Пролог

Холодно, но не очень, так, что ветер пробирает до рёбер, но не оседает на них невидимым инеем, от холода краснеют пальцы, но никогда не становятся опасно-белыми и абсолютно бесчувственными, нет, Алекс ощущает покалывание, прячет руки в рукава, он хочет закурить, но есть правило: никакого дыма в доме, его и так достаточно. Нужно собираться и выходить, на встречи, тем более экскурсионные, где много людей, в принципе не принято опаздывать, а если хочется ещё и покурить, то лучше сделать это раньше, однако Алекс не отводит взгляд от окна. Ему хочется говорить, ему хочется разбить это окно вместе с картинкой за ним, вместе с серым асфальтом, скучными зданиями школ и бассейнов, и модной парковкой для машин, вместе с мигающим тысячами фар, от красных, словно вино, до вырвиглазно-жёлтых, почти что неоново-зелёных, шоссе и смотреть, долго смотреть, как огни автомобилей переливаются и преломляются в осколках стекла. Но рука слишком тяжела, и кажется невозможным, совершенно нереальным поднять кулак, сколько так у Алекса, давно ли так, да, довольно давно, больше года, Алекс морщит нос, он не любит время, потому что только из-за него всё идёт в откос, не так, как хочется, и самое интересное, что виновата не эта непостижимая величина, а он сам. Это самое неприятное, самое плохое, это хуже, чем замёрзнуть, хуже, чем вообще не родиться и ни разу не потрогать снег, но почувствовать прикосновение губ к щеке, не узнать, какая липкая на ощупь кровь, и что в темноте она блестит глубоким чёрным — нет ничего хуже, чем совершить поступок, последствия которого нельзя изменить, исправить или закрыть на них глаза. Такие последствия, которые касаются не только совершившего проступок, но и близкого к ним, можно считать, почти единственного близкого. Алекс не злится, он устаёт, и если подоконник и косяк от окна вдруг решат прогуляться, пойти по своим плоским, пластиковым делам, то Алекс непременно упадёт, и будет падать долго, долго, словно сейчас стоит не в многоэтажке, а на одном из сиреневатых, или всё-таки серых и тяжёлых, скучных облаков. Он щёлкает зажигалкой, думает об изменчивости, как за столетия не меняется ничего, и как весь мир может измениться по щелчку, и про ход времени, повторяет по себя то, что давно умеет. Раз — и в зажигалке нет бензина, машина, штампующая эти штуки, ещё не наливает его, два — бензин есть, и зажигалка как новая, на самом деле ей больше десяти лет, но Алекс хорошо умеет обновлять вещи. В отличие от людей с вещами проще иметь дело, их время — одна сплошная широкая лента, хорошо видно, как сделать надрез, как склеить незаметно и плавно, в стык, чаще всего Алексу даже не требуется закрывать глаза, достаточно на секунду замолчать, и новый, ну или разложившийся до нуля предмет уже у него в руках. У людей же не так, вместо широкой полосы куча нитей, острых, как леска, и вечно спутанных в клубок, колючий и болезненно раскалённый клубок, когда Алекс пытается что-то сделать с таким, то обычно его распарывают и сшивают заново, а не он. И это очень больно, так же больно, как слышать кашель в соседней комнате, еле различимые слова, оборачиваться, смотреть в щель, но не видеть человека, ни каких-либо человеческих очертаний, только дым. Комнаты напротив друг друга, словно уши, интересно, на чьей же они голове, если представить коридор как нос, то получается ужасный уродец, наверное, он врёт больше, чем Пиноккио, намного больше, в десятки раз больше; Алекс проходит в коридор и закрывает дверь не своей комнаты, а комнаты брата, хоть щель маловата, даже атом не проскользнёт в неё, всё равно. Алекс смотрит на дверь, он помнит один сон: словно он, такой серьёзный и чопорный, перебирает в каком-то очень дешёвом и замызганном клубе, и этот химический розово-фиолетовый цвет, и чья-то помада, не только на губах и воротнике, а везде, абсолютно везде, даже на локтях. И он шепчет этой девчонке в ухо: «хочешь верь, хочешь не верь, а за этой дверью живёт человек, и это человек — мой брат, и он... как дым», потом понимает, насколько глупо звучит, и от этого осознания просыпается. Хорошо, что это сон и об ошибке Алекса не знает никто, плохо то, что о нём знает