Глава 1

Германия 1 декабря 20… Ближе к вечеру двор больницы был полон снега. Холод был ужасен, ветер — ледяным и пронизывающим до костей. Снежинки кружились в воздухе, словно маленькие призраки, ищущие пристанища на воротниках редких прохожих. Вокруг царила тишина, прерываемая лишь тихим, надрывным скрипом снега. С каждым мгновением Артура все сильнее клонило в сон — то ли от мороза, то ли от изнеможения. Он почти бережно, как чужой и хрупкий предмет, подносил сигару ко рту. На языке осела противная горечь, густая и липкая. Голова кружилась, кашель болезненным комом рвался из горла, а глаза нещадно слезились от едкого дыма. Артур не умел курить. Он купил эту дорогую, пафосную штуку в лавке за углом лишь потому, что ему отчаянно требовался ритуал. Что-то, что заставило бы его стоять здесь, на этом проклятом холоду, а не бежать обратно в стерильную белизну палат. Холодный ветер сдувал вверх непослушную чёлку. Изредка Артур поднимал голову, щурился, глядя на окна больницы. Там, за двойными стеклами, горел далёкий тёплый свет. В холле уже нарядили ель, развесили золотистую мишуру, создавая обманчивое ощущение зимней сказки и предвкушение праздника. «Праздник», — Артур смаковал это слово на вкус, и оно ему не понравилось. Оно горчило сильнее никотина. Возможно, дело было в гадком привкусе на языке, который мешал полностью погрузиться в происходящее, а возможно — в осознании, что сказки всегда заканчиваются в отделении интенсивной терапии. Этот неприятный привкус воздвиг невидимую преграду между ним и остальным миром, который готовился к Рождеству. С крыши рухнула ледяная снежная масса. Глухой удар у самых ног заставил Артура вздрогнуть, едва не выронив сигару. Тут рука, обтянутая безупречно сидящей кожаной перчаткой, протянула ему зажигалку. Артур замер. Его собственная сигара давно потухла, превратившись в бесполезный огрызок табака. Молчаливо кивнув, он взял зажигалку, но, так и не решившись снова затянуться, просто запихнул её в карман пальто — машинальный жест вежливости. Он чувствовал себя неловко рядом с незнакомцем, будто случайно забрел на чужую территорию и помешал мужчине, который методично травился в тишине. Высокий, гладко бритый, в неприлично широком пальто и нелепой, на первый взгляд, шляпе, незнакомец больше напоминал гангстера из старого черно-белого фильма, чем обычного посетителя немецкой клиники. Артур всё ждал, когда же мужчина повернёт в его сторону тяжёлый взгляд и вытащит пистолет-пулемёт, бросив на хриплом итальянском: «Вот мы и встретились, наконец» или короткое, грубое: «Vaffanculo!». Но тот лишь неспешно потягивал тонкую сигарету. Его взгляд был устремлен куда-то поверх больничного забора, в темноту парка, куда Артуру смотреть было совершенно неинтересно. Они стояли вдвоем, два случайных силуэта в свете фонаря, и дымили в морозный воздух. Артур не знал, кто он. Незнакомец не знал Артура. В этом и было спасение. Здесь, среди сугробов и запаха дешевого табака вперемешку с дорогим, не нужно было сочувствовать, не нужно было врать, что «все будет хорошо». — Плохая сигара, — внезапно произнес мужчина. Голос у него оказался низким, с едва уловимым акцентом, но не итальянским — скорее, старым прусским. — Вы её мучаете, а она мучает вас. Артур посмотрел на тлеющий кончик в своих дрожащих пальцах чувствуя, как иней оседает на ресницах. Напоследок нагадив воздух затоптал сигару ногой посмотрел на остатки своего курения, словно прощаясь с чем-то ненужным качнув головой в знак прощание, подтянув воротник пальто молча, неспешно удалился. Артур смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из виду. Едва не запнулся об собственные ноги привалившись руками о стену, изрыгнул содержимое желудка. Рвота была горькой, как и вся эта затея с курением. Артур стоял, согнувшись пополам, и смотрел, как на девственно чистом снегу расплывается грязное пятно — его личное фиаско, выставленное на всеобщее обозрение. Желудок сводило спазмом, а в груди разливалась пустота, которую не заполнил бы ни один табак в мире. Он вытер рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как кожа на