Фрамуга

Вообще-то всё идёт, мир это не лёд у береговой линии обмелевшей реки, когда промерзает до земли, до песка, слой льда больше метра и не тает, а только отламывается кусками, размером с дом, от тронувшейся весной массы воды, идут и часы, и люди на работу, идут и дома в своём пути к обветшанию и разрушению, идут и деревья, только этого никто не замечает. Идут зонты, поводки для собак, гидранты, идут цветы, в шуршащих обёртках и в горшках, идут стёртые в ноль и совсем новые автомобильные шины, идут сотни цветных макушке, от серебристо-седых до вишнёвых. Идёт весь пёстрый мир, он движется, движется, надвигается, как прилив, идёт вровень с неизмеримым шагом тела, он такой разноцветный, и все краски сливаются в одну, почему-то не грязно-коричневуб, а белую. Не нежную, а яркую и светящуюся, сквозную, очень режущую глаза, так, хорошо, Алекс вспоминает, что у него есть глаза, это хороший знак, ещё бы вспомнить, как ими пользоваться, и при этом да, нужно идти, идти, идти, ни в коем случае не останавливаться, про остановку не может быть и речи, тогда вообще ничего не получится. Вспомнить бы ещё что значить это имя, точно, это Алекса никогда не интересует, хотя в университете они расщепляют не только свои, но и имена семьи на такие частицы, что даже химику не приснится, конечно Алекс знает всю подноготную этих пяти букв. Алекс осознаёт, что у него есть язык, ужасно неудобные зубы, странная боль в пояснице, вспоминает, что она есть всегда, при любых перемещениях после неудачи на первом курсе, смешной неудачи, но сейчас не время вспоминать подробности. И не время только потому, что времени здесь толком и нет, есть белое сияние, есть что-то ведущее вперёд, здесь есть Алекс, пока что идущий сам с собой, но вот он уже осознаёт, что не лежит, а идёт, что поперёк поверхности, а не вдоль неё, хотя, строго говоря, он идёт далеко не по прямой. Алекс идёт, чувствует, как ведёт за собой тысячи нитей, словно обмотанных вокруг пальцев, как они подёргивают его то в одну сторону, то в другую, как бы сбивая с пути, но Алекс крепок, он уже нащупывает самую толстую, путеводную, которая тянется непременно к тому, что нужно найти. Он долго вспоминает, что именно ждёт его на том конце нити, пока белый свет и тишина не становятся настолько пронизывающими насквозь, что становится больно, и Алекс непроизвольно распахивает глаза. Нет, он не в раю, попадает совсем в другую колею, в нос сразу бьёт резкий запах бензина, старой воды, воде бы выстиранного белья и вымытых тел, но всё равно стоит отдушина грязи, пота, песка, вот, вот чего в воздухе очень много, так это песка. Ведь это пустыня, мир солнца и жара, не розоватых щёк, а смуглых рук, не тонких белых волос, а тёмных упругих кудрей, здесь так же есть дома, состоящие из панельных блоков, но их очень мало, и разумеется они не пастельных тонов, все серые, как дикие кошки, а бродячих животных, кстати, здесь немного, наверное, из-за климата и недостатка воды выживают не все. Алекс боится, как бы не стать в их числе, тех, кто не выживает, хорошо, что он одет по-местному, а не в джинсы, давным-давно вызубривает, как делать так, чтобы попадать в петлю в нужной одежде, это сложно, задание со звёздочкой, но он отлично справляется ещё на втором курсе. Однако одежда мало его спасает, до смерти хочется пить, но нужно идти, лавировать в улицах из песчаника, дерева и высохшего на солнце голого бетона, что такого происходит в этом мире, что дале в такой пустыне стоят бетонные плиты, нет, маленькие и бедные дома сделаны, как и полагается, из тонкой кожи, редкой ткани, иссохшей травы и всего того, что можно найти, но двухэтажные бетонные постройки Алекса убивают. Убивают и ослы, и торговцы, снующие туда-сюда, магия одаривает его одеждой, но не местной валютой, даль, её