Лег, и его знание, даже страдание от этой ошибки — хуже всего на свете, всего, что только может присниться и привидится, случится и не случится, по крайней мере, для Алекса. Алекс смотрит на дверь, вслушивается в тишину за ней: Лег спит, лишь слегка покачиваясь и не производя почти что никаких звуков, разве только шорох, а у Алекса взгляд не целеустремленного юноши, а отчаявшегося и развернувшегося старика, о, как больно станет любому брату, даже просто человеку, если он увидит такие глаза. Алекс дёргает плечом, ему кажется, что воздушная, едва-едва сформировавшаяся ладонь касается его, такое редкое и очень опасное прикосновение, он резко оборачивается. Конечно нет, сзади нет ни человека, ни дыма, ничего, только его комната и вечно распахнутое окно, конечно Лег не выйдет из комнаты добровольно, он знает, насколько это опасно. — Олег, — сам не зная зачем произносит Алекс. Он ловит себя на том, что, во-первых, нарушает собственную клятву больше никогда не называть брата полным, чего-то означающим именем, только короткими кличками, которые не способны причинить вреда, во-вторых, делает это слишком громко и чётко, как резец по нежной коже, как сказать неправильный ответ, смотря учителю в глаза, нет, это хуже, это не такая ерунда. Алекс не столько слышит, сколько чувствует движение перед лицом, такое медленное и плавное, так люди плывут, а не ходят ногами, и не в бассейнах или реках, а в озёрах и прудах, в стоячей и очень, очень спокойной воде. Или во сне, в безвременно нигде, единственном месте, практически неподвластном ведьмам и ведьмакам, ну, за исключением очень редких и входящих в историю случаев. Алекс округляет глаза, тремя, максимум пятью размашистыми движениями вываливается из футляра квартиры, обутый, одетый, звенящий ключами, одновременно громко, чтобы заглушить имя, одновременно стараясь не создавать никаких звуков, мол, тебе кажется, братец, спи, ну или пребывай в своём растворённом состоянии, теперь у тебя сон называется так. Алекс не уверен, но возможно он слышит робкое «что?», когда отрывается от двери, но, наверное, ему тоже кажется, как кажется Легу, что его в кои-то веке называют по имени, а не угловатой кличкой, как кажется квартире и времени, что Алекс произносит что-то ужасно важное, нужное, и всё это запирается в быстрых и ломких четырёх буквах. Алекс сбегает с лестницы и выходит из подъезда, у него есть ещё лишние минуты, нет, точнее у лишних минут есть он, полностью свободный и ничем не обременённый, он, с иссохшими и острыми плечами под пальто, он, ищущий пачку сигарет и чуть погодя окутанный едковатым дымком. А у него, Алекса, нет ничего. Ни звонкого имени, такая же укороченная кличка, ни верного друга — его он проклинает одной своей выходкой, ни любви — он совершает ошибку и несёт за неё суровое наказание, ведь за всё в мире надо платить, особенно за магию, и за магию времени в том числе, ведь это не маг владеет временем, а время — магом. Как и любым другим человеком, но всё-таки не каждый может коснуться нитей, нащупать узел и уж тем более его развязать, разрезать, склеить и переместить, зажечь, как Алекс зажигает кончик сигареты одним вдохом, распутать в ноль, как Алекс рассеивает дым одним выдохом. У Алекса есть красота и взгляд, о котором много что говорят, что он принадлежит не человеку, а тому, кто полностью потерял веру, даже убитый солдат, даже ребёнок, обклеенный семтексом, даже самый чёрный маг всегда верит во что-то, любой верит во что-то, а этот нет. Оттого он не совсем человек, оттого, может быть, и колдун, и ведьмак, и медиум, и кем он только не бывает, а ведь ещё так юн, так молод, однако курит и размышляет о том, что возможно, осень — это постоянное стояние у подъезда разноцветной, пастельной, но скучной многоэтажки и ни гроша мыслей в голове, бесконечное стояние и бесконечная пустота в голове; что осень — эта маленькая дождливая смерть. Алекс, как и многие молодые люди, учится в университете, кстати, пора оторвать спину от подъездной двери и идти к автобусной остановке, трансфер от университета хоть и обыденность, а не великая щедрость, но водители и здесь никого не ждут. Весь город сделан словно из холмов, но