Пролог

Мы жили в Даунтауне, центральном, но укромном уголке. Когда-то здесь жил мой прадед, а до него его отец, и возможно, до него еще много дедов — точно не знаю. Так вот он, мой прадед, жил в годы войны, столкнулся со всеми ужасами того времени, стал свидетелем того, как разгромили его дом в ходе военной операции, на которую попал совершенно случайно, оказавшись не в то время и не в том месте. Оказывая помощь переводческим служащим, он получил тяжелое ранение в ногу. Он тогда целый месяц пролежал в госпитале, и прабабушка помогала ему заново научиться ходить. Перед сном я слушал много интересных историй о родословном поместье и перехватил немало семейных баек. То, что мой прадед является героем — безусловно. Он был одним из тех «степенных баронов», магнатов не самого высокого, но глубоко уважаемого класса. Человек слова, он ценой собственной свободы и благополучия приютил у себя в подвалах десятки нуждающихся, превратив свой дом в тайный ковчег среди бушующего хаоса. Но самое главное — это духи поместья. До сих пор слагаются легенды об усопших, чьи тени всё ещё скользят по анфиладам комнат. Души настолько обжили это место, что, кажется, готовы оберегать дом до самого конца. Правда, неясно — до какого именно конца: до последнего кирпича или до последнего наследника нашей фамилии. Они по-прежнему рядом. Я предполагаю — на нашем чердаке. Ночью оттуда в самом деле доносятся странные звуки: тяжелые, шаркающие шаги, будто кто-то невидимый всё еще пытается заново научиться ходить, опираясь на старую трость. Иногда слышен шелест бумаги — точно кто-то листает пожелтевшие словари, подбирая нужный перевод для вечности. Мама говорит, это ветер гуляет в старых перекрытиях и заставляет половицы стонать от старости. Но я же не маленький. Я знаю, что ветер не умеет вздыхать с такой тоской. В те редкие ночи, когда луна заливает Даунтаун холодным серебром, я замираю в постели и слушаю. Иногда мне кажется, что они не просто охраняют дом, а ждут чего-то. Будто война для них ещё не закончилась, и они всё ещё несут свою бессменную вахту, следя за тем, чтобы в окна нашего родового гнезда больше никогда не заглянул огонь. Дом обвит зеленью так густо, будто сама природа пытается спрятать нас от шума Чикаго. Плющ и дикий виноград заплели фасад настолько плотно, что окна кажутся амбразурами в живой крепости. Чтобы попытаться подглядеть через забор, соседским мальчишкам приходится сооружать целые пирамиды из ящиков или таскать за собой складные лестницы. Я частенько замечал этих детей с разинутыми ртами. Некудышные из них шпионы, думал я. Они замирали, затаив дыхание, и не слишком умело разведывали, сколько раз в день я выгуливаю свою овчарку по кличке Гром, или же тайком позволяю ей поддерживать природный баланс прямо на прабабушкиных нарциссах. Мне-то они не мешали — я гостям рад, хотя гостей мы никогда и не звали: наш дом сам выбирает, кого впустить. В такие моменты я представлял, как однажды займу главенствующее положение в этом поместье. Фантазировал, какие высоты покорю, оставаясь верным этим стенам. Иногда я видел себя точно как дедушка: с рюмкой крепкого бренди в глубоком кожаном кресле, придвинутом к камину. Высокая спинка кресла скрывает меня от остального мира, перед ногами уютно трещат тлеющие дрова, а верный пес греет бок у самого пламени. Когда дед так сидит и смотрит на огонь, кажется, что в пляшущих тенях он видит бабушку. Жаль, что я её никогда не встречал и совсем не помню, но в такие вечера её присутствие ощущается почти физически — в запахе сушеной лаванды и едва уловимом шорохе платья в пустом коридоре. Или я буду как папа. Когда он садится за фортепьяно, дом преображается. Звуки музыки просачиваются сквозь половицы, поднимаются к тому самому чердаку, и мне кажется, что даже духи там наверху затихают, чтобы послушать его игру. Папа исполняет что-то сложное, бурное, и в эти минуты он кажется мне настоящим магом, управляющим настроением самого особняка. А мама… мама, как обычно, пекла бы нам печенье. Честно говоря, она совсем не умеет печь. Печенья у неё выходят то твердыми, как камни из нашего сада, то подозрительно подгоревшими с одного бока. Но мы её любим, поэтому едим их с самым серьезным видом, запивая чаем. Папа с заговорщицким видом шепчет мне на ухо, что на маме лежит старинное «кулинарное проклятье», которое передалось ей от какой-то очень знатной, но совершенно белорукой прапрабабки, поэтому у неё ничего не получается на кухне. Смешно — папа всегда умел шутить так, что даже самые странные вещи в нашем доме начинали казаться нормальными. И кем бы я ни стал в будущем — суровым хозяином в кожаном кресле или вольным музыкантом — я знал одно: этот дом, со всеми его тайнами и легендами, уже давно стал частью меня. Мы были его хранителями, а он — нашим единственным настоящим другом, который умеет молчать о главном и шуметь ветром именно тогда, когда нам нужно во что-то верить. Дорогая тетя Виолетт! Я пишу с надеждой, что однажды на каждое посланное письмо получить от тебя ответ.