просто сложнее предугадать и вложить себе в карман в тот момент, когда станешь засыпать, и вполне может получиться так, что в кармане окажется не простецкая монета, которую торговец обменяет на два спелых фрукта и забудет, а великая ценность, за которую перережут горло. Это не так страшно, как кажется на первый взгляд, однако пусть и в пока что фиктивных, но всё-таки временных и серьёзных петлях лучше не умирать и не лежать, истекая кровью, на песке, когда кибитка с разбойниками двигается глубже в пустыню, радостно, визгливо и до невозможности злобно хохоча, лучше такого не допускать, иначе возвращаться будет сложнее, намного сложнее. И стыднее, Алекс всё-таки уже опытный маг, не все достигают таких вершин как он и его однокурсники, даже глуповатый Эм не так безнадёжно туп, как кажется, раз он до сих пор жив и не отчислен; Алекс хватается за перекладину какого-то дома, чёрт, нет, это солнце точно не знает о концепции бога, и что если оно высоко, не обязательно жарить так сильно. Женщина, живущая в доме, и что-то стирающая прямо на входе, отпрыгивает с крыльца глубже в дом, что-то вопит, наверняка распаренный и обезвоженный Алекс пугает её, пугает до очень громких возгласов, прижимания детей к груди, и наверное, молитв. Куча ребятишек тоже ругается, женщина прижимает к себе мальчика, вокруг неё толпятся ещё трое парней, все выше обнятого, и шесть девочек, две из которых абсолютно одинаковы, и по росту, и по лицу, ещё в доме кричат двое, или трое, Алекс не разбирает, совсем детских голосов, боже, дом больше похож на юрту, на круглую или пятиугольную комнату, на отсек, не на целое жилище, как же вся эта орава там уживается, умещается... Алекс отличает от крыльца и бредёт дальше, кажется его шагу не будет конца, или он наступит вот-вот, если не глотнёт чего-нибудь холодного, ладно холодного, просто жидкого, торговцев на улицах много, но ни у кого нет кадок и фляжек с водой, местные люди, наверное, привыкают обходиться без неё. Алекс идёт, идёт, запинается о что-то живое и тёплое под ногами, с ужасом думает, что это чей-то ребёнок, смотрит вниз и ужасается ещё больше: это, конечно, не ребёнок, но можно сказать, что существо принадлежит ему. — О боже, — говорит Алекс вслух, и сам не знает, к какому богу взывает, да тут ни один не поможет, потому что он совершенно забывает об одной вещи, предмете, хотя нет, это всё-таки одушевлённое... — И тебе не хворать — говорит Гиббискус и машет розовым хвостом. — Что на этот раз? В честь кого прыжок? Да ещё и в такую даль, ты вообще представляешь, где мы? — Где-то в Африке, а цель прыжка не твоего... ты кто, обезьяна? — Алекс наклоняет голову то так, то эдак, но не понимает. — В общем, не твоего ума дело. Срочное дело, серьёзное. — А у нас других и не бывает. — Гиббискус подмигивает. — Вообще-то, — Алекс повышает голос. — важное дело у меня только одно, и нет, я не придумал, как его решить, точнее, оно неразрешимо. Никак. И это не твоя зона ответственности. Сейчас другое, но у нас мало времени, очень мало, я понимаю, что ты не знаешь, что это такое, но, пожалуйста, давай без фокусов. Здесь жарко, я плохо соображаю. Надо действовать быстро, раз я уже начал, а то потом будут вопросы и... неудобно. — У тебя явно не было хорошего собеседника в последнее время, — Гиббискус моргает жёлтым глазом и тот превращается в зелёный, яркий, как трава, блестящая от росы. — Веди и рассказывай, ну или давай я поведу, передай мне нить. — Веди, — соглашается Алекс. — Должен же быть от тебя какой-то прок. Алекс передаёт Гиббискусу наводку, и внутри сразу становится очень пусто, словно из груди вырывают сердечный узел, нет, это не больно, просто опустошённо и непривычно, Алекс чувствует, как нить переходит в лапу, или хвост, или руку, Гиббискуса, с ним лучше