не резких и пикообразных, а плавных и мягких, дома из-за нежной расцветки пастельных блоков похожи на пастилу — малиновую, ванильную, яблочную, с каким-то ароматом, с душком пломбира, и на фоне стандартной серости мегаполиса эта сладость выглядит и странно, и притягательно. Алекс ощущает тепло на ладонях, это квартал где живёт много таких, как он, умеющих передвигать нити, гладить время вдоль и против шерсти, это ощущается даже простыми людьми, не владеющими подобной магией, потому они редко сюда заходят, хотя индивиды, конечно, встречаются. У назначенного места, всегда разного и перемещающегося от точки к точке, в этом загвоздка, чтобы найти правильную, нет, это не экзамен и не проверка домашнего задания, это скорее разминка, с которой все справляются, уже стоит автобус, больше похожий на эллипсоид, чем на параллелепипед, здесь все такие, причуда временного мира. Алекс запрыгивает в него, трансфер от университета бесплатный, они частенько выезжают на подобные экскурсии, или практические занятия, и ни в одном месте не бывают дважды, их кураторы настоящие мастера выдумывать что-то такое, необычное и в духе университета, не всегда безопасное, но только так можно овладеть, и то не в полной мере, тем предметом, который преподаётся. А преподаётся, на любом занятии, в любой аудитории университета, в каждом его уголке и закоулочке, даже вне его, например, в этом пластичном автобусе, из всех щелей к каждому тянется ладонь, а в этой ладони лежит пригоршня одного и того же — времени. Точнее, не лежит, и не течёт сквозь пальцы, п-ф-ф, Алекс ещё на первом курсе считает эту метафору очень примитивной и пресной, неинтересной, в некоторой степени даже ошибочной, время никогда и никуда не течёт, оно идёт, и нет, на самом деле оно не находится в руке, оно проходит сквозь каждого, кто сидит здесь в автобусе, и только оно решает, сколько сидящим и стоящим ещё сидеть и стоять, разговаривать, носить кольца на пальцах, белые шнурки в кедах, утеплённые полуботинки и каблуки-шпильки, сколько ещё им смотреть на серовато-пастельный пейзаж за окном, и кто из всех стоящих доживёт до полной слепоты, а кто умрёт раньше. Время решает всё, оттого Алексу больше нравится представлять кучу рук, торчащих из университетских и автобусных стен, и держащих каждого за горло, кто-то хрипит, кто-то очень тонко смеётся, Алекс же молчит, и стоящий рядом с ним рано или поздно скосит глаза на его шею, и ужаснётся, потому что временная рука сдавливает её до того сильно, что начинает идти кровь. Хотя, вполне возможно, Алекс не один, кого душат с таким упорством, кому ничего не остаётся, кроме как учиться здесь, и овладевать временем нужно ради выживания, а не отцовской прихоти, или научного интереса, или чего-то ещё, Алекс оглядывает толпу: в скруглённых недрах автобуса очень много голов, в два раза больше ног и, соответственно, башмаков, одни прищёлкивают, другие трут грязный пол. Автобус похож на криокамеру, это фантастическое изобретение, применяемое в случае отсутствия магии времени, точнее не магии, а мага, который владеет ей, все находящиеся в этом автобусе, даже водитель, как раз такие маги, Алекс не сам выбирает это направление, это оно выбирает его, давно ещё, до рождения Лега, когда Алекс совсем ещё ребёнок, большеголовый и неуклюжий. Алекс отводит глаза от пёстрой, переливчато то смеющейся, то бурно, в пять голосов одновременно, что-то обсуждающей толпы, шумной и буйной, как море, играющее прибоем, и смотрит в окно, автобус проезжает кварталы из таких же домов, составленных из блоков, пастельных и разноцветных, но всё равно серых, или это Алекс не видит красок, везде одинаковые квадратные комнаты, их всегда чётное число, так проще составлять панели в параллелепипеды. Он не улавливает, как отворачивается от окна, хотя планирует глазеть в никуда всю поездку, нет, всё-таки глядит в толпу, в самый её центр, ну ладно, чуть сбоку, чуть в стороне от каблуков-шпилек и расклешённых джинс, рядом, в то же время в стороне от шуршащих пакетов и жирно напомазанных губ, повернувшись к проходу сидит девушка, единственная из всего автобуса с рыжей головой. И по серому-серому городу катится автобус