Корона сомнамбулы

– Où sont les hommes? reprit enfin le petit prince. On est un peu seul dans le désert…

– On est seul aussi chez les hommes, dit le serpent.

I

       Я ворочался уже, кажется, несколько часов, и всё равно не засыпал. Подушка скомкалась под головой и неприятно давила в плечи. Затекла правая рука. Я перевернулся на другой бок – пояс штанов колюче придавил поясницу. Я попытался перевернуться на живот, но как только уткнулся носом в подушку, тут же лицо пронзила страшная боль.       Да, удар был, пожалуй, даже слишком сильным. Не уверен, но вполне возможно, что Зонт сломал мне нос. Всё тело ныло, напоминая о тревогах сегодняшней ночи. Я не мог не думать об этом. И мысли не давали заснуть сильнее, чем боль. То я не мог согреться, то становилось ужасно жарко. Зарычав, я дёрнул ногой, сбрасывая одеяло. Пяткой ударился обо что-то мягкое, и сквозь призрачную дремоту услышал недовольный возглас.       Я приподнялся на локтях: Вару сидел на краю дивана у моих ног. Он всё ещё был в куртке, и ногами я чувствовал, насколько промокли от снега его штаны. Меня пробрало холодком. Противно.       – А как-нибудь осторожнее нельзя? – Вару подтянул ноги к груди.       За окном уже светало. В бледном красноватом свете солнца едва можно было разглядеть очертания комнаты. Вару же казался тёмным таинственным силуэтом, хотя чем дольше я на него смотрел, тем больше различал беспокойные черты его лица. Даже за очками, отражающими свет, можно было разглядеть его тревожный заискивающий взгляд и напряжённые брови. Его рот скривился, обнажая зубы. Видеть его в таком состоянии было довольно странно.       Я сел напротив него, облокачиваясь на спинку дивана.       – Ну, чё молчишь? – спросил он язвительным шёпотом.       – Как давно вы вернулись? – задал я встречный вопрос. Говорил тихо и неохотно, сил совсем не было.       Он фыркнул, меняя позу.       – Где-то час назад.       В попытках уснуть я не слышал, как открылась дверь, и как эти двое вернулись. Вернее, слышал и понимал, но предпочёл притвориться глубоко спящим.       – А ты что тут делаешь? – спросил я. – Почему не на своём месте?       Вару скривил нос и кивнул в сторону. На его матрасе, свернувшись калачиком, лежал Феликс, укрытый тонким пододеяльником. Сверху дополнительно он был накрыт своим пальто, почти что закрывающим красное мокрое лицо. Периодически его пронимала холодная дрожь, и он сильнее вжимался в подушку.       – Серьёзно? – не поверил я.       – Ой, да он достал, – прыснул Вару, вскидывая руками. – Ныл всю дорогу, ещё и огрызался на меня. Пусть не привыкает, это одноразовая акция.       – Не знал, что ты такой сердобольный, – усмехнулся я.       – Ты вообще мало что знаешь, – бросил он, отворачиваясь.       Несколько минут сидели в тишине. Последние его слова рассердили меня, но я слишком устал. Не хотелось злиться и ссориться. Хотелось, чтобы поскорее прошла мучительная тишина. И ведь я даже не мог ничего ответить. Где-то в глубине души я осознавал, что он, наверное, прав.       Вару начал клевать носом. Он пытался держаться, но было видно, что силы медленно покидают и его тоже. В суматохе я совсем забыл, как тяжело, возможно, далась им эта ночь. Если я с трудом боролся с ужасом, страшно представить, что происходило с ними. Конечно, они сами виноваты в своём несчастье, но роль лидера требует милости к следующим за ним дуракам.       – Ложись, – я встал с дивана, приглашающе похлопав по сиденью.       Вару замешкался.       – Я повторять дважды не буду, – прошипел я. Спина ныла после долгого лежания.       Пару мгновений Вару ещё смотрел на меня с недоверием, а затем медленно растянулся на диване, закидывая на себя одеяло.       – Куртку сними! – приказал я, повысив голос. – Я вообще-то сплю здесь, а ты шастаешь непонятно где.       Вару лениво, из последних сил шевелясь, стащил с себя куртку и бросил её на пол. Одним широким движением он завернулся в одеяло, разворачиваясь лицом к спинке.       – Спасибо, – сказал он едва слышно и будто бы сдавленно.       – Не привыкай, – фыркнул я, – это одноразовая акция.       Он, видимо, не услышал меня, тут же уснув.       Ну что ж, одной проблемой меньше. Порыскав немного в шкафу, я нашёл кое-какое одеяльце, старое и проеденное местами молью, но тёплое. Феликс поёжился, когда я накинул на него это одеяло, но вскоре согрелся и перестал дрожать.       Данте громко, хлюпающе храпел, раскинувшись на своём мешке, как морская звезда. Должно быть, вернулся он не так уж давно, потому что волосы всё ещё были завязаны в хвост, пусть и несколько растрёпанный, а рабочие штаны, стянутые до колен, стелились между ног чёрным одеялом. Как пришёл – так и упал, даже не раздевшись. Мерзко смотреть.       Я отвёл взгляд в сторону. В углу на аккуратно заправленном матрасе спал Куромаку. Время от времени он беспокойно, несвойственно для себя, ёрзал и ворочался, хмурясь и морща нос. Даже не знаю, действительно ли он спал или просто пытался уснуть. Было ясно одно – сон давался ему почти что мучительно тяжело. Вряд ли можно было ожидать, что завтра он проснётся в хорошем настроении. Откровенно говоря, в дурном расположении духа он просто невыносим, и я уже представлял, как тяжело дастся следующий день. Что ж, пожалуй, это нас даже роднит.       Ромео тоже был на своём месте. Завернувшись во множество одеял и обложив себя подушками, как стенками гнезда, он растянулся в ванной, запрокинув голую ногу на бортик. Вся комната пропахла едкой смесью лака и духов. От одного только вдоха у меня заслезились глаза и больно защипало в носу, но Ромео, кажется, было абсолютно всё равно. Его глаза накрывала плюшевая розовая маска, так что я мог не бояться, что он меня увидит.       Наскоро умывшись и согнав остатки сна, я глянул в зеркало. В темноте я не сразу признал самого себя: всклокоченные волосы острыми гребнями топорщились в разные стороны. В еле уловимых отблесках коридорного света угадывались острые очертания лица, фактурные, будто выструганные из твёрдого неподатливого дерева. Где-то в глубине этого деревянного лица поблёскивали две белые жемчужинки, мелко дрожащие на свету.       Я смотрел в отражение не моргая. Казалось, будто чёрная косматая тень тоже внимательно всматривалась в меня, но я не мог отвести взгляд. Где-то в глубинах сознания пробежала сколькая, липкая мыслишка: неужели это тёмное нечто – я?       Резкий громкий всхрап Ромео тут же вывел из подобия транса. Я быстро включил свет и снова взглянул на зеркало. Нет, это всё же я. Теперь определённо точно я видел себя, помятого и уставшего. Тень была ничем иным, как дурным видением на сонную голову. Отчего-то стало стыдно перед самим собой. К чёрту!       Сгоняя остатки наваждения, я последний раз прыснул на лицо холодной водой и вышел. Все ещё спали. За окном всё сильнее заходилось утреннее зарево, и совсем скоро все должны проснуться.       Феликс, Вару, Данте, Куромаку в зале. Ромео в ванной. Я с некоторым трудом удерживал всех их в голове. Зонтик – не здесь... Кажется, я кого-то забыл. Габриэль! Где он вообще ошивается? Впрочем, наверное, оно было к лучшему. Если бы и он ещё путался под ногами, я бы точно потерял терпение.       

