нередко. Мне тётка рассказывала, а уж она в этом толк знала.       Манон отрешённо кивнула и вдруг бросилась Эсмеральде на шею, содрогаясь от глухих рыданий. Так они и сидели, крепко обнявшись и утешая друг друга, пока плясунья не почувствовала, как что-то больно клюнуло её под лопатку. Подхватившись, она обернулась и уставилась на валявшийся чуть поодаль злокозненный предмет, оказавшийся мелким недозревшим яблоком. Вскинув голову, Эсмеральда встретилась взглядом с расплывшимся в ехидной ухмылке Лачо.       — Да ты что, шельма, совсем ополоумел? — возмутилась она, грозно двинувшись на младшего брата.       — Сами вы ополоумели! — огрызнулся тот, шустро уворачиваясь от сестринского подзатыльника. — Ревёте тут, как ослицы. А там Анхель приехал!       — И ты молчал, паршивец! — воскликнула Манон, так же пытаясь наградить мальчишку по заслугам, однако тот был начеку и, ловко отскочив, показал обеим обидчицам язык.       Но девушкам уже было не до него — они со всех ног бежали к табору. Эсмеральда вырвалась вперёд. Сердце её ликовало. Если Анхель вернулся, значит, и Клод с ним. Но почему же Лачо ничего не сказал об этом? Она почувствовала, как леденеет кровь. Свет на мгновение померк, но девушка не поддалась вернувшейся слабости и продолжила бежать. Выскочив к месту стоянки, она увидела беседующих возле герцогской кибитки дядю и брата. Архидьякона с ними не было. Эсмеральда вздрогнула, заметив на щеке Анхеля глубокий порез, оставленный вовсе не случайно подвернувшимся гвоздём. Она налетела на брата и толкнула его в плечо.       — Один! Почему ты один?        Анхель сурово взглянул на неё и уже хотел ответить, но тут на него накинулась Манон, осыпая поцелуями. Цыганка раздражённо кусала губы, ожидая пока иссякнет этот поток взаимных нежностей. О, как же она была зла на этих двоих! Как можно быть такими жестокими? В то время как она, умирая от страха, ждёт хоть каких-то известий о Клоде, они затеяли любовную возню! Не утерпев, Эсмеральда дёрнула старшего брата за рукав.       — Говори, где он! Живо! Что с ним? Он ранен?       Анхель мягко отстранил Манон и, обернувшись к сестре, положил руки ей на плечи.       — Успокойся. Он в Париже и с ним всё хорошо.       Его покровительственный тон окончательно вывел девушку из себя. Она резко высвободилась.       — Врешь! Раз все хорошо, почему он не приехал с тобой?       — Потому, что такие дела скоро не делаются! — раздосадованный её грубостью, вспылил брат. — И от твоих детских прихотей они не пойдут быстрее.       Эсмеральда прищурилась. Вот, значит, как. Она не спит ночами, молясь о том, чтобы они оба вернулись живыми, а он зовёт это детской прихотью! Воистину, у мужчин куски гранита вместо сердец! Эсмеральда стиснула кулаки, борясь с отчаянным порывом залепить брату пощёчину. Анхель, и сам почувствовавший, что сказал лишнее, заметно смутился. Девушка смерила его уничижительным взглядом и, развернувшись, пошла прочь. Брат нагнал её и, поймав за руку, развернул к себе.       — Не злись. Послушай меня, — примирительно сказал он, виновато пряча глаза. — Не всё в жизни выходит так, как хочется.       Эсмеральда не перебивала брата. Но и не слушала его оправданий — лишь кивала, делая вид, что соглашается с его словами и верит им. Она поняла главное — сбываются её худшие опасения. Клод впутался во что-то настолько опасное, что грозило гибелью им всем. Однако никто, кроме неё, этого отчего-то не сознавал. Всё-таки права была мать, когда говорила, что даже умнейшие из мужчин — законченные глупцы, воображающие, что могут обмануть судьбу. Они играют с ней по выдуманными ими же правилам, убеждённые, что, коль скоро эти правила разумны и справедливы, та станет их соблюдать. И жестоко ошибаются, ставя жизнь на кон.       — Завтра я уезжаю, — вдруг сказал Анхель.       — Обратно в Париж? — с надеждой спросила Эсмеральда.       Брат покачал головой:       — Нет. У меня другое поручение. Прости. Я обещал его преподобию, что всё останется в тайне. И не могу нарушить слово. Это дело чести.       Эсмеральда только печально вздохнула в ответ. Стоит ли удивляться, что мужчины держат только те клятвы, которые дают друг другу?       — Хоть знаешь, когда вернёшься? — спросила она.       — Дней через пять, если всё пройдёт гладко, — честно ответил брат и, тяжело сглотнув, скованно добавил: — Я хотел… Хотел тебя попросить… Пригляди за Манон. Успокой её. Как ты умеешь. Скажи ей, что всё хорошо и я скоро вернусь…       Девушка язвительно хмыкнула:       — А сам-то что ей не скажешь, храбрец? Неужто боишься?       — Представь себе! — сердито отозвался Анхель. — Не могу видеть, как она плачет. Мне это как ножом по сердцу! Нет, лучше уж так…       — Тебе-то, конечно, лучше, — безжалостно заметила Эсмеральда.       Брат серьёзно посмотрел на неё и тихо попросил:       — Муха, пожалуйста.       