из сахарной ваты, и все догматы, которые Алекс определяет, но пресекает на корню: никогда не задумываться, не останавливать взгляд на макушках, улыбках и глазах, нет, это не страх, это усталость, это никогда не кончится хорошо, ведь ещё ни разу не кончалось. Нужно никогда не называть брата полным именем, потому что оно отражает только тот момент, когда он становится таким, неизменными и почти что мёртвым, более того, Алекс способен спасти Лега, только не назвав этого имени, разбить все хрупкие магические нити молчанием, он только по оставленным ими следам понимает, что это за заклинание. Но так и не осознаёт, зачем окликает брата, почему не проверяет, есть ли в комнате кто-то ещё, и чем этот кто-то занят; нужно никогда не выделять одну макушку из сотни других, никогда не обращать внимания на глаза, никогда-никогда не вслушиваться в голоса, вдруг один покажется отличительней других. Смотреть только на обувь, на почти что одинаковые чёрные ботинки, да, где-то могут мелькать цветные шнурки или подвески, пусть, главное — никогда-никогда не поднимать глаза. Это не сколько клятва, данная кому-нибудь, сколько честное обещание перед самим собой, да, так скучно, так чертовски грустно, особенно когда собственная ошибка дышит за стеной и, если зайти в полумрак закупоренной комнаты, то соберётся дымом в углу, и главное, что никогда не признает вину, хоть свою, хоть чужую, хоть какую, «это случилось, значит, так должно было случится, значит, в будущем что-то изменится, а это — необходимое условие для таких изменений». Конечно, не сразу, Алекс помнит, как Лег пытается швырять вещи, как вопит, точнее воет, нет, свистит, он больше похож на ветер, если кричит, в попытках открыть окно, а потом гудит, как настоящий дым внутри топки старой печи, когда понимает, что может просочиться в щель и не вернуться. Алекс смотрит как рыжие волосы падают с плечей и спины, словно слои воды в грозу на стёкла машин, хитрая ухмылка и с одной стороны добродушные, с другой чересчур тёмные даже для карих глаза, конечно Алекс знает эту девушку, Мери, все знают Мери, а ещё то, что она чертовски сильна. Да, она первая отличница на курсе, да, она ни разу не проваливает ни одного зачёта, не пропускает практики, она делает не ровно так, как хочет преподаватель, а резче и яростнее. Наверное, иногда ей это мешает, иногда — пугает преподавателей, «не неситесь так сильно, время за вами не успевает!». Мери не отделяется от остальных, несмотря на свои успехи, однако всё-таки между ней и остальными можно провести черту: с ней заигрывают — она не отталкивает, но и не отвечает, и заигрывающий истекает сам собой; с ней хотят дружить — она дружит, но, кажется, никто в целом мире не знает её такой, какая она есть, включая её саму. Они болтают группой, кто сидя и повернувшись к проходу, привалившись к спинке сидения, как Мери, кто стоя, как вот этот длинный, Алекс никак не может запомнить его имени, Мери поднимает голову, обращаясь к нему: «Эй, Эм, а ты помнишь, как...», и автобус съедает её реплику, но Эм явно слышит, и компания тоже, все смеются, и только одна Мери ухмыляется. Эм ростом больше двух метров, наверное, над ним издеваются, несмотря на плавность автобуса ему всё равно приходится складываться и образовывать несколько углов сразу, на выходе он сто пудов стукнется головой и выдаст: «вот зараза!», это когда ударится первый раз, потом пойдут выражения покрепче. Компания хохочет, как мишура, и если смех парней похож на грохот автомобильного двигателя, то женский — на шипение газировки под алюминиеврй крышкой, приглушённый и довольно кроткий, но явный и броский. Алекс переводит взгляд с рыжей макушки на кураторов, которые их сопровождают, одна в изумрудном платье и вечной, как время, и такой же огромной и всеобъемлющей шляпе, благо, сейчас снимает её, эта преподавательница иногда путает себя со шляпой, а шляпу — с собой. Другой Уже старик, сухой, как газета, как полувековой обмылок, такой же жёлтый и отдающий щёлочью, он не плохой человек, просто в своё время, скорее всего, тоже совершает ошибки, только страдает из-за них сам. Старик останется в автобусе, он всегда остаётся, и не болтает с