не задумываться, до какой части его тела дотрагивается, его, взаправду, лучше вообще не трогать. — У тебя случайно нет воды? — спрашивает Алекс. — Любой. — А! — гаркает Гиббискус и достаёт из-за пазухи обычную пластиковую бутылку, ужасно непривычную и чужеродную для этого жаркого мира. — Сразу бы попросил, а то я думаю, чего у тебя коленки трясутся... — А по мне не видно, что я хочу пить? — Алекс припадает к бутылке как к живительному эликсиру, нет, всё-таки Гиббискус если не спасает ему жизнь, то хотя бы сохраняет честь, потому что больше получаса Алекс не простоит на ногах, а сейчас, сделав четыре глотка, он думает, что способен поднять слона. Гиббискус — фамильяр, ну или неудавшееся домашнее задание, Алекс не знает, что думает на первом курсе, это же не листок, который можно смять и выбросить, он уже не в простецкой школе и учит не языки, функции и номенклатуру названий химических соединений, а кое-что покруче, и соответственно, это крутое требует гораздо большей ответственности. Алекс, как сейчас, помнит, как лектор задаёт аудитории вопрос: «чем фамильяр отличается от слуги?», Алекс может ответить, но не уверен, что прав, в итоге говорит Мери: «слуга раболепствует и беспрекословно выполняет поручения хозяина, а фамильяр помогает, он отражает, раскрывает те возможности, которые мы или не видим, или не хотим увидеть в нас самих, и при этом вполне может делать по-своему, фамильяр обладает и сознанием, и желаниями». Это хороший ответ, хорошие слова, особенно часть про возможности, которые не видны самому человеку, Алекс отлично запоминает их, но, видимо, не до конца понимает, когда создаёт своего фамильяра, это долгая работа, а не мгновенный щелчок, однако то, что заложено в самом начале, уже не изменить в конце. Гиббискус помимо суккулетного имени не имеет постоянного облика, он всегда какое-то полуживотное, полурастение из очень яркого мультика, всегда разное, но всегда розовое, чаще яркое, фуксия или малина, редко — бледная пыльная роща или даже бежевый оттенок кожи. Алексу-первокурснику кажется это забавным, ему вообще много что тогда кажется смешным, а Мери, между прочим, права. К созданию фамильяра надо подходить с ответственностью, это не прикольный друг, это помощник, важный и нужный любому, и есть у них странное свойство — ведьмы могут иметь несколько фамильяров параллельно, а вот ведьмаки только одного, так уж заведено. Бутылка дрожит в ладони Алекса, она не сказать, чтобы настоящая, и не сказать, что совсем фальшь, вообще, если Гиббискус потрудится, он сможет выловить ещё одну такую, но пока что это не нудно, да, Алекс очень хочет вылит себе воду на голову, но это пока подождёт, он найдёт место, где можно умыться, ну или закончит эту петлю раньше, чем пот окончательно зальёт глаза. Он не сильно требует чего-то от Гиббискуса, потому что, во-первых, понимает, насколько это бесполезно, а во-вторых знает, как тот ловко и совершенно неуместно в данной ситуации может не так понять, переиначить всё под себя, и... — Это девушка твоя? — удивляется Гиббискус, он вытягивает лапу вперёд, так, что обхватывает канат, тянущийся вдоль их с Алексом пути, на самом деле так и есть. — Нет, — отрезает Алекс. — Одногруппница. Я просто помогаю ей. — Ой-ля-ля! — усмехается Гиббискус. — Стой, подожди, а что на ней... — С этим и помогаю, — говорит Алекс, допивая последнее из бутылки, теперь он перебежит не то что всю эту пустыню, тысячи таких пустынь, если это потребуется, потому что он ставит себе цель. А когда Алекс ставит себе цель, он намерен её достичь. — А ты уверен, — Гиббискус хмурится, и серьёзное выражение не идёт его то ли львиному, то ли бычьему лицу. — Это такая сложная штука... — Уверен. Не хочешь вести — отдай нить, — Алекс сверкает глазами, и в их синеватом омуте отражается