морозе мгновенно становится сухой и колкой. Поднял голову. Незнакомец исчез, словно его и не было, оставив после себя лишь едва уловимый аромат дорогого табака и тяжесть в кармане пальто Артура. Зажигалка. Он выудил её на свет. Тяжёлая, из тусклого серебра, с потёртыми краями. На боку виднелась гравировка — какая-то дата и инициалы, которые уже невозможно было разобрать. Артур покрутил её в пальцах. Вещь была старой и живой, в отличие от всего, что находилось внутри этого бетонного куба за его спиной. Холод больше не казался врагом — он стал анестезией. Но оставаться здесь вечно было нельзя. Артур медленно побрёл к автоматическим дверям. Те разъехались с тихим, услужливым шипением, впуская его внутрь. Стерильное тепло ударило в лицо, принося с собой запахи хлорки, спирта и той самой фальшивой хвои. В холле звенела какая-то рождественская мелодия — тихая, навязчивая, как зубная боль. Медсестра на посту, украшенном мишурой, мазнула по нему равнодушным взглядом. Для неё он был лишь очередной тенью, пришедшей к чужому горю. Остальные две, молоденькие — вероятно, практикантки — открыто подглядывали. Конечно, ведь он был чертовски хорош собой, особенно теперь, когда появился с зимней улицы: в мелких тающих снежинках на пшеничных волосах и в дорогом пальто, которое сидело на нём так безупречно, будто было его второй кожей, а не маскировкой, призванной скрыть внутреннюю пустоту. Он поднялся на четвёртый этаж. Здесь свет был приглушённым, а воздух — спёртым. Артур остановился перед палатой 412. За прозрачным стеклом, в окружении ритмично пищащих мониторов, лежал тот, ради которого он пытался стать кем-то другим — тем, кто умеет справляться, кто может спокойно курить дорогие сигары, глядя в лицо катастрофе. Но он не умел. Он был просто человеком, у которого дрожали руки и который только что вывернул душу наизнанку в сугроб у входа. Артур вошёл в палату. Сел на край неудобного стула, не снимая пальто. В тишине, нарушаемой лишь мерным вздохом аппарата ИВЛ, он снова достал чужую зажигалку. Щёлкнул крышкой. Высек искру. Крохотный язычок пламени заплясал в полумраке, отражаясь в стеклянных флаконах капельниц. — Плохая сигара, — прошептал он, глядя на бледное, почти прозрачное лицо на подушке. — Ты был прав, брат, это полная дрянь. Ну, признайся, ты же специально это подстроил? Знал, что я буду пробовать, и смеялся бы сейчас… Я бы и спорить не стал, просто признал бы, что вкус у тебя всегда был лучше. Он закрыл зажигалку. Звук получился сухим и окончательным, как точка в конце длинного, бессмысленного предложения. Артур сжал серебряный корпус в кулаке, надеясь, что чужое тепло, накопленное металлом, поможет ему досидеть здесь до рассвета. Или хотя бы до того момента, когда в коридоре выключат праздничные гирлянды. Следующие два дня он питался кусочками яблок, а когда кислая сладость вызывала отторжение, перекусывал горьким шоколадом. Еда не имела вкуса, превращаясь в во рту в древесные опилки. Время потеряло линейность: оно то растягивалось, превращая минуту ожидания в вечность, то схлопывалось, когда он проваливался в тяжёлое, липкое забытьё прямо на стуле. На третьи сутки яблоки закончились. Он протянул руку и осторожно коснулся пальцев брата. Те были холодными, почти неживыми. — Эй, — позвал он, и голос сорвался на хрип. — Хватит. Рождество кончилось. Мне надоело есть этот чёртов шоколад. Вставай, мы пойдём домой. Я куплю те сигареты, которые ты любишь, и мы будем долго-долго ругаться из-за того, что я испортил твоё пальто. Только вернись. Аппарат ИВЛ ответил ему тем же монотонным, бездушным вздохом. Но в этот момент Артуру показалось, что серебряный корпус зажигалки в его кармане вдруг стал на градус теплее. Или это просто сердце, наконец, начало оттаивать. Воспоминания о том, как они вместе играли в детстве, как делили радости и горести, накатывали волной. В частности, они делились ссорами, как самые обычные братья: лупили друг друга не жалея сил, до первой крови или до того момента, пока у обоих не кончалось дыхание. Они могли в остервенении отобрать друг у друга последнее печенье, превращая крошки