водителем, не проверяет состояние машины, возможно, он поддерживает что-то в ней, только Алекс до сих пор не понимает, что, а возможно, старика вообще нет, это призрак, отголосок других миров, которые видят эти стекла и обшивка кресел, и Алекс просто слишком глубоко задумывается, оттого и видит его. Автобус похож на зефир, он так же мягок на колдобинах и лежащих полицейских, плавен на поворотах, Алекс никогда не садится — боится случайной уснуть, зазеваться, засмотрелся, подумать не о том, — хотя сегодня привычная напряжённая стойка у окна не спасает. Почему-то перед глазами мелькают не только призрачные старики, серые дома и трасса за окном, не только лёгкая вибрация временных струн вокруг, скруглённый серо-белый салон автобуса и синеватые кресла, но и рыжие волосы, заправленные за ухо, и чёрные, явно что-то скрывающие глаза. Алекс отдёргивает себя, это, во-первых, некрасиво, во-вторых, против его принципов, в-третьих, скорее всего бесполезно, а в четвёртых... Они подъезжают к месту, сначала из автобуса медленно выплывает женщина в зелёном платье, она словно заражается зефирностью от автобуса, плывёт так же, как маршмеллоу тает на костре. Только выходят студенты, Алекс катает на языке привкус сахарной ваты, чего-то сладкого и невесомого, такой всегда там, где у многих в ладонях пульсирует время, Алекс смотрит вверх — небо сиреневатого, а не серого, кажется, что снежного, не закатного и не рассветного, дневного, но довольно-таки опасного цвета. Вот, в-четвёртых это опасно, а что «это» Алекс не знает сам, множество макушек, включая рыжую, обгоняют его, он идёт и идёт, не ускоряя шаг, до старого и обветшалого, какого-то невзрачного здания, но как показывает практика, в университете всё не такое, каким кажется на первый взгляд. Здание встречает из максимально радушно, представляется музеем, правда Алекс не улавливает, какой области, ничего, это нормально, что слова падают между секунд, так и надо, значит, нужно понять самим, не ясно только для чего студентам постоянно угадывать, куда их везут, какую область создания это развивает. Куратор в зелёном вместе с местной дамой в розовом и блестящем проводят студентов сначала к гардеробу — обычные стены, штукатурка и камень, пилястры, как в театре, у лестниц деревянные поручни, и в углах между ступенями положены тяжёлые прутья, держащие их на месте. Блестят зеркала, волосы пол светом ламп, мелькают в руках расчёски и тюбики помад, быстро бегут глаза, от зеркала к лицу, от лица к зеркалу, к отражению, чьи-то глаза вполне могут смотреть сквозь него, сквозь любое стекло, и человек знает, как пахнет та местность, где это стекло лежит ещё песком. Алекс уверен, что такая всевидящая и могущественная пара глаз здесь есть, и это точно не его, он ещё не настолько силён, да, Алекс знает, но предпочитает не думать, не концентрироваться на этом, сегодня плохой день, может быть оттого, что четверг, может быть потому, что осень, может оттого, что Алекс с самого утра идёт против самого себя сначала не так, как стоит, называет Лега, теперь смотрит на рыжие волосы. Алекс шагает вперёд вместе с толпой, им говорят про выставку, экспонатов всего три, но у каждого из них, на какой не посмотри, очень интересная история. Один и тот же экспонат может побывать и у деда Алекса, и у его сына, ну или дочери, Алекс не знает же, кто у него в итоге появится, и сколько их будет, и будут ли, это секрет, Алекс, конечно, может его раскрыть, однако не уверен, что вынесет все последствия. Прямые прыжки очень опасны, то ли дело теория времени, вторичные петли, это те пути, которые начинаются с сослагательного наклонения, с «если бы», они не так опасны, как реальная прямая человеческая временная нить, однако так же тяжелы. Алекс, как и многие, но не все, крайне осторожен, их заводят в тёмную комнату, просторную, прямоугольную, с белым столом посередине, он большой, вокруг поместятся все, но не каждый подходит в плотную, многие ходят около или вообще остаются у стен. Не мудрено, учитывая, в каком месте Алекс учится, безопасность здесь не повредит, например, один его однокурсник недели три назад путает слоги, не так, как нужно, ведёт рукой, и теперь никто