Часть 2

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросила Воронцова, вырастая перед Дешамом бесплотной тенью. Ее голос, обычно мелодичный, сейчас резал воздух, как тонкая сталь. — Это я у тебя хотел спросить, — отозвался Жан, даже не удостоив ее взглядом.       Он по-хозяйски прошел в гостиную, его цепкий, врачебный взор мгновенно выхватил и пустые фужеры, и крошки ужина, и гитару, сиротливо прислоненную к креслу. Подбросив в камин тяжелое полено, пламя жадно лизнуло сухое дерево, маркиз зябко поёжился, кутаясь в пальто. — На улице метель, — с тихим упреком проронил он, глядя на пляшущие искры. — Вот и сидел бы дома, — отрезала Ольга. — Или Кривич наконец выставил тебя за прогулы?       Жан сузил глаза, в которых на миг вспыхнуло нечто острое и древнее. Он медленно засунул руки в карманы. — Я пришел проверить, не нужна ли тебе помощь, Оленька. Наше общее озеро давно пересохло. Ты что же — теперь закапываешь трупы прямо в нашем саду? — Нашем? — Ольга горько усмехнулась, выпрямляясь во весь свой королевский рост. — Никаких «нас» нет уже восемьдесят лет, Жан-Клод. С того самого тридцать девятого года. Она инстинктивно шагнула назад, загораживая собой вход в спальню, где в тяжелом, вытянувшем силы сне забылся Серёжа. Но Дешам мгновенно разгадал этот маневр. Его губы искривились в ледяной усмешке. — Так мальчишка всё еще жив? — Жан направился прямиком к дверям будуара, небрежным, но властным жестом отодвигая Ольгу в сторону, словно надоедливую занавеску. — Ну, тем хуже для него. Давно я не вышвыривал твоих случайных кавалеров из нашей кровати. — Жан! Жан, остановись! — вскрикнула она, но было поздно.       Маркиз вошел в спальню с той пугающей деловитостью, с какой врач заходит в палату к безнадежному больному. Через секунду он уже вышел обратно, легко, точно тюк соломы, перекинув обмякшее тело Серёжи через плечо. Студент даже не проснулся — бледный, беззащитный, с разметавшимися волосами.       — Жан, не смей! — Ольга бросилась к нему, но маркиз уже распахнул тяжелую дубовую дверь.       В дом ворвался неистовый вихрь, засыпая мраморный пол колючим февральским снегом. Дешам, не обращая внимания на ледяной ветер, уверенно шагнул на крыльцо. — Считай это актом милосердия, — бросил он через плечо. — Врач обязан удалять опухоль, пока она не дала метастазы.       Ольга выбежала вслед за ним на мороз, босая, в одном шелковом халате. Снег обжигал ступни, но она не чувствовала холода. Она видела, как черная фигура мужа скрывается в белой круговерти сада, унося с собой ее единственную живую радость в этом мертвом, застывшем мире. — Он замёрзнет! Ты же врач, Жан! — в отчаянии воскликнула графиня, кутаясь в тонкий шёлк на ледяном ветру. — Ничего, мороз бодрит. Быстрее проспится, — бросил Дешам через плечо. — Чем ты его опоила на этот раз? И сколько крови слила, признавайся?       Оставив бесчувственного Сергея на широком каменном крыльце, прямо в объятиях февральской вьюги, Жан вернулся в дом. Он бесцеремонно распахнул дверцу холодильника и придирчиво осмотрел стройные ряды донорских пакетов. — Ну, допустим, это ещё мои запасы, — пробормотал он, оборачиваясь к Ольге. — А где свежее? Где то, ради чего ты заманила сюда этого соловья?       Графиня молча указала подбородком на изящный фарфоровый кувшин для молока. Жан усмехнулся, взял его и сделал короткий глоток. В ту же секунду его лицо исказилось, он зашипел, оскалив клыки, и с отвращением отставил посуду. — Ты же отравишься, безумная! — прорычал он. — Мальчишка под наркотиками. Кровь горькая, как полынь. В таком состоянии он и впрямь загнётся на холоде, не успев даже охнуть.       Жан стремительной, смазанной тенью бросился обратно во двор. Он подхватил спящего музыканта и бесцеремонно затолкал его в салон старенькой «бэхи», стоявшей у ворот. Дождавшись, пока мотор глухо заворчит, Дешам выкрутил ручку печки на максимум. — Просыпайся, mon cher, — Жан отвесил парню короткую, хлесткую пощечину. — Тебе пора домой. Сказка закончилась.       