II

       Я просидел на кухне до полного рассвета. Теперь солнце светило вовсю, и на горизонте можно было разглядеть его жёлтый диск.       Кофе взбодрил уже с пары глотков и окончательно прогнал сон. В какой-то момент я даже понадеялся, что день пройдёт вполне гладко.       Первым проснулся, как обычно, Куромаку. По всей видимости, спал он плохо, если спал вообще: усталое лицо чуть припухло, отчего глаза казались более впалыми. Уныло кивнув мне, что-то невнятно простонав, он принялся за утренние процедуры: собрал матрас, выполнил зарядку и был уже готов отправиться в ванную, как в дверь постучали.       Это, по всей видимости, пришёл Габриэль. Должно быть, снова ночевал у той бабки этажом ниже. Каким-то образом все быстро узнали её имя, что ей нравится и не нравится, что там с её мужем и какого цвета у неё, чёрт возьми, кошка. Я слышал обо всём этом лишь урывками, но особо и не горел желанием узнавать подробности. Нет мне дела до каких-то там бабулек.       Куромаку пошёл открывать дверь, зазвенели ключи. Он перекинулся парой слов с Габриэлем, но полного разговора я не услышал. Уловил только резкую смену настроения: ранее нейтральный и спокойный, голос Габриэля отчего-то зазвучал более грустно и раздражённо. В коридоре послышалась возня, и спустя несколько секунд в дверном проёме показался сам Габриэль. Тщательно выглаженная рубашка, чуть смятая в вороте, ярко контрастировала с несвежим лицом. Волосы его были помятые и взъерошенные: он только встал с кровати и наспех оделся.       Несколько секунд он глядел на комнату, исподлобья сверля взглядом то меня, то спящих ребят. Такое впечатление, он пытался что-то рассмотреть, но не мог, будто из-за слепоты. Он застопорился, остановившись глазами на спальном мешке Зонтика, свёрнутом у батареи. Вздрогнув, будто от резко накатившего холода, он одёрнулся и быстро зашагал прочь, в сторону ванной. Оттуда слышалась невнятная возня, и до меня доходили слабые, украдкой, голоса.       Я отпил ещё немного кофе и вздёрнул краешек журнала. Думал, что смогу отвлечься листанием этой чепухи, но быстро поймал себя на мысли, что лишь бездумно смотрю на разноцветные страницы, совсем не вникая в текст.       Габриэль вернулся в комнату, громко топая, напряжённый всем телом. Он сделал несколько кругов вокруг дивана, постоянно вертя головой, а после уселся напротив меня. Он не говорил ни слова, беспокойно крутя в руках горбушку хлеба. Он нервно дёргал ногой: кофе в моей чашке заходился мелкими кругами, что начинало меня напрягать. Казалось, он в миг заразил меня своим туманным бессмысленным беспокойством. Габриэль мельтешил передо мной неясным силуэтом, ёрзая из стороны в сторону, его руки быстро раскрошили горбушку и уже принимались за следующую, и за всем этим шумом едва ли я мог поймать собственные мысли.       – Ты можешь перестать? – прошипел я.       Он дёрнулся и посмотрел на меня. Лучше бы и дальше сидел ковырялся. Теперь он прожигал меня немигающим бараньим взглядом. Нахмурившись и сложив руки лодочкой перед губами, Габриэль корчил из себя глубоко погружённого в мысли страдальца: время от времени он глубоко и шумно втягивал воздух носом и так же шумно выдыхал, а его глаза-бусинки медленно и мерно плавали по мне взглядом. Нога его всё ещё нервно дёргалась под столом, и он всем видом показывал будто своё недовольство. Он осуждал, прожигал взглядом до души и вынимал мякоть. Он словно прощупал там, внутри, что-то мягкое и тяжёлое, о существовании чего я даже не подозревал. Или же он отчаянно хотел заставить меня в это поверить.       – У тебя синяк, – проговорил он тихо, не отводя рук от губ. – Ты упал? Надо было быть осторожнее.       Колючий холод пробежался по моей спине от самых пяток. Его голос казался издевательски едким. Когда он только научился так разговаривать? И где, главное, набрался смелости, чтобы уязвлять меня?       – Тебе больно? – Габриэль не шевелился. – Будешь что-нибудь делать с синяком?       Я сжал кулаки. Более всего я ненавидел его тупые вопросы. Он никогда не говорит по делу, не слушает приказов, всегда себе на уме. А сейчас ещё и смеет пассивно упрекать меня. Я терял терпение.       – Тебе принести льда?       – Замолчи! – я ударил по столу ладонью, посуда звонко брякнула.       Габриэль даже не дрогнул. Он лишь выпрямился, продолжая сверлить меня взглядом.       – Да что с тобой не так? – я повысил голос. – День только начался, а ты уже действуешь мне на нервы!       Он молчал. Взгляд.       – Сгинь! – я бросил жест на дверь. – Отстань от меня! Свали, чтоб я тебя больше не видел!       Лишь только он тихо поднялся со своего места, как я понял – я едва держался, чтобы не разорвать с ним зрительный контакт. Нельзя было отвернуться, иначе бы он задавил меня.       Габриэль прошёлся до дивана и перекинулся через его спинку. Послышалось невнятное мычание Вару – его, видимо, пытались разбудить. После нескольких неудачных попыток Габриэль выпрямился и быстро направился к балкону. Движения его были резкие, но в то же время будто бы отрепетированные сотню раз. Будто он только ждал моей отмашки, чтобы начать своё представление.       Я не смотрел в его сторону. Габриэль что-то долго искал на балконе за моей спиной, слышалась возня, но я отчего-то не смел развернуться.       Спустя несколько минут Габриэль вышел с балкона, неся в руках ведро, совок и метлу. В ведре что-то звонко гремело. Не останавливаясь, он быстро вышел из комнаты, и спустя мгновенья послышался хлопок – закрылась входная дверь. Куромаку, пересёкшийся с ним в коридоре, лишь недоумённо, но вроде бы совершенно равнодушно вздёрнул брови.       – Ну что опять случилось? – вяло спросил Куромаку, помешивая кофе в турке. Голос его осип и звучал приглушённо, будто из ведра.       – Ничего, – буркнул я.       Куромаку громко, шипяще выдохнул и сел за стол. Солнце заглядывало ему в лицо, отчего он сильно щурился: его глаза приняли форму тонких щёлочек, за которыми едва можно было разглядеть зрачки. Не выдержав, он снял очки и раздражённо потёр переносицу.       Куромаку всё никак не принимался за кофе, уже успевший остыть. Перед ним стояла тарелка с вчерашними бутербродами, но и к ним он тоже не притрагивался. Хотя было очевидно, что что-то разъедает его изнутри, и он умирает от желания сказать нечто важное, мы молчали. Куромаку то крепко ухватывал себя за нос, морщась, то запускал руку в волосы, взъерошивая их до безобразного состояния, а затем снова аккуратно укладывая. Но он не проронил ни слова.       Тишина была густой, как патока. Тягучей, липкой, обволакивающей с ног до головы. Единственное, что разбавляло эту давящую на виски тишину – часы. Их планомерное тиканье раздавалось на всю комнату достаточно громко, чтобы не давать сойти с ума.       Куромаку, в очередной раз схватившись за голову, бросил быстрый взгляд на циферблат и что-то разочарованно простонал.       – Извини за беспокойство, – поднялся он из-за стола, – не мог бы ты убрать тут всё? Мне нужно идти на встречу.       Он залпом выпил кофе, вновь взглянул на часы и ушёл, оставив меня один на один с посудой. Я хотел было крикнуть ему что-то в ответ на такую наглость, но с горьким осадком пришлось смириться.       Все они выходят из-под контроля – с этим либо борешься, либо...       Остаток утра прошёл тихо. Нельзя было рассчитывать на то, что Вару с Феликсом проснутся в ближайшее время, не говоря уже о Данте. Тот дрых без задних ног, время от времени громко всхрюкивая во сне, как откормленный боров. В каком-то смысле, подумалось мне, свинья он и есть.       Я и сам не заметил, как просидел, бесцельно и почти не двигаясь, пару часов. За окном уже вовсю занимался день, а я не знал, куда себя девать и что делать. Наверное, бессонная ночь давала о себе знать: всё вокруг было окутано лёгкой дымкой, и соображал я крайне туго. Стало даже стыдно за самого себя.       Часы, как беспокойный метроном, отсчитывали время: близился полдень. В дверном проёме показался Ромео. Закутанный в бархатный халат, он лениво прошёлся до холодильника, громко причмокивая.       – Ух ты, – присвистнул он, – по какому поводу голодовка?       Ответа он не ждал. Набрав в стакан воды, он, смачно хлюпая, сел напротив меня. Отчего-то никто не хотел оставить меня, наконец, в покое. Благо, Ромео не обращал на меня никакого внимания, что-то бодро строча в своём телефоне. Его пальцы быстро стучали по экрану, отбивая неровный ритм, а на лице то и дело растягивалась довольная полуулыбка.       – Ну так, – отвлёкся он, подняв голову, – мы пост держим или...       Он не договорил. Его глаза сильно округлились, брови вздёрнулись домиком вверх, а на губы скривились ломаной линией. Эта идиотская рожа смотрела на меня будто выжидающе: так смотрят на ребёнка, несущего околёсицу – терпеливо, не перебивая, но заготовив уже едкие замечания.       – Что с тобой случилось? – спросил он высоким голосом.       – Не твоё дело. Ты есть хотел, почему бы тебе не сбегать в магазин вместо тупых расспросов?       Он недовольно усмехнулся.       – Всё-таки я, да? – Ромео наигранно обиженно надул губы. – Я надеялся на помощь. Кого-нибудь достаточно сильного, чтобы нести пакеты, и достаточно умного, чтобы следить за покупками. Эх-х, а Куромаку ушёл...       – Я пойду с тобой, – я знал, чего он добивается. Его ленивый зад не способен ни на что дельное. Более того, подпускать его к деньгам одного – себе дороже. – Но только если ты заткнёшься.       – Нет, дружище, – сказал он деланно серьёзно, крутя пальцем в воздухе, – в таком виде ты со мной не пойдёшь. Ты себя в зеркало-то видел?       Не дожидаясь ответа, Ромео встал и, кивнув в сторону, позвал меня за собой. Задним умом я уже понимал, к чему всё ведёт, и мысль об этом заставляла стиснуть зубы. Тем не менее, то ли от безделья, то ли из собственного любопытства я пошёл за ним в ванную.       В нос снова ударил жгучий запах духов и шампуня – с самого пробуждения Ромео усердно приводил себя в порядок. С минуту порывшись в шкафчике под раковиной, время от времени раздражённого поправляя спадающий с плеч халат, он извлёк оттуда какой-то стеклянный пузырёк. Покрутив его в руках, будто примеряясь, а затем достав из шкафчика ещё пару тюбиков и баночек с непонятным содержимым, уставился на меня.       – Ну давай, – он кивнул мне.       – Что давать?       – Сядь, говорю, – он закатил глаза. – Я тебе синяк замажу.       Подтвердились самые страшные мои опасения.       – Издеваешься? – прикрикнул я. – Я тебе что, кукла какая-то, чтобы твою дрянь мне на лицо мазать?       – Либо так, либо мы остаёмся без еды. Или без денег, – добавил он после недолгой паузы.       Ну всё.       – Шантажировать меня вздумал? – взревел я в ярости. – Какая извилина в твоём крошечном мозгу позволила тебе возомнить, что ты можешь так со мной обращаться? А, я тебя спрашиваю, идиот? Или надо по хребту тебе – вам всем – пройтись, чтобы голова на место встала?       Пропалил на одном дыхании. На секунду показалось, будто говорил вовсе не я, а неведомая мне тёмная сила, скользко просачивающаяся в мысли и вытягивающая оттуда наружу всю чернь.       – Как будет угодно, – развёл руками Ромео, совершенно равнодушно. – Нравится ходить светить фингалом, как индюк – на здоровье.       Он поспешно убрал косметику и захлопнул ящик. Вытащив из кармана халата вибрирующий телефон, он, не смотря на меня, вышел.       И снова тишина.       Я взглянул – будто по зову инстинкта – в зеркало. Жалкое зрелище: в широко раскрытых глазах судорожно бегал зрачок, не зная, за что ухватиться; по лицу расползался уже почти сливовый налитый кровью синяк. Присмотревшись, я заметил, что переносица чуть искривилась и взбухла, напоминая теперь острый клюв. От одного только вида синяк заболел с ново силой, покалывая и щипая, а дышать полной грудью стало тяжелее. Лишь сейчас я заметил, что при вдохе издаю периодически странный клокочущий звук, едва различимый.       Только я отвернул голову, как вдруг краем глаза уловил в отражении странное движение. Застыв, я терпеливо наблюдал за ним: лицо в зеркале несколько исказилось, разливаясь в неровной улыбке – то ли ужаса, то ли безумства. От переносицы до ушей чёрными вязкими струйками расплывалась на лице густая чернота. В ней исчезали постепенно острые скулы, искривлённые гневом губы. Оставались только изуродованные тьмой глаза-пуговки, свербящие своим дрожащим светом.       Уродливая морда плавно кивнула.       Я резко взглянул в зеркало снова. Сердце в груди неприятно остро кольнуло, когда в отражении я не увидел ничего, кроме самого себя – нормального себя. Меня.       Померещилось.       Снова лишь померещилось.       От злости и досады из груди вырвалось сдавленное рычание.       – Давай, – крикнул я Ромео, перебарывая отвращение, – делай свою магию и пойдём уже.       Его не пришлось уговаривать. Довольно улыбаясь, он пружинистой походкой добежал до меня и, ухватив за плечо, утянул обратно в ванную, закрывая за нами дверь. Мне оставалось лишь поддаться. И перетерпеть. Так или иначе, думал я, хороший лидер должен идти на жертвы. И хотя казалось, что самая большая жертва уже принесена, у судьбы, если она действительно существует, были другие планы.       Я уселся на край ванны. Ромео ещё долго ворковал у раковины, расставляя пузырьки и флаконы, иногда подолгу разглядывая их этикетки. В ванне безобразным кублом скомкалось одеяло и подушки, и на мягкую ткань время от времени падала капля воды из крана. Я отодвинул подушки дальше, и теперь вода громко постукивала о чугунное дно.       Наконец, Ромео подошёл ближе, держа в руках какую-то яйцевидную губку.       – Начинацию операю, – где он только нахватался этих глупостей?       Я лишь раздражённо вздохнул и закрыл глаза. Первое прикосновение к носу вызвало волну жгучей боли, и я вздёрнул руками.       – Всё, я передумал! – вскрикнул я, ловя Ромео за запястье.       – Да ну ты что, – удивлённо протянул он. – Терпи!       Я стиснул зубы. Ромео аккуратно, большими мазками и редкими похлопываниями наносил на моё лицо прохладную кремовую жижу. С внимательностью художника он периодически останавливался, отдаляясь и смотря мне между глаз, а затем снова принимался за работу.       – Уже почти всё. Терпишь?       Я что-то невнятно промычал.       – Чтоб ты знал, – начал он. Голос его звучал спокойно и серьёзно, – про деньги я пошутил. Я это делаю, потому что для тебя лучше хочу.       Я молчал.       – Для нас всех, вообще-то, если подумать. Лицо компании должно привлекать, а не отталкивать разбитым рылом. Ты же сам это знаешь, так?       Он закончил и протянул мне маленькое зеркальце. Я повертел головой: от синяка не осталось ни следа. Он всё ещё был там, под слоем косметики, но снаружи ничего не выдавало больше пережитой боли. Ромео, надо признать, действительно постарался на славу.       – Спасибо, – едва выдавил я.       – Было бы за что, – прощебетал он. – Если бы ты не рычал ещё, может, управились бы быстрее.       Жальче всего было признавать, что он прав.       С краешка крана звонко сорвалась крупна капля.       – Ты можешь спать сегодня на диване. На моём, – предложил я, еле вытягивая слова из горла.       Ромео удивлённо захлопал ресницами.       – Идём уже. Чудище.       Мороз на улице щипал тело даже через тёплую одежду. За ночь всё успокоилось, снег больше не слепил глаза, а лишь искрил белой пеленой вокруг.       Недалеко от подъезда мы встретили Габриэля. Он усердно копошился в снегу, вороша его старой метлой. Рядом с ним уже образовались небольшие полосатые от щетинок сугробы, и он продолжал слой за слоем соскабливать снег в сторону с дороги. Время от времени он неловко поскальзывался на льду и шатался.       Ромео что-то приветливо сказал ему и помахал рукой. Габриэль проводил нас взглядом, не выпуская из рук метлы. Кажется, он заметил во мне изменение и усердно пытался понять, что случилось. Я старался не смотреть в его сторону.       Остаток дня прошёл тихо. Вару и Феликс проснулись ближе к ужину, Данте отправился на работу как раз незадолго до прихода Куромаку. Тот появился на пороге с таким довольным выражением лица, что могло показаться, будто утром со мной говорил другой человек.       Феликс, наоборот, выглядел особенно разбито. Его лицо скорчилось в несчастной гримасе, а вместо внятных слов он лишь что-то неразборчиво пищал себе под нос. Вару язвительно стрекотал, передразнивая его при возможности, но и он не выглядел особо счастливым.       Габриэль домой так и не вернулся.       Но, так или иначе, всё возвращалось на круги своя.       Я искренне хотел в это верить, но...       