не знает, кто он такой. Он стирает свою временную линию, вообще-то это очень сложно сделать, но у него получается, разумеется, случайно, но как фатально, Алекс не помнит его лица, и никто не помнит, это нормально. Алекс и никогда и не вспомнит, что их в группе изначально двадцать два, а не двадцать один, если не перепишет все имена списком на бумагу с самого начала учебного года, и буквально пару дней назад не поймёт, что одно ему совершенно незнакомо. Об этом печатают в газетах, но деканы разводят руками: «а что такого?» и «чего вы хотели? Это магия, это время», права была могущественная волшебница Корнелия Функе: «настоящая магия — это очень страшно». Алекс не робеет, но и не пробирается к столу в числе первых, как длинный Эм и широкоплечий Эрик, он помнит, что пропавший однокурсник — близкий друг Эрика, наверное, они что-то затевают вместе, а достаётся, как всегда, только одному, Эрик пьёт, или колдует то, что нельзя колдовать, короче, пропадает на неделю, или где-то гуляет, в таких городских оврагах и подлесках, про которых знает только время, и широкая спина тёмным пятном маячит на фоне уже голых кустов, а может быть, растягивает себе сон простейшим щелчком пальцев, но сейчас по его лицу не скажешь, что он испытывает скорбь. На столе лежат фломастеры, довольно толстые, с женскую ладонь точно, их сложно держать в руках и выглядят они забавно, есть разные цвета: синий, зелёный, но тёмный, как изумрудный, жёлтый, красный, оранжевый, чёрный, похожий на охру, снова синий, их много, но цвета очень часто повторяются. Эм и Эрик стараются нарисовать что-то пошлое на столе, он как доска, белый и блестящий, скользящий, настоящий каток для фломастеров, однако они, что розовый, что жёлтый, что оранжевый, не хотят рисовать круги и овалы, многие, как и Алекс, хотят просто расписать их, чиркнуть ломаную линию, ну и это не получается, цвета на толстых кончиках вообще нет. Многие не понимают, думают, что это пустышка, Эм и Эрик давно складывают фломастеры на стол, думают, вдруг цвет появится позже и им попадёт на всё нарисованное, делают вид «мы тут не причём». Алекс считает, что тут есть какая-то подстава, что фломастеры пишут при определённом условии, может быть, наклоне, может, нужно отмотать их время назад, но не получается, даже когда фломастер лежит в руке, есть ощущение, что он абсолютно новый, при этом изготовлен сразу таким, каким представляется сейчас, а не собранным из других деталей. Не бывает отрезка, когда под пластиковой кожицей нет чернил, значит, другое условие, Алекс не успевает сообразить, он видит Мери на углу стола, она впервые за всё нахождение там и наблюдение и за Эмом с Эриком, и за Алексом, и за другими, берёт синий фломастер и пишет слово. Единственная из всей толпы она додумывается написать что-то осмысленное, ясное, пусть и короткое: «пока», хотя это только начало экскурсии, логичнее написать «привет», но да, Алексу легко рассуждать, что логично, а что нет, не он же доходит до этой затеи. Крупные, но понятные и видные всем буквы Мери рассыпаются белым порошком в сантиметрах тридцати над столом, как призрак, как голограмма, это красиво, хотя в мире времени и более интересных иллюзий чуть скучновато, но всё равно любопытно. Что же это такое, для чего этот стол, фломастеры и представление в темноте, кураторы опускают сдержанные аплодисменты и похвалу Мери, «браво-браво!», включают свет, Мери оборачивается к преподавательнице в зелёном, и смотрит не на огроменную шляпу, а лишь в глаза, хоть это чертовски сложного, они почти не видны под её полами. — Это хороший знак? — спрашивает Мери. — То, что надпись испарилась. — Ну, если ты одна из всей группы додумалась написать что-то, а не рисовать или тратить чернила попусту, то для тебя — вполне хороший, — куратор улыбается. — Пройдёмте в соседний зал, вам покажут фильм, где объяснят принцип работы предвидящих чернил, и как они применялись в ходе последних войн. Фильм интересный, и Алекс даже сидит в удобном кресле, или кресло кажется удобным потому, что рядом с ним сидит Мери, или просто девушки, он на самом краю ряда, а все оставшиеся места заняты ими, кто-то шепчет: «Мери, как ты