гладкая розовая голова Гиббискуса. — Не-ет, я не это имел в виду, и ты правда еле как здесь держишься, лучше я поведу, — задумчивый Гиббискус выглядит неестественней, чем чёрное молоко. — Странно это... а впрочем, не моё дело. — Вот именно! — говорит Алекс. — Долго ещё — Судя по длине нити, минут пятнадцать ходьбы. Она где-то в промзоне городка. Алекс выдыхает, ну, хоть идти не так уж и долго, да и после целебной бутылки воды путь не кажется невозможным, как хорошо, что Гиббискус не только заноза во всех возможных местах, не только в заднице, но и ещё помощник. Эта бутылка появляется у него, возможно, только потому, что Алекс крайне сильно мечтает о ней, а сам Гиббискус не совсем осознаёт, от чего ткёт её, но разумеется, понимает быстрее, что Алекс очень хочет пить, чем отдаёт её. Он всегда такой пакостливый и вредный, и ужасно злопамятный, и вообще самый плохой вариант фамильяров из всех возможных, начать с того, что когда Алекса спрашивают: «мой фамильяр — волк, а твой?», он не может ответить, потому что Гиббискус по своей природе всё на свете. Да, много в нём есть от обезьяны, но это не значит, что он является мартышкой каждый раз, как Алексу нужна помощь, далеко нет, это выходит не то чтобы специально, скорее случайно, вообще-то Алекс на вопросы о фамильяре говорит «это секрет». Кто-то когда-то над ним смеётся: «что, не получилось сделать? У тебя его нет!», наверное, тот одногруппник, который без вести пропадает во времени, Алекс не помнит, что ему отвечает, как отрезает, как доносит мысль, что на эту тему при нём лучше не разговаривать, и тем более не шутить. Но это результативно, Алекс не помнит, чтобы насмешки повторялись, зато прекрасно помнит, как усердно работает над Гиббискусом, как рисует его, хотя совершенно не умеет рисовать, как работает над тем, чтобы облик был вариантивен и изменялся не сам по себе, а по желанию Алекса, в итоге получается так, и что он вообще не имеет власти над обликом, а Гиббискус может менять всё, даже цвет глаз, и имя себе он тоже выбирает сам. Алекс морщится, так, будто ему давят на синяк, да, он попадает в просак, как дурак, и не очень хочется думать об этом сейчас, когда он действительно ведёт себя глупо, и скорее всего в итоге опростоволосится, как самый тупой курсант, не сумевший создать даже нормального фамильяра. — И что, — говорит кувыркающийся Гиббискус, — это твоя новенькая? Штучка ещё та, да? Раз ты полез её спасать, да тем более тут три петли, не одна! Что, так хороша под одеялом, да... Гиббискус не успевает придать вопросительную интонацию последним словам, как Алекс ловит его, на удивление удачно, и с силой дёргает за розовых хвост с кисточкой, тот мгновенно втягивается в тело, остаётся только маленький отросток. Гиббискус визжит и стремительно покрывается шерстью, наверняка чтобы чересчур сильно не ощущать удары, но он вёрткий и вырывается быстрее, чем Алекс умудряется нанести пару. — Больно же! — верещит Гиббискус. — А если бы тебя за волосы так! — Я глупости не горожу и в чужие дела не лезу, чтобы меня бить, — Алекс делает голос твёрже камня. — Глупости не городишь, а делаешь! За девчонкой в три петли! Себя погубишь и меня заберёшь с собой! И кто из нас лезет в чужие дела, если вы вроде бы не друзья, а?! — Это не твоё дело! — Кричит Алекс. — А моё! Это вообще не дело твоего розового носа! Ты — помощник, так помогай! Не нужны мне твои комментарии! Алекса пять или семь лет назад часто спрашивают, как он не срывается на младшего брата, как не отвешивает ему подзатыльник за подзатыльником, а он не понимает, как можно в принципе злиться, что делает человека злым, и испытает гнев только тогда, когда у него что-то не получается по учёбе, ответ не сходится, или оценка ниже, чем нужно. Потом Алекс растёт, он узнаёт, что