III

      Спать ложились поздно.       Уже перевалило прилично за полночь, когда Феликс, наконец, устроился на диване. Бедняга был настолько неестественно понурым и измученным, что от одного его вида становилось дурно. Спать мне в любом случае не хотелось, так что я предложил ему устроиться на моём диване вместо пола, стопки стульев или где он там обычно спит.       Я долго сидел за столом в полной темноте. Со временем глаза привыкли к тьме, и я видел всё в синих тонах. Периодически за окном проезжали машины, на секунды озаряя комнату белым светом фар.       Время от времени я вставал и ходил по комнате, разминая затёкшие ноги. Возвращаясь из ванной обратно на кухню, я замер: в центре комнаты зияла чёрная дыра. Её очертания были расплывчатыми, нечёткими, как туман, но тьма была настолько густой и непроглядной, что один её вид сковал моё тело намертво. Из её недр на меня смотрели тысячи крошечных глаз, настолько неуловимых в своих формах, что едва ли можно было понять с первого раза, дурная ли это игра света и тени или на меня действительно вытаращилось жуткое чудище. Дыра медленно ширилась, толстыми теневыми щупальцами обтягивая весь пол под собой.       Пересилив накативший ужас, я растолкал рядом лежащего Куромаку.       – Просыпайся! Ты это видишь? – я указал рукой в сторону тёмной воронки.       – Вижу что? – он сонно натянул на нос очки. – Пик, там же ничего нет.       Холодная дрожь прошлась по затылку.       – Да, там ничего нет. Чернота, видишь? И глаза.       Яркий свет фар снова прокатился по комнате.       – Нет там ничего, – прошептал Куромаку после небольшой паузы. – В смысле, всё нормально, просто темно.       Он приподнялся.       – Слушай, с тобой всё хорошо?       – Я в порядке, – я вглядывался в то место, где открылась и закрылась чёрная дыра.       В самом деле, ничего там не было. То, что показалось мне центром дыры, было всего лишь тёмной фигурой Феликса, свернувшегося на диване калачиком.       – Просто померещилось.       – Это не в порядке, – теперь Куромаку полностью сидел, облокотившись на стену. – Как долго ты не спал?       Я призадумался. Ещё до ухода Зонтика я не мог спать покойно. Что-то постоянно тревожило меня, и я либо плохо спал, либо не засыпал вовсе. По моим прикидкам – шёл уже третий день.       Я промолчал.       – Галлюцинации – явный признак усталости организма. Особенно при стрессе и бессоннице. Ты не пробовал сходить к врачу?       – Не указывай мне, что делать, – огрызнулся я.       – Это не указ, а дружеский совет.       Он вздохнул, немного помолчав, а затем добавил:       – Некоторые люди ходят во сне. Мне кажется, ты тоже.       Я перестал дышать. Едва ли это было похоже на шутку.       – Ты когда-нибудь видел, чтобы я ходил во сне? – я сам поразился суровости собственного голоса.       – Пару раз, однако не уверен, что это точно было оно. Но из того, что я знаю, симптомы очень схожи с твоими. Стресс, нервозность, сбитый режим сна – всё к этому и ведёт.       – Хочешь сказать, я – лунатик?       – Выражаясь простыми словами – да. Но правильней было бы назвать тебя сомнамбулой.       – Да пошёл ты, – процедил я, борясь с желанием схватить его за грудки и вытрясти из него всю дурь.       

IV

      Утро наступило медленно.       Снегопад, начавшийся ещё ночью, уже заметно поредел. Небо было плотно стянуто серыми облаками, и солнца почти не было видно.       Пока остальные просыпались, я наблюдал с балкона за улицей. Снаружи ещё горели фонари, хотя толку от них было уже мало. Во дворе не было ни души, но что-то в моём подсознании отчаянно надеялось выцепить взглядом знакомое лицо.       У самого подъезда толстым слоем снега накрыло непонятные фигуры. Мне потребовалось пару минут, чтобы узнать в белых изогнутых сугробах наши ведёрко и веник. Они стояли аккуратно прислонённые к ограждению клумбы. У всех на виду. Габриэль, чтоб его... Даже когда его нет рядом, он продолжает выводить меня из себя своей глупостью.       Я нехотя накинул на плечи пуховик и вышел на улицу в одних только комнатных тапках, в первых попавшихся под руку. Голые ноги обдало колючим холодом, и хоть я и вышел лишь на пару мгновений, я быстро пожалел об опрометчивом решении.       Взяв ведро и веник, наскоро отряхнув их от слоя снега, я чуть задержался. На многие метры вокруг простиралась белая завеса. Снег искрился на едва пробивавшемся солнце волнами, будто под ним кроется что-то мягкое и изогнутое. Никакого намёка на жизнь, только местами виднелись, припорошённые, неглубокие следы. Я и сам не заметил, как погрузился в снег чуть ли не по щиколотку. Надо бы уходить отсюда.       На развороте меня встретила фигура Габриэля, скрывающаяся в темноте подъезда. Он, по-видимому, закончив рыться в бытовке и крепко держа в руке большую плоскую лопату, глядел на меня не то удивлённо, не то выжидающе. Он стоял неподвижно; только исходящие из тонких ноздрей клубы пара выдавали в истукане живое существо.       – Ну и что ты уставился? – строго спросил я.       – Тебе так не холодно? – спросил он в ответ.       Я глубоко вздохнул и направился домой.       – Мне это нужно, – Габриэль указал на ведро и веник в моих руках.       – Зачем это ещё? Ты оставил их на ночь на улице! Тебе это не нужно!       Я сделал пару шагов по лестнице.       – Извини, – сказал он как-то неуверенно. – Я снег убирал, но не получилось. Веником неудобно, а ведро холодное. Я хотел взять в бытовке лопату, но вчера было закрыто, а я замёрз, так что пошёл к Нине Александровне за...       – Достаточно, – перебил его я.       Веник и ведро остались при мне. Ещё какое-то время они отсыхали в коридоре; под ними на коврике образовалась вонючая холодная лужица.       Под громкие завывания телевизора я наблюдал с балкона за происходящим во дворе. Едва ли наблюдал, однако. Порядка десяти минут я бесцельно смотрел вперёд, провалившись в мысли. Странно, но я едва ли смог вспомнить, о чём я всё-таки думал, пока на балкон не вышел Данте. Он лениво почесался, видимо, только проснувшись, и с треском открыл окно, впуская в комнату холодный вихрь. Только когда он громко свистнул и что-то протарахтел, помахав рукой, я разглядел в фигуре перед подъездом, до того казавшейся мельтешащим бесформенным пятном, Габриэля.       