в поле битвы, а через час, как ни в чём не бывало, сидеть на ковре и играть в шахматы у камина. Даниэль всегда выбирал белые фигуры. Он говорил, что тени — это удел тех, кто боится наносить первый удар. — Твой ход, Арчи, — слышалось сквозь треск поленьев. Артур закрыл глаза, и на мгновение запах больничного антисептика вытеснился ароматом горящей древесины и старой кожи. Он вспомнил, как Даниэль, хитро прищурившись, пытался незаметно смахнуть с доски его коня, пока Артур отвлекался на какао. Тогда они снова сцеплялись в клубок, сбивая шахматные фигуры и хохоча до икоты. Теперь же Даниэль не мог даже пошевелить пальцем, чтобы скинуть эту проклятую пешку — саму смерть, которая застыла над доской в ожидании финального мата. Артур наклонился ниже, почти касаясь лбом холодного металлического поручня кровати. — Помнишь, как ты украл тот имбирный пряник у тёти Элен? — прошептал он в пустоту. — Я тогда получил за тебя по полной, а ты вечером притащил мне половину, всю измятую в кармане, и сказал, что это «плата за молчание». Давай, Дани… Я согласен. Я получу за тебя и в этот раз. Только встань. Нам нужно доиграть ту партию. Ты ведь так и не поставил мне шах, ты просто бросил доску. Свет в коридоре мигнул — одна из праздничных гирлянд, видимо, окончательно закоротила. В палате стало темнее, и только монитор продолжал чертить свою бесконечную, ровную и пугающе ритмичную линию жизни. Артур почувствовал, как в горле застрял горький ком, отдающий тем самым шоколадом, которым он давился последние дни. Шоколад был чёрным, 90-процентным — таким, какой любил Даниэль. Артур всегда ненавидел эту горечь, предпочитая молочный, но сейчас он ел его, словно это было единственное связующее звено, тонкая нить, удерживающая брата на этом берегу. Он снова вытащил зажигалку и просто держал её в ладони, чувствуя её тяжесть. — Если ты сейчас же не откроешь глаза, — голос Артура стал твёрже, обретая ту самую сталь, которую он так долго имитировал, — я выкурю ту вторую сигару прямо здесь. Прибегут все эти стажёрки, вызовут охрану, меня вышвырнут отсюда с позором… Тебе ведь будет за меня стыдно, верно? Ты всегда ненавидел, когда я устраиваю сцены. Он ждал. Секунду. Десять. Минуту. Внезапно пальцы Даниэля, лежавшие поверх одеяла, едва заметно дрогнули. Это было движение настолько слабое, что его можно было принять за игру теней от мигающей гирлянды, но Артур замер, боясь даже вздохнуть. Мир вокруг схлопнулся до размеров этой узкой больничной койки. — Дани? — Артур подался вперёд, сжимая руку брата. — Даниэль, это не смешно. Если это твоя очередная попытка сжульничать и переставить фигуры, пока я не вижу… Он не договорил. На мониторе пульс на мгновение сбился с ритма, подскочил, а затем снова выровнялся, но уже на чуть более высокой ноте. Артур почувствовал, как по его собственной щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза, оставляя след на безупречно выбритой (еще пару дней назад) коже. Он не стал её вытирать. Теперь ему было всё равно, как он выглядит. Красавчик в дорогом пальто умер в сугробе у входа, остался только брат, который отчаянно ждал своего хода. *** Дверь приоткрылась в тот момент, когда Артур пытался аккуратно уложить волосы. Его гордость и достояние, пшеничные пряди, которые он привык видеть безупречными даже в самые паршивые времена. Он любил свои волосы почти так же сильно, как любил дразнить брата их «невероятным сходством», на что Даниэль обычно лишь закатывал глаза. У Артура в запасе оставались ещё сотни историй и колких сказок, которыми он собирался вытащить брата с того света, но реальность бесцеремонно ворвалась в его монолог. В палату вошла медсестра с дежурной, патологически бодрой улыбкой на лице. Она тихо подошла к койке и проверила показатели приборов, что-то помечая в планшете. — Всё в порядке, — шёпотом сказала она, бросив взгляд на Артура. — Он спит спокойно. «Спит спокойно?» — эхом отозвалось в его голове. Артур почувствовал, как внутри закипает холодное, острое раздражение. «Ты серьёзно? У него трубка в горле, он привязан проводами к гудящему ящику, а его душа где-то в междумирье