такое работать до полного изнеможения, когда рук не хватает на то, чтобы снять с себя футболку, только трястись, как дрожать от слёз, но плакать беззвучно, как орать от распирающей ярости внутри и не замечать, что щёки мокрые, что голос не то что пару раз срывается, вся речь, весь крик трещит по швам, как плохая ткань. Гиббискус хочет начать орать в ответ, но спотыкается о какой-то камень, нет, кусок асфальта, Алекс оглядывается, боже, они в таком гетто, что смотреть тошно, хочется сунуть два пальца в рот, но лучше не станет. Вокруг низкие дома с выбитыми окнами и занавешенными простынями, оттуда брызжет свет керосиновой лампы, конечно, нет здесь никакого электричества, слишком дорого и бессмысленно. Слышно, как где-то мать купает ребёнка, где-то другой ребёнок кричит, потому что на него кричат, где-то все спят, или никого нет, ни зажжённой лампы, ни простыни на окне, ни стекла в нём, только сухое дуновение скудного, как всё здесь, ветерка, и тут, что странно, не так жарко, как в том песчаном квартале, в который Алекс попадает изначально. Он чувствует, что цель близка, нить, хоть и отданная Гиббискусу, становится ощутимой, даже если просто стоять рядом, она наливается красноватым, пульсирует, идёт жаром, ну, это если находится не в том времени, в котором должен быть, и при этом иметь цель, остальные прохожие не то что не ощущают нити, они даже не видят Гиббискуса. Тот насуплено молчит и трёт за ухом, Алекс сворачивает за угол, тут высится большое здание, наверное бывший завод, или что-то вроде того, но оно заброшенное, с выколотыми глазами-стёклами и замусоренными торцевыми лестницами, вот, это уже интереснее, внутрь здания войти хочется, однако навряд ли это можно сделать через первый этаж. Алекс не боится с кем-нибудь сцепиться, он делает это не раз и не два, и Гиббискус тоже, правда только из-за него все эти разы постоянно заканчиваются с большими потерями, чем приобретениями. Алекс фыркает, но оставляет комментарии насчёт этого при себе, жалеет, что отлаёт Гиббискусу нить, так приходится плестись за его шаткой, то ли заячьей, то ли обезьяньей походкой, ощущай Алекс нить у себя в левом кулаке, или скорее оплетённый вокруг сердца, он пойдёт намного быстрее, оставив этого розоватого дурака обижаться на правдивые слова не только в молчании, но и в одиночестве. Они поднимаются на три этажа, только там дверь с торца, ведущая в здание, растворяется, Алекс крадётся, Гиббискус сначала топает, как гиппопотам, хотя размером с кошку, потом напарывается на искрящейся от злости взгляд Алекса и осекается. Алекс понимает, почему на первых двух этажах нет проёмов торцевых дверей: внизу очень большой цех с высоким потолком, так, что настилы следующего этажа лежат только на уровне третьего, хотя по факту он лишь второй. Алекс бесшумно крадётся по ребристым железным листам, носки ботинок не издают ни звука, даже не шуршат ржавой стружкой, слезающей с пластин, второй этаж условный, тут только ходы сверху цеха, третий, наверное, такой же, правда Алекс не понимает, для чего он нужен. Переводит взгляд вниз, потому что сверху не видит ничего полезного, а в цеху, среди воды, разнородного мусора — от полиэтиленовых пакетов до скисгего в грязи тряпья — видит её. Такую же рыжую, но более нервозную, более открытую, без тумана за плечами, с истончившимися от стресса волосами, она ходит в очень коротком и явно дорогом платье, странным для этих мест. Плечи голые и квадратный вырез, юбка до середины бедра, туфли на каблуке, правда низком и широком, меняют шар: раз, раз, два — Мери останавливается и смотрит в сторону, со стороны не видна противоположная стена цеха, так что кажется, словно в никуда. Снова: раз, раз, два — Мери доходит до другого угла и смотрит в противоположную сторону. Опять: раз, раз, и