А он упёртый. Габриэль медленно соскребал снег со ступеней, отвлёкшись на секунду, чтобы помахать в ответ Данте. Вместо того, чтобы сбросить лопату снега в клумбу, он зачем-то относил его на детскую площадку и складывал там сугробами, как осенние листья.       – Ну и чудила, – вырвалось у меня.       – А что ему делать? – Данте лёг на локти. – Ты же забрал его ведро.       – Потому что он оставил его на ночь на улице! – возразил я, начиная злиться.       – И кто-то от этого умер?       Данте повернулся на меня довольным лицом. Его губы растянулись в широкой саркастичной улыбке, а брови поползли вверх, собирая складки на лбу.       – Давай теперь всю квартиру на улицу вынесем – никто же не умрёт!       – А давай. Заживём по-новому, изменим старые привычки, сдуем пыль с себя... – он проводил взглядом идущего к площадке Габриэля. – Кто знает, может, оно и к лучшему.       – С вами никогда не бывает к лучшему, – буркнул я.       Данте поднялся и посмотрел на меня. Выражение его лица сменилось с какого-то злобно-надменного на сочувственное и будто жалостливое.       – Можешь считать меня оптимистом, – начал он, – но на мой взгляд, именно сейчас всё идёт как нельзя лучше. Ты просто ещё не достаточно прозрел, чтобы это видеть. Non progredi est regredi – ты как лидер должен это знать.       Я хотел, искал слова, чтобы ответить ему, но чем дольше думал, тем более чётко вырисовывалось понимание, что ответить мне нечем. Среди всех остальных меньше всего я ожидал упрёков от Данте. Он всегда казался скорее пассивным союзником, не осуждающим, но и не поддерживающим открыто. Сейчас передо мной стоял тот же Данте, но другой, непохожий на себя.       За окном раздался громкий треск. Мы одновременно посмотрели вниз: поскользнувшись, Габриэль распластался на снегу, уронив лопату на лёд. Поднявшись, он помахал нам рукой и снова принялся за работу.       Данте усмехнулся.       – Вот видишь, никто не умер.              Пришлось пересилить себя, чтобы снова выйти на улицу. Стоя на промёрзлой бетонной плите, держа спиной дверь подъезда, я наблюдал, как Габриэль, соскребая лопатой снег в ведро, шустро перетаскивал его на площадку и делал снежные башенки. Из башен уже выстроилась длинная стена, и Габриэль медленно заворачивал её в полукруг.       Да, я вернул ведро. Из какого-то непонятного чувства жалости. Сейчас работа, которая иначе заняла бы полдня, шла намного быстрее. Мне оставалось лишь не сводить взгляд с него, чтобы убедиться, что не произойдёт никаких инцидентов. По крайней мере, такое объяснение родилось где-то в глубине мыслей.       Габриэль не говорил ни слова. Иногда он останавливался передохнуть и подолгу смотрел то по сторонам, то на меня, загадочно улыбаясь краешками губ.       – Ты там пропустил кусок, – указал ему я, когда он в очередной раз остановился.       Габриэль кивнул и поторопился зачерпнуть снег лопатой, но та соскользнула с рук, громыхая об землю и со скрежетом опрокидывая полное снега ведро. Габриэль зажал уши варежками.       – Почему бы вообще не скинуть всё в клумбы и не мучиться? – выпалил я.       Габриэль указал на растение за заборчиком. Оно было покрыто густой белой шапкой, под тяжестью которой его широкие листья пригибались к самой земле.       Я хмыкнул, но спорить с ним не стал.       – Устал? – спросил я.       Он на секунду задумался, а затем усердно закивал.       В бытовке, на удачу, оказалась ещё одна лопата. Я слишком поздно заметил, что её ковш болтается лишь на одном загнутом гвозде: зачерпнув снег, я тут же выронил его на землю. Уборка превратилась в игру баланса. Ведро уже было занято, так что я на лопате относил небольшие пригоршни снега к форту, формируя импровизированные стены. По видимому, Габриэль хотел соорудить развлечение для детей, так что я подыграл ему.       Всё было лучше, чем торчать дома. Монотонная работа надолго отвлекла от тревожных мыслей, засевших в моей голове на все эти дни. На какое-то время мне даже показалось, что я проснулся. Будто всё до этого было лишь дурным сном, и вот он я, настоящий, живой, не спящий. Внезапная чёткость в сознании отрезвила, словно удар по лицу, и до меня быстро дошёл смысл слов Куромаку. Не в его привычке, конечно, было говорить метафорами, но...       Наверное, всё к лучшему.       Эта идея так окрылила меня, что...       Тропинка от подъездной двери до дороги была идеально вычищена. Габриэль прошёлся по ней веником, сгоняя крошечные пылинки снега, и теперь вместе со мной любовался проделанной работой. Он выглядел уставшим, измотанным, как никогда ранее.       Вдалеке на площадке возвышались стены форта. Конечно, крепостью это можно было назвать весьма условно. Башни-вёдра были замечательные, ровные и стройные, а стены, которые я возводил кривой шатающейся лопатой, были тонкими и шаткими.       – Ой, мальчики, – послышался женский скрипучий голос позади нас. – Bonjour!       Это была низенькая старушка. На её плечах была накинута длинная меховая шуба, а на голове высоко поднималась причудливая шерстяная шляпа. В руках она сжимала кошелёк и сложенный в несколько слоёв пакет.       – Bonjour, – поздоровался с ней Габриэль.       – Бонжур, – как-то неловко повторил я, закрывая лицо холодной рукой.       – Какую красоту вы тут навели, ай-й, – ахнула она. – Ну прям молодечики. Спасибо вам, ой спасибо. А то выходишь на улицу и молишься, как бы не перечипиться тут.       Они с Габриэлем ещё несколько минут обсуждали что-то своё, иногда слышались какие-то французские слова. Не знал, что Габриэль говорит по-французски... Я так мало знаю о...       Наверное, спуск с небес на землю так и ощущается. Я стоял и совершенно не знал, куда себя девать. Внезапное чувство трезвости и озарения быстро улетучилось, стоило старушке заговорить, и я вновь погрузился в подобие дремоты. Никакой ясности и чёткости, один сплошной белый шум. И отчего-то так хочется злиться...       