ставит мат самой смерти — и ты называешь это «спит спокойно»?» Слова медсестры не принесли облегчения, они лишь подчеркнули пропасть между теми, кто живет, и тем, кто застрял в этой стерильной паузе. Чувствуя, как злость сжимает виски, он резко откинул расчёску на тумбочку. Звук удара пластика о металл показался в тишине палаты оглушительным, как выстрел. Медсестра вздрогнула, но ничего не сказала, поспешив выйти. Артур знал, что сейчас главное — дать брату восстановиться. Врач, заглянувшая следом, ещё о чём-то говорила — про сатурацию, давление и «положительную динамику», но он уже не слушал. Его пальцы коснулись предмета, лежавшего на коленях. Он открыл бледно-розовый дневник, обожженный откровениями. Это был дневник Виолетты. Его кузины, которая стала им сестрой после той жуткой аварии, унёсшей её родителей. Она вошла в их дом испуганным оленёнком, а стала той силой, что связывала двух неугомонных братьев воедино. В тот момент, когда Зои передала ему маленькую книжку, он чувствовал себя скованным. Ему было неловко, почти физически тошно от собственной дерзости. Он боялся не то чтобы читать её, но и лишний раз касаться этих пожелтевших страниц. Вскрывать чужие старые раны всегда неприятно — это словно прикасаться к чужому обнажённому нерву, к чему-то слишком хрупкому и болезненному, что должно было остаться похороненным под слоями времени. Но внутри что-то неодолимое, похожее на жажду утопающего, подталкивало его открыть страницы и заглянуть в те истории, которые тётя так бережно хранила. Артур перелистнул первую страницу. Почерк Виолетты — неровный, детский, с забавными завитушками — ударил по глазам сильнее, чем свет операционных ламп. «12 декабря. Сегодня Артур и Даниель снова подрались из-за последней печеньки. Даниель разбил нос, а Артур ревел, потому что испугался крови брата больше, чем наказания дяди. Я отдала им свою порцию, лишь бы они замолчали». — Эй, я не ревел! — негромко пробормотал Артур, обращаясь к пустоте, будто мог опровергнуть эту нелепость спустя столько лет. — Я просто… был в шоке от твоей кровожадности, Даниель Он бросил быстрый взгляд на неподвижное лицо брата. Тот не ответил. Артур сглотнул ком в горле и вернулся к чтению. «…Они думают, что я не слышу, как они играют в шахматы по ночам, — читал он дальше. — Артур злится, когда проигрывает, и начинает поправлять свою причёску, будто это поможет ему лучше думать. Глупый. Даниель всё равно его любит, хоть и называет павлином». Артур невольно коснулся своих волос. «Павлин». Так его называл только Даниель. И только Виолетта знала, что за этим прозвищем скрывалась не насмешка, а самая искренняя привязанность. Он листал дневник, и перед его глазами оживали не просто строчки, а целая жизнь, которую они прожили втроём в старом доме с камином. Каждая запись была как кирпичик в стене, которую они строили, чтобы отгородиться от холодного мира. Записи велись сумбурно: даты путались, годы перескакивали один через другой. Виолетта никогда не гналась за хронологией, она фиксировала чувства. Артур перелистывал пожелтевшие листы, пока не наткнулся на дату, которая заставила его сердце пропустить удар. День её приезда в Германию. Начало их общей истории. «Здравствуй, дорогой дневник! Меня зовут Виолетта, и я серьезно больна». Артур замер. Эти слова, написанные твердой, почти взрослой рукой на фоне детских каракулей, показались ему оглушительным криком. «Врачи в больнице говорят, что переезд пойдет мне на пользу, но я знаю — папа и мама просто не хотели, чтобы я видела, как они плачут. Теперь их нет, и я еду к дяде. Там будут мальчики. Тетя говорит, они очень шумные. Надеюсь, они не заметят, что я иногда задыхаюсь, когда быстро бегаю. Я не хочу, чтобы меня жалели. Пальцы Артура дрогнули. Он вспомнил их первую встречу: она стояла в прихожей, маленькая, бледная, с огромными глазами, в которых застыла не по годам мудрая печаль. Они с Даниелем тогда решили, что она просто вредная девчонка, которая заберет их внимание. Как же они ошибались. «Сегодня Артур пытался научить меня лазать по забору, — продолжала запись на следующей