только «два» получается смазанным, потому что Мери подходит к ребёнку, стоящему рядом, неизвестно откуда взявшемуся, и поправляет на голове девочки бант. Спрашивает: «устала стоять?», девочка, крепко прижимая к себе велюрового коричневого зайца с чересчур длинными ушами, мотает головой. Она такая же рыжая, одетая в платье с оборками, наверняка дорогое, «что же это такое, что же это такое?» — думает Алекс, пока Мери снова не отходит, а девочка не смотрит вверх, почти что на то место, откуда он следит, так, что Алекс легко видит её лицо. Ребёнку не больше шести лет, и это явно дочь Мери. Такое же острое, но широкое лицо, глубокие глаза и тонкие губы, этот наточенный взгляд, конечно, она говорит не так, как Мери, уже без акцента, Алекс думает, что у этой Мери может не быть той заточки языка, которая привычна ему, возможно у этой Мери она стирается в ноль или приходит другая, более липкая и плавная, вертлявая, как все языки этих мест. Мери мерить шагами цех, а дочь следит за ней, Алекс думает: «Зачем Мери здесь? Зачем она привела сюда ребёнка?», здешняя Мери явно не из тех, кто работает на предприятии, кто продаёт школьникам пирожки или обучает их читать, кто сидит в офисе весь световой день или проводит фестивали с большим бейджиком на груди. Мери явно из немногих тех, кто даже в таких обветшалых трущобах умудряется жить хорошо, Алекс думает не про конкретно этот город или район, а про всю страну, если не материк, а значит делает что-то немного, ну или совсем противоречащее закону. Алекс осознаёт, что не может представить Мери в роли злой колдуньи, той, которая пускает свой блестящий ум не в ту колею, не сверкает в колледжах и на конференциях по интересной ей теме, а ходит по таким зданиям, говорит с нужными людьми, с перчаток которых не сходит кровь, носит оружие на бедре, пистолет в бардачке машины, а ещё видит столько наличных денег, сколько за жизнь не увидит ни один человек. Алекс совсем не знает эту сторону Мери, которая помогает ей выжить и неплохо жить в таких условиях, содержать ребёнка, причём судя по кружевам на платьице, неплохо, лавировать среди чёрных, и, наверное, очень чёрных дел так, чтобы не упасть в грязь лицом. Алекс оглядывается вокруг, нет, к Мери не приходит её таинственный друг, которого она так ждёт, а нет, вот кто-то стоит на том же этаже, что и Алекс, только входит с другой стороны. Алекса не видно, Гиббискуса и подавно, Алекс осматривается, фамильяр куда-то девается, наверное, обижается, что же, ладно, это даже к лучшему, всегда хорошо, когда под ногами никто не мешается. Неизвестный вблизи кажется больше, намного больше, чем в конце дальнего-дальнего коридора, он около двух метров ростом, и примерно столько же в плечах, редко встретишь такого силача, а ещё если злого... он тащит оконную раму, старую, с деревянной, а не пластиковой рамой, и почему-то с фрамугой, а не форточкой. Стекла в окнах нет, только во фрамуге, и оно такое грязное, словно на нём лет сорок подряд режут мясо и никогда, ни разу не моют, амбал, который тащит окно, очень похож на мясника, оттого Алексу кажется, что это сравнение уместно. Мясник ставит раму так, что она облокачивается на поручни переходных мостов этого странного второго этажа, и уходит, то ли случайно, то ли намеренно не замечая, что фрамуга самостоятельно открывается. Кусок немытого стекла и облезлого дерева висит над пропастью цеха, Алекс думает «ага» и «когда же, когда...», понятное дело, что стекло выпадет, и прилететь оно должно ровно на голову Мери, не понятно только, это случайность или всё-таки подстроено. Мери здоровается с кем-то, но не на английском, и не на родном языке, на каком-то местном диалекте, Алекс дале не старается понять его, но крепко зажмуривается, буквально на секунду, потому что узнаёт