V

      Это был один из тех больших ужинов, которых у нас почти не бывает.       Ромео приготовил замечательную курицу с картошкой, и все были навеселе. Кто-то предложил открыть вино, и вскоре зазвенели бокалы. Ребята обсуждали что-то, что быстро улизнуло от моего понимания. Даже Феликс, только недавно казавшийся ходячим мертвецом, вдруг, как ни в чём не бывало, ожил и расцвёл.       Хоть еда была неожиданно даже слишком вкусной, а вино маняще перекатывалось в бокалах, ни то, ни другое никак не лезло в горло. Я долго ковырял вилкой кусок картошки, пытаясь собрать мысли в кучу.       Странно...       Что...       – Пик, всё хорошо? – Феликс наклонился ко мне.       Он смотрел на меня широкими глазами, излучая всем своим естеством по-детски наивную доброту. Отчего-то защемило сердце.       – Нашему другу Пику просто нужно выспаться, – послышался голос Данте с другого конца стола.       Алкоголь странно на него действовал. Пьянел он долго, но даже небольшое количество вина развязывало ему язык и спутывало, едва заметно, речь.       Куромаку поправил очки и кивнул. Оба они смотрели на меня с какой-то выжидающей надеждой.       – Я могу помочь с этим, – Данте поднялся из-за стола, – но позже.       Остаток вечера проходил удивительно тихо.       Габриэль со мной так и не заговорил. Я предложил ему тоже прилечь сегодня на диване, но он, повертев головой, залез под газетный стол и накрылся сверху одеялом. Кажется, он так и уснул там под звуки телевизора.       Спустя время, когда уже было поздно и все собирались спать, Данте подозвал меня к себе. На балконе было холодно и сыро, изо рта валил пар, а тело непроизвольно пронимала мелкая дрожь. К тому же, было и очень темно. Света уличного фонаря едва хватало, чтобы осветить Данте полностью. На расстоянии вытянутых рук он казался мне тёмной угловатой фигурой, которая...       О нет...       Тьма смотрела на меня немигающим взглядом. Сотни, тысячи мелких глазёнок, Тьма была буквально испещрена ими с ног до головы. Если у Неё вообще были ноги и голова. Я не видел совсем ничего, но почему-то был уверен, что Она, обволакивая меня со всех сторон, самой своей сердцевиной была обращена ко мне.       Я крепко сжал кулаки, готовясь нанести удар.       Чиркнула спичка. Маленькая яркая вспышка – и в руках Данте загорелся крошечный уязвимый огонёк.       – Как ты себя чувствуешь? – спросил он, скрещивая ноги.       – Не очень, – помолчав немного, выдавил я.       – Да, да-а. Твоя хандра слишком уж затянулась, согласен?       Я кивнул.       – Мы волнуемся за тебя. Все мы, правда. Я хочу помочь.       – Это они тебя попросили?       – Да, – признался он, не колеблясь. – Только потому, что ты их не слушаешь. Эта неделя никому не далась легко, поверь, – добавил он. – Но так или иначе – всё идёт дальше. И, я верю, – к лучшему.       Спичка потухла, тут же зажглась другая.       – Любая вера ничтожна, если на сердце у тебя булыжник, – Данте протянул горящую спичку ко мне. – Расскажи ему всё, что у тебя болит.       – Кому, огню?       – Да. Пока он горит, он выслушает тебя, он впитает все твои страхи и растворит в воздухе. А как только потухнет – потухнут и твои тревоги. И ты снова встанешь на ноги, и поведёшь нас за собой. К лучшему.       На последних словах он улыбнулся.       Спичка превратилась в обугленный стручок, и Данте, кивнув мне, чиркнул ещё одной. С глухим шелестом она загорелась во тьме ярче остальных. Её свет излучал тепло, а лёгкий запах серы щекотал нос. Пламя дрожало на наконечнике, как листочек, и было страшно пошевелиться – лишь бы не сдуть его раньше срока.       Я хотел что-то сказать. Я открывал рот, но слова никак не могли выйти из груди. Фактически, я не мог произнести ни звука, будто что-то внутри яростно сжимало лёгкие и голосовые связки, затуманивало мылом рассудок и не позволяло сформироваться ни единой мысли. Вмиг я ощутил себя таким беспомощно жалким, что захотелось пропасть, погаснуть вместе с огнём, лишь бы не терпеть этого позора. Но я отчаянно боролся, пытался, но...       Чёрт меня дёрнул глянуть за Данте и поймать на себе взгляд сотни белых острых жемчужинок...       Нет...       Огонь иссяк, чуть обжигая пальцы Данте. Он вздохнул и зажёг ещё одну.       – Попробуешь ещё?       – Нет... – прошептал я. – Не хочу.       Данте похлопал меня по плечу.       – Ну, в другой раз, значит. Диван даже не предлагай. Попытайся уснуть.