Его понурый, измождённый вид и неожиданно робкая просьба смягчили гнев Эсмеральды. Изобразив беспечную улыбку, она хлопнула Анхеля по плечу.       — Ладно уж. Не впервой за тебя отдуваться. А теперь иди к ней. Она так тебя ждала!       Брат ласково потрепал её по щеке.       — Ты умница. Спасибо.       Ночью девушка лежала без сна в своём шатре, напряжённо вглядываясь в сгущающийся сумрак. Глубокие тени, залегавшие в складках плотной материи, складывались в страшные картины прошлого. Эсмеральда видела прямо перед собой тело тётки, завёрнутое в пёстрое суконное полотно, сплошь покрытое бурыми разводами. Тошнотворно влажная ткань облепила контуры некогда утончённого лица, обезображенного толпой обезумевших извергов. Она видела скрюченные агонией пальцы матери, прижатые к распоротому ударом ножа животу. Видела её посиневшие губы с пузырящейся на них кровью, силившиеся произнести последнее напутствие, но уже не способные исторгнуть ничего, кроме жутких хрипов. Эти ужасные видения смешивались, наползали друг на друга, с каждым мгновением возрастая в своём безобразии, пока наконец не слились в тёмный, точно пещера, зёв свежей могилы, ожидающей нового мертвеца.       Не выдержав этой пытки, девушка встала и, набросив на плечи шаль, выбралась наружу. Неслышно ступая, она двинулась прочь от табора, на поляну, где паслись стреноженные лошади. Отыскав видневшийся чуть поодаль стог сена, Эсмеральда забралась в него. Из глубины слышалось басовитое посапывание и торчали худые мальчишеские ноги в оборванных штанах. Лачо доблестно нёс ночную вахту, на которую сам себя и назначил, очевидно рассчитывая, что его громоподобный храп убережёт табун от воров вернее сторожевых псов. Девушка только усмехнулась и, вытащив длинную соломинку, пощекотала ей голую пятку брата. Цыганёнок подпрыгнул на месте, всклокоченный, как выпавший из гнезда птенец, и, дико вытаращившись, выхватил нож. Эсмеральда нахмурились и приложила палец к губам. Лачо, наконец признавший сестру, убрал клинок и потёр кулаками глаза.       — Фу, напугала, дура! Тебе чего? — не слишком любезно поинтересовался он.       — Сам дурак, — не осталась в долгу Эсмеральда, щёлкнув его по лбу, и, не дав возмутиться, спросила: — Сапоги, что я дарила прошлой весной, ещё у тебя?       — А куда они денутся? — проворчал цыганёнок. — Только малы совсем стали, черти! Жалко, хоть удавись — кожа там загляденье. Я их думал дня через два на ярмарке загнать.       — Я тебе загоню, сын ехидны! — пригрозила девушка. — Завтра после заката принесешь их к амбару за мельницей. И тряпки свои из тех, что я постирала, тоже прихвати. Да чтоб не видел никто. Особенно дядя. Понял, лисий хвост?       Лачо недобро сощурился:       — Тебе на что?       — Надо, раз прошу, — уклончиво ответила Эсмеральда.       Брат резко подался вперёд, впиваясь в неё подозрительным взглядом.       — Чтоб мне окосеть! Бежать собралась?       Эсмеральда вспыхнула:       — Не твоё дело!       — А вот и моё! В Париж наладилась? К мэтру?       Девушка упрямо вздёрнула подбородок.       — Да хоть бы и так. Моё право!       — Видал я твои права! — угрожающе прошипел мальчишка, показывая ей кулак. — Отец Клод велел его тут ждать!       — Много он понимает! — в тон ему отозвалась Эсмеральда и добавила уже спокойнее: — Я должна ему кое-что сказать. Кое-что очень важное. Самое важное на свете!       Лачо некоторое время хмуро глядел на неё и, наконец, досадливо махнув рукой, объявил:       — Ладно, бес с тобой! Вместе поедем.       — Вот ещё! Никуда ты не поедешь, — фыркнула девушка.       Парнишка набычился, обиженно выпятив нижнюю губу.       — Как и ты! Всё сейчас дяде и Анхелю выложу! Скрутят тебя, как овцу, и кончено дело!       Эсмеральда раздражённо выдохнула:       — Вот навязался на мою голову, увалень!       — Ничего не навязался! — возразил мальчишка и горячо зашептал: — Случись с тобой что, с меня три шкуры спустят! Нет уж, я от тебя не отстану, клянусь бородой Пророка. Если и делать дурость, то хоть вместе — всяко меньше попадёт.       Плясунья взъерошила волосы у него на макушке.       — Ладно, заноза. Ты и мёртвого уболтаешь! Жду тебя завтра после заката за мельницей. И вещи не забудь, проказа ходячая!       — А то б я без тебя не догадался, жаба земляная, — хмыкнул Лачо, по-свойски боднув её в лоб.       Эсмеральда не стала возвращаться в шатёр. Вместо этого она устроилась у обрыва. Девушка лежала в высокой траве и глядела на звёзды, осторожно касаясь живота. Она пыталась свыкнуться с мыслью, что теперь носит в себе новую жизнь. И, быть может, эта жизнь и есть тот самый довод, который поможет ей образумить Клода. Небо свидетель, с неё довольно похорон! Эсмеральда улыбнулась. Она была уверена, что теперь он не сможет ей отказать. И они уедут. Уедут далеко-далеко, туда, где небо синее и солнце светит ярче, где цветут апельсиновые деревья и скачет по камням звонкий ручей.