странице. — Я упала, и у меня посинели губы. Он так испугался! Бегал вокруг и кричал, что вызовет вертолет спасателей. Он смешной. Блез принес мне свой любимый комикс, чтобы я не плакала. Я не сказала им, что мне совсем не больно. Мне просто страшно, что однажды я не смогу вдохнуть совсем. Но пока они рядом — я дышу за двоих». Артур закрыл глаза В горле стоял жгучий привкус вины. Они были детьми, они не понимали тяжести её ноши, воспринимая её слабость как каприз или особенность характера. А она, маленькая и хрупкая, защищала их покой своей тишиной. Он снова посмотрел на Даниеля. Аппарат ИВЛ мерно вдувал воздух в легкие брата. Ритмичный звук, который раньше раздражал Артура, теперь казался ему продолжением той самой записи в дневнике. — Слышишь, Дани? — прошептал он, накрывая ладонь брата своей. — Она дышала ради нас. Теперь твоя очередь. Ты не можешь подвести павлина, слышишь? Ты всегда был сильнее. «Если я когда-нибудь усну и не проснусь, — гласила последняя фраза на странице, — пообещайте мне, что будете расчесывать волосы и играть в шахматы. Потому что пока вы живете на полную катушку, я живу внутри вас». Артур почувствовал, как в комнате стало холоднее, хотя батареи грели на полную мощность. Слово «жуть» вертелось на языке, но за ним пряталось нечто более тяжелое — осознание того, что эти строки писала девочка, которая знала о близком конце гораздо больше, чем взрослые вокруг неё. Он снова опустил взгляд на пожелтевшие страницы, стараясь не повредить хрупкий стебель незабудки. 12 февраля …Дядя читал долго, пока его голос не стал совсем тихим и хриплым. Он читал про рыцарей и далекие острова, где всегда светит солнце и нет никаких больниц. Я заснула под его голос и видела во сне тот самый остров. Там пахло имбирным печеньем, и у меня совсем не болел бок. Когда я открыла глаза, дядя Джо всё еще сидел рядом, но он не заметил, что я проснулась. Он смотрел в окно на снег и крутил в руках мою пустую чашку. У него были такие грустные плечи. Мне захотелось сказать ему, что на острове из книжки всё хорошо, но я слишком устала, чтобы открыть рот. 14 февраля Дорогой дневник, Сегодня мне наконец-то разрешили выйти на прогулку! Представляешь, мы с дядей направились к парку, где расцветали тысячи цветов и шелестели высокие деревья. «Куда ты хочешь пойти сначала?» — спросил дядя, и я, не раздумывая, указала на фонтан. Я так долго мечтала оказаться рядом с ним Когда мы подошли ближе, я остановилась и замерла от восторга. Протянула руку к струям воды, и холодные брызги нежно коснулись моей ладони. Я засмеялась от чистого счастья и обернулась к дяде. Только мы вдвоем, дядя и этот волшебный фонтан. Мы провели там несколько минут, и вдруг дядя сказал, что если бросить монетку в воду, любое твое желание исполнится. Я долго не отвечала. И вовсе не потому, что ему не поверила. Я просто смотрела на птичку, которая кружилась над нами — белого, красивого голубя. Пока птичка парила в небе, дядя бросил монету и проговорил желание вслух. Он сказал, что хочет, чтобы Виолетта всегда была рядом с ним. Он желает, чтобы она его полюбила. Но я ведь всегда его любила! В надежде, что он почувствует, как сильно я его люблю, я очень-очень крепко обняла его большую руку. 15 февраля Сегодня ко мне приходил врач. Он всегда пахнет горькими таблетками и мятой. Он долго слушал моё сердце, а потом сказал, что я — «маленький стойкий солдатик». Я спросила его, можно ли мне будет пойти весной в парк, когда зацветут незабудки. Мама всегда говорила, что они похожи на кусочки неба, которые упали в траву. Доктор ничего не ответил, только очень быстро заморгал и вышел в коридор. Тетя Зои принесла мне расческу. Мои волосы стали путаться, потому что я всё время лежу. Она чесала их очень долго и нежно, а я закрыла глаза. Мне нравится, когда она это делает. Это как будто кто-то гладит твою душу. 18 февраля Дядя Джо принес шахматы. Он сказал, что это игра для самых умных и терпеливых. Я пока только учусь, но мне нравится, как фигурки стучат по деревянной доске. «Шах и мат», — говорит он, и я смеюсь. Это единственное время, когда в палате не пахнет грустью. Когда мы играем, я забываю, что у меня внутри живет «холод». Дядя Джо обещал, что когда я поправлюсь, мы устроим настоящий турнир. 