VI

      В сущности всё равно, сработала бы техника Данте или нет. Важно было одно – я, наконец, уснул.       Да, я ощущал это чётко и ясно. Моё тело лежало на диване, укутанное в лёгкое махровое одеяло. Моя голова лежала на мягкой подушке, а ноги были согнуты. Мои глаза – закрыты.       Я и сам не помнил, как это случилось. В один момент я сидел в полной тишине, провожая уходящего на работу Данте взглядом, а в другой – уже проваливался в сон. Он был мягкий, воздушный, практически неосязаемый. Редкие покалывания в носу на доли секунды возвращали в реальный мир, но не достаточно, чтобы проснуться окончательно.       Однако я всё же проснулся.       В дверь уже долгое время стучали. Данте, чтоб его! Наверняка опять забыл свои ключи или ещё что. Каждый раз одно и то же.       И некому открыть.       Комната была пустой. Вокруг – только темнота. Густая, на её фоне чёрный казался серым. Совершенно непроглядная. Не сразу в ней я узнал Тьму – крошечные глазки стали медленно открываться где-то, где, по ощущениям, должна была быть кухня. Один за одним. Это были глаза без зрачков, только белые кругляшки, шевелящиеся и чвакающие, покрытые, судя по всему, какой-то вязкой жижицей.       Со смирением я принял тот факт, что теперь я сам – подобие Тьмы. Мои руки фиолетовой полупрозрачной дымкой расплывались в большой черноте, и я сразу вообразил, как предстану перед ребятами в новом облике. Отчего-то подумалось, что удивятся они не сильно.       Стук не утихал.       Раздражённо рявкнув, я поплёлся к двери. Пару раз наступил на глазки, и они, со стеклянным треском, лопнули у меня под ногами.       Стук усиливался тем больше, чем ближе я подходил к двери. Кто бы там ни был, он явно хотел подействовать мне на нервы.       Проворачивая ручку, я уже подготовил пару ласковых слов для Данте.       Глазастая дверь со скрипом распахнулась.       Свет...       Свет.       Свет!       Там стоял не человек. Я в исступлении смотрел на комок света. Он парил в воздухе, спуская вниз тонкие, как волос, длинные жгутики. Парочка жгутиков была прижата плотнее к самому шару. Свет будто нерешительно перебирал несуществующими пальцами. Глаз у него не было, но я кожей чувствовал на себе его взгляд.       А позади него разверзлась огромная ступенчатая воронка. На её фоне едва выделялся Свет: его края размывались и сливались со сверкающим дном воронки, которое, по-видимому, было его домом. На ступенях воронки плотным ковром сидели странного вида существа. Они были настолько близко друг к другу, что я видел только их спины: они стрекотали хитиновыми крыльями, шелестели перьями, и всё это превращалось в страшный трескающий гул. Я закрыл уши руками, не в силах его выдержать.       Свет несмело шагнул вперёд. Ног у него не было, но отчего-то я понимал, что ходит он примерно как человек. Кажется, он что-то даже сказал, но за гулом я совсем не разобрал его речь.       – Ты кто такой? – спросил я его.       В ответ я услышал только тихий звон, будто потрясли ключи.       – Ты зачем пришёл? – мне нужны были ответы.       Я неловко попытался ухватиться за один из его жгутиков, но теневая рука будто бы прошла сквозь них. Однако я успел ощутить их на ощупь: шерстяные и мокрые. На руке осталась парочка крошечных холодных световых частиц, которые быстро растворились, стоило обратить на них внимание.       – Осторожно... дома... ты?... – разобрал я среди звона человеческие слова.       – Я дома, – ответил я ему.       – ...Да?... Что-то... идём?       Свет подхватил меня за руки. От его прикосновений стало щекотно.       – Я сам! – отодвинул я его от себя.       Свет следовал за мной по пятам. Отчего-то дорога назад до дивана казалась невыносимо долгой. Я то спотыкался обо что-то, то врезался во Тьму. Кажется, пару раз я услышал ехидный противный смех, исходящий из неё. В очередной раз я уже замахнулся кулаком, но Свет остановил меня.       Свет уложил меня на диван и только тогда я почувствовал, как тяжело моё тело. Больше сдвинуться я бы не смог. Я закрыл глаза.       – А ты их тоже впустишь? – спросил я Свет, вспоминая о тварях в коридоре. – Если что, я против.       – ... – прозвенел Свет.       – Да, ну знаешь, я вообще-то против многих вещей. Но все коллективно решили сойти с ума, и я, видимо, вместе с ними.       Свет наклонился надо мной.       – ... Что?... Говоришь... хорошо...       – Данте говорит, что это всё к лучшему, – продолжал я. – Но это бред! Всё, что происходит со мной сейчас – всё сущий кошмар!       – Если... лучше не... бойся...       Мне отчего-то захотелось непременно всё рассказать. Как говорил Данте – всё, что болит в душе. Как Ромео – закрыть рану слоем крема. Как Габриэль – убрать всё. Как...       Мягкий звон Света разгонял Тьму. Она утихомирилась, больше не смеялась и не глазела на меня, растягивая свои щупальца. Она, казалось, притихла и тоже внимательно слушала меня.       – ...       – Всё с самого начала пошло не так. Я должен быть лидером, я головой ответственен за нашу сохранность, и я допустил, чтобы все вышли из-под моего контроля! Теперь всё не как прежде.       Я на минуту замолчал, переводя дух.       – Габриэль, Вару, Феликс... Я на них не надеялся. Они дети. А сейчас они будто другие. Те же, но другие. Я упустил момент, когда они выросли и отбились от рук. Дружат с какой-то бабкой, как её там... – я вспомнил сегодняшнюю встречу со старухой. – Хотя она вроде хорошая. Зря я так, наверное?       Свет молчал.       – У Ромео есть девушка! – неожиданно громко вскричал я. – Или кто она ему, не знаю. Я вообще ничего о нём не знаю! Вроде как её зовут Персия, он постоянно с ней на телефоне. Но я никогда не видел его с цветами, они постоянно говорят о какой-то ерунде! Куромаку и Данте тоже этим заразились. Один после похода сам не свой, другой будто в детство ударился со своими какими-то играми. Я просто не понимаю.       А Зонтик... От него я не ожидал, но и предотвратить я этого не мог. По крайней мере, уже не тогда, на льду. Я думал, что отпущу его и пускай катится на все четыре, но после его ухода всё только сильнее стало рушиться.       Я не знал, как ему плохо, я не знаю, как сейчас ребятам. Они не давали мне покоя все эти дни, будто назло. Будто бы специально. А сейчас я думаю, что сам во всём виноват.       Свет слушал меня не перебивая, только изредка неразборчиво позвякивая. На несколько минут я прервался.       – Что я за лидер такой, что не может позаботиться о своих подчинённых? – я рассмеялся. – Всё, что я могу предложить, – это диван! Поспать на диване!       Мой голос надломился. Что-то мокрое и противное потекло к ушам.       – И он никому не нужен! – вскричал я в отчаянии.       Меня одолело чувство какого-то странного страха. Будто только что из груди безвозвратно выпрыгнула часть души и тут же пропала между Светом и Тьмой.       По телу прошёлся холодок. Мягкий сон постепенно начал возвращаться.       – Когда я проснусь, – сказал я Свету, заворачиваясь в одеяло, – назначу лидером кого-нибудь другого.       – Ты... что...       – Я принял решение, – с комом в горле попытался рявкнуть я.       – Но... ты лучше завтра... спи.       Краем глаза я увидел, как Свет растворяется. Тьма – тоже. Они совсем пропали, бесследно ушли, оставив меня наедине со Сном.       Я спал долго. Ночь была тихой, на удивление тихой.              Я проснулся, когда уже рассвело.       В комнате было пусто. По видимому, все ушли, решив не будить меня.       Глядя в потолок, я долго думал об обещании, которое дал Свету. Странные события ночи, оказавшиеся всего лишь дурным сном, не давали покоя.       Сев на диване и потянувшись, сквозь звёздочки в глазах я заметил то, что заставило меня содрогнуться и похолодеть. И вместе с тем, необычное воздушное спокойствие, которое я уже давно забыл, обволокло, казалось, всю душу изнутри.       У батареи, плотно завернувшись в свой спальный мешок, дремал Зонтик.