Но Барановский, чей разум был надежно укрыт туманом «кристалла» и потерей крови, лишь сладко почмокал губами. Он свернулся на кожаном кресле поудобнее и захрапел во всю мощь своих легких, не подозревая, что смерть только что стояла над ним в образе ревнивого француза.       Ольга спустилась по ступеням, не чувствуя ледяного дыхания февраля; тонкий шелк халата облепил её фигуру, а волосы графини безумным ореолом взметнулись от резкого порыва ветра. Жан лишь плотнее поднял воротник пальто, наблюдая за её стараниями. — Оставь в покое моего мужчину, Жан-Клод, — хмыкнула Ольга, с вызовом глядя на мужа и бережно укрывая Барановского старым пледом. — И что ты прикажешь с ним делать? — раздраженно бросил Жан, слушая, как сладко и беспечно посапывает в машине Серёжа, чей сон оберегали наркотический дурман и потеря крови.       Ольга лишь неопределенно пожала плечами. Но Дешам не собирался возвращать балладу о любви обратно в теплые покои особняка — для студента требовалось место понадежнее и подальше от их общей спальни. — Во флигеле должна быть кровать, — внезапно вспомнила Ольга. — Только нужно запустить тепло. Там сейчас сущий ледник.       Весь следующий час, забыв о вековой вражде и светских приличиях, два древних существа суетились в пыльном полумраке флигеля. Жан, проклиная всё на свете, сражался с капризным газовым котлом, пока батареи не отозвались тяжелым, живым ворчанием. Ольга принесла из дома гору пуховых подушек и шерстяное одеяло, стараясь создать подобие уюта в этом забытом богом углу сада. — Ну всё, оставь его, — наконец одернул её Жан, когда она заботливо устраивала в ногах Барановского теплую грелку. — А ты уверен, что он не… — Не в лесу же мы его бросили на снегу, в самом деле, — прошипел Жан, теряя терпение. Он властно подхватил Ольгу под руку, увлекая прочь от спящего музыканта. — Пойдём в дом. Нам есть о чем поговорить без свидетелей.       Они уходили к особняку сквозь белую круговерть, оставляя Серёжу досматривать свои сны в прогревающемся флигеле, под охраной чужого тепла и старых теней.              Оставшись вдвоем, они первым делом наполнили бокалы — густая, тяжелая влага тускло блеснула в свете догорающих свечей. Жан осушил половину и с глухим стуком поставил фужер на мраморный столик. Его взгляд упал на гитару, сиротливо брошенную в углу, словно обломок чужой, мимолетной жизни. — Он что, серенады тебе пел? — желчно спросил Дешам, не оборачиваясь.       Ольга лишь молча кивнула, не отрывая взгляда от своего бокала, в котором отражалось пламя камина. — Устроила из нашего дома какой-то притон морфинистов, — проворчал Жан, проходя в глубь гостиной. — Поздно ты ревновать начал, Жан-Клод, — негромко пробормотала Воронцова.       Дешам ничего не ответил. Он подошел к старому роялю, стоявшему в тени, и коснулся крышки. — Давно я не играл, — прошептал он скорее самому себе, чем ей.       Его длинные, изящные пальцы хирурга пробежали по черно-белым клавишам, и инструмент отозвался глубоким, мягким вздохом. Ольга залпом допила кровь, чувствуя, как по телу разливается тяжелое тепло. — Я так долго тебя ждала… — выдохнула она, и в этом признании была вся горечь её вечного одиночества. — С самого Нового года, — кисло отозвался Жан, не прерывая тихой мелодии. — Где же ты был всё это время? — Дежурства, Оленька, — сухо бросил он, и в его голосе звякнула усталость металла. — Дежурства. И ночные тоже. Понимаешь ли, служба.       