20 февраля Снег наконец-то перестал. Стало очень тихо. Тетя Зои сегодня не плакала, она просто сидела и смотрела на меня, пока я рисовала незабудки в блокноте. Я нарисовала их очень много, целый ковер. Мне страшно засыпать. Вдруг там, в глубоком сне, нет шахмат и некому будет расчесывать мои волосы? Но потом я подумала: если я останусь в их памяти, значит, я не исчезну совсем. Я буду как та незабудка в книжке — высохну, стану прозрачной, но буду хранить в себе лето. Артур перелистнул страницу, и взгляд его наткнулся на повторяющуюся запись. «Папы и мамы не стало. Папы и мамы не стало. Папы и мамы не стало». Эта фраза, как эхо, множилась на протяжении пяти страниц, словно попытка удержать шок, проговорить его до полного истощения. Он непонимающе свёл брови. Большие, размашистые буквы кричали со следующей страницы: АВАРИЯ АВАРИЯ АВАРИЯ Он не мог понять этой скачущей мозаики из слов, с трудом разбирая витиеватый, спешный почерк. Почему записи так резко обрывались, перескакивали от одной мысли к другой? Каждая страница была головоломкой, полной недомолвок и тревожных намёков. Артур ловил себя на мысли, что в этих строках скрыто нечто большее, чем просто девичьи размышления. Он перевернул лист, и его глаза остановились на дате, совпадающей с их первой встречей. Рядом была заметка о «странном чувстве», охватившем её тогда, что-то о молниеносном узнавании, о необъяснимой связи, возникшей в тот самый миг. Он помнил её именно такой: маленькой, почти незаметной, невыносимо тихой, замкнутой девочкой, отличавшейся удивительной скромностью. Большие зелёные глаза выделялись на бледном, усыпанном веснушками лице, обрамлённом вечно спутанными рыжими волосами. Никто тогда не мог и предположить, какой незаметной, но скрытной красавицей она вырастет. Её хрупкость вызывала тревогу; в одиннадцать лет она походила на слабого, но стойкого зверька, готового к обороне. От неё и слова было не вытянуть. Большую часть дня она проводила во сне, но болезненной не выглядела. В остальное время она постоянно рисовала, и от неё всегда пахло акварелью, тонким запахом краски и бумаги, смешанным с запахом старой пыли, которую он почему-то никогда не чувствовал в их доме. Эта девочка казалась ему тогда воплощением безмятежной тишины, хрупкой тайной, которая теперь вдруг начала разворачиваться перед ним в этих потрёпанных страницах. 24 февраля Сегодня мне очень легко. Боли нет. Только хочется спать. Я попросила дядю Джо положить этот цветок в мой дневник. Он нашел его в старом гербарии дома. Было страшно. И, пожалуй, непростительно сильно ненавидеть эту новоиспечённую сестру. Ненавидеть за внимание, которое вдруг всё поглощала она, за время, что она безмолвно затягивала на себя, за то, что ей, казалось, никогда не доставало всего, что ей давали! Больная, бедная, засиротевшая Виолетта отделалась рядом серьезных травм, едва не потеряла правую ногу, на виске и пупке сохранился рваный рубец. Отключение участков мозга, задействованных в памяти, вызывали неутешительные последствия. Но она справилась, выкарабкалась. Артур до сих пор не понимает, как. Он помнил лишь, как в ту ночь полные отчаяния слёзы застилали прекрасные глаза его матери. Она держалась за отца, не позволяя ему выйти за дверь, умоляла, что-то неразборчиво шепча, словно стоило ему перешагнуть за порог дома, прежним он уже не вернётся. Но сколько она ни рыдала вслед за ним, он исчез. Дни тянулись неспешно, неделя затягивалась в месяцы, и всем, чем они могли довольствоваться, бывали лишь его непостоянные, всё более редкие звонки, где он говорил только о делах и работе, и безостановочное вещание радио. 