догадалась?», она, чуть раздражённо, отвечает: «Да это же элементарно! Я ждала, пока кто-нибудь напишет, серьёзно ни у кого в голове не мелькнула мысль что-нибудь написать?», и она прыскает, но по-доброму. Конечно, она ни над кем не смеётся, ей это не нужно, ей нужны подруги, а не враги, за глаза называющие её самовлюблённой ведьмой, и ведьмой в самом плохом смысле этого слова, хотя после поступления в университет Алекс уже не воспринимает его, как ругательное. Чернила в маркерах не просто подкрашенная вода или перманентный гель, это штука намного сложней и секретней, там есть всё, и хруст древних папирусов первых магов времени, и кровь того мага, который изготовляет конкретную ручку, да, пафосно, но иначе ничего не получится. Слухи и сказки пускай и часто врут, но всё-таки основаны на правде, даже время падко на такие яркие краски, как бордовый, даже Алекс, оказывается, падок на рыжий, он смеётся про себя, даже не смеётся, а усмехается, конечно же на его лице ничего не отражается. Это чуть отвлекает от апатии, от нудного голоса преподавателей, но совсем чуть-чуть, не до конца, конечно это не сможет причинить вреда, конечно Алекс не ошибётся дважды, Алекс вообще ставит себе цель: никогда больше не ошибаться. И Мери, походу, тоже, они оба единственные отвечают на вопросы по фильму, и так ловко, что рассказывают те детали, которых в фильме нет, только первокурсники полагают, что если им показывают фильм, то это целая изначальная плёнка, далеко нет. Её разрезают раз десять, может быть даже дюжину, и суть не только в том, чтобы уловить слова, выводимые сразу на экран, но и те предложения, даже целые сцены, которые удалены две недели назад. Мери, в отличие от Алекса, подсчитывает точнее: не две недели, а триста десять часов, Алекс удивлён, что она может проводить такие сложные расчёты так быстро, раньше вроде даже у неё это не удаётся, хотя и требуется для магов их уровня. Дама в розовом улыбается, смотря на Мери, но не ей в глаза, а чуть выше лба, почему-то сверлит линию роста волос, да так яростно, что это видно, Мери, должно быть, неприятно, оттого она не отвечает на взгляд. Куратор в зелёном делает пометки в блокноте, сто пудов шепча «хорошо, хорошо», шелест её голоса похож на какой-нибудь пикник на природе, на отросшую траву, на ветку молодого дуба, мягко бьющую по затылку, на что-то такое зелёное и свежее, весеннее, летнее, в то же время неуловимое, скрытное. Даму в розовом не так легко распознать, уловить, разложить на простые и понятные образы, один оценочный блок подходит к концу, за экскурсию их будет три, в университете жёсткая аттестация, желательно не получать ни одной отметки меньше «хорошо», поэтому рот открывают все, даже глуповатый Эм. Мери набирает больше всех баллов, Саша на втором месте, разрыв — три балла или даже два, это не важно, потому что время опроса заканчивается. Все поднимаются и выходят из кинозала, он строится, как амфитеатр, если фильм уже показывают, значит, будет что-то поинтереснее, полезнее, может, Алекс потренируется в том, что умеет не так хорошо, то, что хочет, фильмы и задания с ними всегда слишком скучные. Он идёт в толпе, закатывает глаза на визгливое «а рыженькая тебя обогнала!», от Эма, Алекс понимает, что кличка происходит от буквы «М», но хоть разрежь все его временные нити — не вспомнит, как зовут этого парня. Но тут останавливается, Алекс не видит в толпе рыжей головы, Эм не настолько внимателен, чтобы сейчас заметить исчезновение Мери, она очень юрко ускользает от группы, Алекс оборачивается — да, она подходит к работнице музея, странно, что сама, Алексу кажется, что эта дама Мери не нравится. Однако нет, Мери просто правильно трактует её взгляд, Алекс делает два робких шага, так, чтобы слышать, но не быть видимым. Он облокачивается на белую штукатуренную стену и не выглядывает из угла, Мери стоит прямо напротив выхода из кинотеатра, недалеко от решётки гардероба, отчего-то тоже побелённой. — Ты хорошо справляешься с работой, — говорит женщина в розовом, однако Мери ни к чему её похвала, она только вежливо кивает. — Ну и когда я умру? — Мери произносит это быстро, так, что становится слышна странная заточка