Воронцова жалобно вздохнула. Она подошла ближе, заглядывая ему в глаза, словно пытаясь вынуть из них всю душу, скрытую за маской циничного доктора. — Чем только ты там занимаешься в своей больнице… — горько прошептала она. — Спасаю людей, — Жан наконец оставил клавиши и посмотрел на неё в упор. — Ты даже не представляешь, сколько болванов попадает в приемный покой после праздников. Поверь, ma chérie, у меня и без твоих капризов работы хватает. — По-моему, ты делаешь из мухи слона, Жан. Я всего лишь захотела немного свежатинки, — Ольга повела плечом, и шелк халата скользнул по её коже. — Молодая кровь. Разве ты сам не позволяешь себе подобного на своих бесконечных ночных дежурствах?       Она знала: Дешам далеко не безгрешен. В их положении взывать к морали было по меньшей мере нелепо — два кровососа давно существовали по ту сторону человеческих законов, в сумерках собственной совести. — О боже мой, — флегматично отозвался Жан, прислонившись к роялю. — Неужели сама графиня Воронцова по мне скучала? В следующий раз, дорогая, просто загляни ко мне в больницу. — Я, по-твоему, похожа на одну из твоих безотказных медсестер? — с едкой усмешкой спросила Ольга, сузив глаза. — Ну, кровь этого юноши пить точно нельзя, — Жан проигнорировал колкость, перейдя на свой профессиональный, сухой тон. — Это я тебе как врач заявляю. Она отравлена. — Ничего, другого найду, — бросила она, стараясь казаться равнодушной.       Жан строго, почти по-отечески посмотрел на Ольгу Анваровну и медленным, не терпящим возражений движением развязал свой шарф. В душе Ольги шевельнулась паника. Да что ему еще здесь нужно? Если он намерен вести душеспасительные беседы или требовать чаю, пусть проваливает к своему «дедуле» Кривичу, которого смоленская земля не может принять уже добрую тысячу лет        — По-моему ты делаешь из мухи слона. Я всего лишь захотела немного свежатинки. Молодая кровь. Разве ты сам не делаешь так на своих ночных дежурствах?       Ольга знала, что Дешам не безгрешен. И стоит ли в их положении говорить о морали? Два кровососа давно были вне закона мира людей. — О Боже мой, — флегматично произнёс Жан, — неужели сама графиня Воронцова по мне скучала? В следующий раз просто зайди ко мне в больницу. — Я похожа на твоих безотказных медсестёр? — издеваясь, спросила Ольга. — Ну, кровь этого юноши пить нельзя. Это я тебе как врач заявляю. — Другого найду.       Жан строго посмотрел на Ольгу Анваровну и развязал шарф. Ольга запаниковала. Да что ещё ему тут нужно? Если хочет пить чай, пусть проваливает к своему дедуле, которого земля уже тысячу лет не принимает.       Она поджала губы, с нескрываемым раздражением наблюдая, как Дешам с невозмутимым видом скинул пальто и по-хозяйски расположился на диване. Жан-Клод сидел так, словно и не уходил вовсе, словно за окнами всё еще дореволюционный покой, а не колючая смоленская метель.       Может быть, когда-то он именно так и возвращался от пациентов — усталый, пахнущий антисептиком и дорогим табаком. Но это было не просто в прошлой жизни. Это было в другом измерении, где не существовало ни взбалмошной Аннушки, ни Женька, которого Кривич обратил пару месяцев назад на потеху своей вечной скуке. — Ольга, — голос Жана зазвучал сухо и наставнически, — оставь в покое этих музыкантов и своих студентов. В самом деле, дождешься, что дедуля нагрянет с визитом. А ты знаешь, как он не любит беспорядок в своем гнезде. — Вот зачем, зачем тебе обязательно нужно было всё портить! — в сердцах выкрикнула Воронцова, меряя шагами комнату. Её халат взметнулся, как крылья раненой птицы. — Мне просто не хотелось видеть твоего очередного фаворита у себя на столе в реанимации, — Жан едва заметно ухмыльнулся, и эта холодная, профессиональная гримаса обожгла её сильнее пощечины.       Ольга замерла, вглядываясь в его лицо. Она искала там хоть каплю ревности или жалости к бедному Барановскому, но видела лишь бесконечную скуку вечного хирурга, для которого плоть давно потеряла сакральный смысл. Неужели ему есть дело до этого мальчишки? Или хоть кому-то из их странного, спаянного кровью семейства?       