голос. Такой редкий всё аудиторий и такой чёткий, идеально поставленный в учебных стенах, такой строгий и воспитанный... интересно, если Мери будет разговаривать с кем-то, с младшей сестрой, собакой или котом, в домашней обстановке, изменится ли он, сто пудов изменится, и Алекс так же стопроцентно удивится этому изменению. Он открывает глаза, рядом с Мери стоит человек в рабочем комбинезоне, слишком чистом и больше похожем на маскарадный костюм, он театрально заламывает руки и не говорит, а почти что поёт, и с таким фальцетом, что не то что Мери и Алекс, даже маленькая и мало что осознающая дочь Мери понимает, что дело не чисто. Или Мери обманывают, или она позволяет обмануть себя, только чтобы получить какую-то выгоду с этого, скорее всего второй вариант, однако Алексу так и не понятно, зачем Мери ребёнок для этого, он уверен, что использовать девочку для каких-либо своих целей Мери не способна в любой временной петле. Мери как раз что-то говорит, показывая на девочку, а тонкий шут теребит лямку комбинезона и как-то двусмысленно поглядывает наверх, а никого наверху нет, амбал уходит по своим амбальным делам, видимо, забыв про свою часть плана. Значит, ничего не должно случиться, в теории, Мери здесь не убьют, если только стекло не выпадет случайно, и прямо ей на голову, но это же не может произойти, нет, Мери делает один шаг назад, в сторону стекла, нужно как минимум три, чтобы оно попало на затылок. Алекс не успевает повернуть голову к фрамуге, как слышит крик девочки, да, голос абсолютно другой, заяц выплывает у неё из рук и закрывает морду ушами, словно от страха. Наверное, она кричит что-то вроде «мама, берегись!», Мери пробегает вперёд метра три, может даже четыре, только потом оборачивается, только после этого звонкого крика Алекс поворачивает голову налево. Гиббискус с лапами, полными заноз, стоит и потирает ладони, а разбитая в щепки рама лежит на полу цеха, и из крошки разбившегося кровавого стекла девочка достаёт немного испачканного зайца. Три секунды, две, когда только аккуратные и начищенные туфельки хрустят по стеклянной крошке, три секунды, две, когда Алекс безмолвно, но крайне удивлённо смотрит на Гиббискуса, вытаскивающего занозы. Фамильяр может этого и не делать, он бесплатен и не чувствует боли, однако ему неловко, он понимает, что, скорее всего, спешит, переворачивая окно. — Оно бы всё равно упало, — оправдывается Гиббискус, едва-едва глядя на Алекса. — А так точно не ей на голову. Алекс молчит, зато говорит тот никудышный актёр в маскарадном костюме, он скорее визжит, наверное о том, как же такое стряслось, что совершенно из ниоткуда падает окно, тут что-то не так, нужно позвать уборщика, хотя откуда в заброшенном здании уборщик... Девочка снова прижимает зайца к себе, периодически проверяя, не сыпется ли с него стекло, а Мери идёт на говорливого человека в маскарадном костюме, идёт как хищник на очень трусливую и глупую добычу, умело загоняя её в угол. Алекс понимает, что петля развязана, он хоть и не получает ответ на вопрос, что конкретно Мери делает и для каких целей приводит сюда ребёнка, хоть и действует, в общем-то не он, гордо задравший нос, а его несчастный помощник. — Ты точно не чувствуешь боли? — уточняет он, глядя на ладони лапы Гиббискуса. — Дерево рассохшееся, и там наверняка больше заноз, чем ты сможешь вытащить. — С чего такая забота... — Прости, — хмыкает Алекс. — Это больше не повторится. Гиббискус дёргает хвостом, ответ получается двойственным, но Алекс знает, что фамильяр поймёт его так, как нудно он почти всегда общается с ним очень краткими и редкими фразами. Они выходят из заброшенного здания и устремляются в пустыню, по песку, в таинственное белое никуда, одна худая и сгорбленная фигура, другая маленькая и постоянно вертящаяся.