языка, конечно же острая, но словно не совсем местная, а обычно это трудно, почти невозможно расслышать, значит, Мери волнуется. —Эх-эх, — вздыхает работница музея, она закатывает рукав кофточки, сделанной, кажется, только из люрекса и ни грамма какого-нибудь другого, менее блестящего материала. — В августе следующего года. У тебя будет три петли, и если случится хотя бы одна, то... просто ты написала слово «пока». — Я в курсе, только потом поняла, что сглупила, — от Мери, ужасно умной Мери, странно слышать слово «сглупила». — Я справлюсь с этим, спасибо, что сказали. И от блеска кофточки сотрудницы музея у Алекса режет глаза, он представляет себя пальто, грустно висящим в темноте гардероба, просто пальто, или любая тряпка посередине тёмного алькова, он — мятая вещь, он не здесь, нет, он не оторвётся от группы, он не станет передвигаться по зданию музея бесшумно, так, чтобы убедиться, что Мери отстаёт от группы тоже, и нет, она не идёт в туалет, просто ищет укромное место, чтобы пропасть. Она не из тех, кто оставляет такой груз на плечах надолго, о, конечно, она не из тех, она привыкла делать или сейчас, или никогда, и нет в её рыжей голове понятий «завтра» и «потом». С одной стороны, это хорошо, а с другой она же не сможет вот так, с кондачка, разобраться сразу с тремя собственными петли, Алекс вообще не представляет, как разбираться с таким проклятием на себе, на других ещё куда не шло, но один и тот же человек не может дважды повторяться в петле. При нормальных условиях времени, конечно же, когда оно держит человека за горло, а не наоборот, Мери, разумеется, возьмёт, и если нужно, переломит шею кому угодно, однако сделать это три раза подряд... Мери оборачивается, нет, она не видит Алекса, тот мастер слежки, умеет красться так, что даже его собственные ботинки забывают, что он крадётся, что он вообще идёт. Алекс не видит, куда Мери сворачивает, но видит главное — каким броским страхом блестят её глаза. Она понимает, что не выйдет из петель, если попробует зайти в них сама, а если не попробует, то в августе следующего года сбудется пророчество: как она умрёт одной из трёх петель, так она умрёт и здесь, сделав четвёртую, временную, то бишь центральную, это раньше полагалось, что всего на свете должно быть трое, что кто-то любит троицу, нет, время — это всегда про цифру четыре. У Алекса есть две минуты, чтобы решить, помогать или не помогать, иначе Мери начнёт делать всё сама, и уже не получится вмешаться, а если Алекс влезет сейчас, то не сможет влезть она, и она поймёт, кто и что делает, возможно, будет недовольна, вполне вероятно, что будет недовольна, однако она так же осознаёт риск, на который должна пойти. Это нормально, иначе не стать тем, кто держит время за шею, не стать магом, создающим такие странные, такие страшные чернила, иначе не получить корочку и не пройти на работу в министерство, и навсегда забыть об этих серо-пастельных, дождливых и выцветших кварталах, однако навряд ли у кого-нибудь из группы, тем более у Мери, такая цель обучения. Конечно, Алекс всё решает ещё до постановки этого вопроса, как только слышит слова работницы музея, как только осознаёт, на что Мери подписалась своим выделившимся «пока», ну и как только видит блеск рыжих волос, без этого никуда. Да, перед Алексом встаёт клятва — больше никогда — и навсегда обиженный им Лег, не столько младший брат, сколько друг, которого Алекс предаёт и продолжает предавать. Пусть Лёг и не признаёт вину Алекса, пусть и говорит: «живи дальше, без меня, без тени за спиной, я не имею к этому миру и к тебе в частности никаких претензий, мне не скучно, мне очень хорошо, Алекс, я хочу, чтобы тебе было хорошо тоже!». Алекс вспоминает черноту глаз Мери, и все секреты, стоящие за ними, действуют лучше, чем любой приказ, любая клятва, любой рык или визг. Алекс, конечно, ещё раздумывает, но пальцы щёлкают сами собой, вот уже делает. Сотрудница музея проходит мимо, поворачивает голову налево — она должна увидеть Алекса, смотреть ему прямо в лоб, однако у стены никого нет. Она усмехается, догоняет ушедшую вперёд группу и продолжает сверкать ярко-розовой кофточкой посреди белоснежного коридора.