Ольга резко отвернулась к окну, где за стеклом бушевала белая тьма. Люди — это просто пашня. Ресурс. Питательная среда, не более. Глупо и даже опасно забывать об этом после ста с лишним лет хождения по этой земле. — Иди к черту, Жан, — тихо, почти безжизненно бросила она в пустоту заиндевевшего окна. — И кому какое дело, что с ним случится? — она обернулась, и на её губах уже играла та самая полуулыбка, которой она когда-то очаровывала смоленских офицеров. — Исчезнет и исчезнет. В этом городе такие не задерживаются. — Мы так не делаем, Оля, — Жан произнес это тихо, но в комнате словно похолодало. — Это вопрос гигиены, а не милосердия. — Не читай мне нотаций. Я не гимназистка, Жан! — Ты — ребенок. До тех пор, пока запах свежего разреза заставляет твои зрачки расширяться. Хочешь доказать обратное? Приходи завтра в операционную. Постоишь рядом, пока я буду вскрывать брюшную полость. Посмотрим, насколько хватит твоего «самообладания». Ольга замолчала. Образ залитого светом кафельного зала и сладковатого запаха живой крови заставил её горло судорожно сжаться. — Это… это другое. Там — мясо. А здесь — чувства. — Здесь — аппетит, — отрезал Жан. — Увы, увы, ma chérie. Ты зашла слишком далеко. Поэтому мне придётся преподать тебе урок. А ну-ка, иди сюда, — категорично заявил Жан и похлопал себя по коленям.       Ольга попятилась назад, но быстро упёрлась спиной в пустую белую стену. — Я запрещал тебе приводить к себе людей. Ты помнишь, что обещала мне в прошлый раз?        Ольга попыталась влепить Жану пощечину, но тут же оказалась у него в руках, и была возвращена на диван. Жан уложил её себе на колени и, не слушая возражений, задрал край шёлкового пеньюара вверх. — Ай! Я больше не буду. Что ты себе позволяешь? — закричала Ольга от града ощутимых шлепков. — Неправильный ответ.       Жан снова обрушил свою ладонь, оставляя на белоснежном бедре красный отпечаток. — В следующий раз дед придёт. Понятно тебе?       На глаза Ольги навернулись слезы. Рука Дешама беспощадно обжигала её кожу. — Только не Кривич! — умоляла Ольга, сгорая от стыда, — Пожалуйста, не надо!       Воронцова болтала ногами в воздухе, но вырваться из хватки Дешама не могла. — Тогда лежи спокойно. Ты сама меня вынудила, — ровно проговорил Жан, продолжая экзекуцию. — Мы одна семья. И всё, что мы делаем, важно для всего нашего сообщества. Ты не должна привлекать внимание. Нельзя сливать кровь со своих студентов.       Прошло несколько очень долгих минут, прежде чем Жан отпустил Ольгу и прошел в прихожую. Он принялся методично застегивать пуговицы пальто, возвращая себе облик безупречного доктора Дешама. Лишь легкая одышка выдавала, чего ему стоил этот «педагогический акт». — Оля, возьми, — он протянул ей платок. Тонкий батист пах антисептиком и старой Францией.       Видя заплаканное лицо Ольги, Жан протянул ей платок с монограммой. — Оля, возьми.       Воронцова уткнулась в плечо бывшего мужа. Жан сам стал вытирать следы слез. — Всё закончилось, не надо плакать, — утешительно прошептал он, — Ты сама понимаешь, что эта история могла тебе навредить. Ну зачем нам вмешивать в это хранителей? Дедуля не любит, когда нарушают его «Договор». — Я больше не буду, — быстро пообещала Ольга.       «Слишком легко», — печально заметил Жан. — Просто, мне стало скучно, — романтично шептала Ольга, — А ты куда-то пропал… — Глупенькая моя, скоро я возьму отпуск и мы будем только вдвоём. Если хочешь, поедем в твой любимый Питер. Только ты и я. — Обещаешь?       Жан почувствовал, что ещё пара таких взглядов и он никуда не уйдёт. — Завтра я привезу тебе кровь, — пробормотал Дешам, сбегая с широкого крыльца на февральский снег.       Вслед ему в тишине раздался звук воздушного поцелуя.