27 февраля Дорогой дневник, Дядя хочет забрать меня домой. Когда я спросила куда, он ничего не ответил, только улыбнулся и погладил меня по голове. На следующий день он снова сказал, что обязательно заберёт меня из больницы. В Германии живёт его семья (получается, и моя тоже?) Я была не против. Мне очень хотелось уехать из больницы, так сильно, что я не сомкнула глаз всю ночь, представляя, как выглядит его дом. Зои, та девочка из соседней палаты, рассказала, что у меня есть братья. Интересно, какие они? Высокие, наверное, и сильные. Теплые и мягкие, чтобы обнимать. Добрые, конечно, как сам дядя Джо? Артур устало похихикал. Какие же наивные мечты, какая слепая надежда. Теплые и мягкие? Добрые? Он вспомнил, как они с братом тогда, в детстве, встречали её, новенькую, в чужом для неё доме. Как смотрели на неё настороженно, отстранённо, видя в ней лишь причину их несчастий, живое напоминание о том, что было сломано. О том, что он оставил их ради неё. *** 1 марта 2010 года — Шах и мат! — Спесиво подпёр подбородок руками Даниел. Блики камина, танцующие на стенах, выразили карий оттенок его глаз, сделав их похожими на расплавленную медь. Артур фыркнул в ответ, извлекая последние крохи печенья из потрескавшейся тарелки. Не впервой. Шахматы вообще не для него. Он приспособлен к чему-то более стоящему, к чему-то, что требовало не столько логики, сколько интуиции и силы. Но стоило признать, нравилось ему своей пренебрежительностью распалять брата. Вот и сейчас тот посылал свирепые взгляды, наверняка, контролируя языковую речь, чтобы не сорваться на откровенную брань. Чем только разодорил Артура. Он с умыслом прищурился, скользнул взглядом по спящей девочке. Розовый ночной наряд, жаркие потоки воздуха, рассеянные на диване, обволакивали её хрупкую фигурку. Подложив ладони под щеку, она сопротивлялась сну, её ресницы подрагивали. Промычала, сипло, вздохнув, съежилась, прижимаясь к подогретому краю дивана, словно ища защиты от чего-то невидимого. Даниел не принял во внимание ни её бормотания, ни её позы. Он уже расставлял шахматные фигуры, вновь белые — его любимые. — Кажется… ей нехорошо, — несколько смущенно сказал Артур, привстав с колен, его голос звучал непривычно мягко. — Это уже входит в привычку, — отмахнулся Даниел, даже не взглянув в сторону дивана. В его голосе сквозило раздражение, которое он даже не пытался скрыть. Артур сморщился кислее лимона. — Родители предупредили, чтобы мы за ней следили. В случае приступа без промедления сообщили. Ты забыл? — Боже, — Даниел устало поднял глаза к потолку, словно ища там ответы. Кому в какую сторону ему молиться, чтобы избавиться от этого бремени? — Если ты настолько сильно беспокоишься о сестричке, — буквально выплюнул фразу, каждое слово которой было пропитано ядом, — можешь пойти растормошить её и поинтересоваться лично. Для Артура явно не имело значения, какими способами. Подернул плечами, неуклюже поднялся. Даниель почувствовал разочарование. Он ненавидит это чувство. Сбросил с доски фигуры, рассыпав их по полу с глухим стуком, и поднялся вслед. Артур, обомлевший от такой неожиданной реакции, замешкавшись с недожеванным печеньем во рту, уставился в бледное лицо сестры. Длинные ресницы трепетали, пальцы стискивали края пледа, словно пытаясь удержаться за что-то ускользающее. Некогда румяные щёки теперь были белее мрамора, а губы слегка посинели. В целом состояние было неудовлетворительное, это было видно даже невооруженным глазом. «Что с ней опять не так?» — злостно подумал Даниель, чувствуя, как внутри закипает давняя обида. Вечная жертва, бесконечные поблажки, неограниченное количество терпения, которое приходилось проявлять к новоиспеченному члену семьи. На душе было гадко. Он ненавидит это чувство. Его истощает сам внешний облик этой девчонки, её постоянная слабость, её немощь. Ножка соскользнула с дивана, обнажив миниатюрную стопу, усыпанную крапинками веснушек. Даниел приметил её и содрогнулся. Он ненавидит это чувство. Потянул брата за плечо, пытаясь отвлечь его. — Эй. — Давай, чего ждёшь? Кто секунду назад ныл? О, она умирает, — исказил лицо Даниель, передразнивая брата, в его голосе звучала неприкрытая насмешка. Артур толкнул его в ответ, не сдержавшись. Пошатнувшись, Даниель задел напольную вазу, стоявшую на резном столике. Она мелко задрожала и чуть не упала, но Артур успел схватить её за край и вернуть на место с громким стуком. В комнате повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь учащённым дыханием обоих. Даниель сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки, его глаза горели злобой, но он понимал, что сейчас не время для ссор. Что-то было не так с девочкой, и это чувство нарастало, заглушая их обычные распри. — Не толкай меня больше, — процедил Даниел сквозь зубы, его взгляд не предвещал ничего хорошего. — Никогда. — А то что? — дерзко спросил Артур, не отступая. Не успел Даниел ответить, как раздался гром, раскатистый и угрожающий, заставивший сердце забиться быстрее. Окно ярко вспыхнуло, озарив комнату синеватым светом. — Ты что, грозы испугался? — с усмешкой спросил Артур, поднимая бровь и пытаясь скрыть собственное секундное замешательство. Брат лишь фыркнул в ответ, презрительно скривив губы. — Ты меня начинаешь сильнее злить, Артур. Делай, что должен! — произнес Даниел, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Артур, почувствовав нарастающее напряжение, вздохнул. Ссоры с Даниелом были бесконечны, но сейчас было что-то поважнее. Он повернулся к сестре, наклонился слишком близко, так что его дыхание касалось её лба. — Что ты собираешься делать? — нетерпеливо сложил руки на груди Даниел. — Она не винтажная лампа, пылинки не сдуваются. Буди по-человечески. — Не отвлекай меня! Достал! — огрызнулся Артур. — Может, так… Он легонько потряс девочку за плечо. Девочка что-то промычала, уткнувшись носом в подушку. Повторно мягко подтолкнул. Реакции не последовало. Неуверенно скривив рот, Артур энергичнее встряхнул её, совсем как куклу, отчего её голова забавно болтнулась. — Эй, ты что творишь? — всполошился Даниел, в голосе которого слышалась смесь возмущения и испуга. — Так её точно не разбудишь, только позвоночник вывихнешь! Пришедший в смятение Артур, почесал затылок, осознавая всю нелепость своих действий. — Ты бы ещё ведро ледяной воды на неё вылил, — Даниел стукнул себя по лбу. — Просто тупиковая ситуация! Какого черта они вообще делают? А если она действительно больна? — Раз такой умный, будил бы сам! — разгорячился Артур, скрестив руки на груди. — Зачем её вообще тревожить, идиот, если она спит? — мрачно отметил Даниел. При этом он, вопреки своим словам, сам отличался в действиях: бдительно вглядывался в лицо девочки, пытаясь уловить хоть малейшее изменение. Артур, несмотря на ворчание, подкрался с другой стороны дивана, словно они были командой спецназа, готовящейся к операции. Они синхронно наклонились над ней, их лица были всего в нескольких сантиметрах от её. Переглянувшись, они вдруг наткнулись на сонливый взгляд двух изумрудных глаз. Судорожно вскричав от неожиданности (оба), они отпрянули, зацепившись друг за друга. Даниел потерял равновесие и чуть не рухнул на брата, а Артур, пытаясь его удержать, споткнулся о ножку журнального столика. В комнате воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь учащённым дыханием обоих и тихим шорохом одеяла. Летта, протирая заспанные глаза тыльной стороной ладони, прикладывая руку к рту, сдерживая зевоту, лениво моргнула, словно только что пришла в этот мир. Двойняшки проморгали в ответ, всё ещё находясь в ступоре от внезапного «пробуждения» и собственной неловкости. Смотрели они на сестру туманно, как в первый раз, как на нечто несхожее с ними, на нечто чужеродное и до сих пор непонятное. Она просто смотрела в ответ, невинно, и ждала, не понимая сути происходящего, не осознавая причин молчания и того, почему два ее брата парня выглядят, как будто только что увидели призрака. Летта поправила плед, укрывая плечи, и слегка поёжилась от прохлады. Даниел зацепил зубами слизистую щеки, пытаясь унять нервный тик. Его сводило с ума её молчание — этот немой барьер между ней и окружающей средой. Она в этом преуспевает, что ещё больше нервировало его. — Что дальше? — шепнул Артур, едва слышно, его дыхание опалило ухо Даниела. Даниел дёрнулся, отшатываясь. Зачем же ухо своим дыханием сжигать? Он обернулся к брату, на его лице застыло выражение полной растерянности, граничащей с откровенным замешательством. Весь их план, если его можно было так назвать, рухнул в одночасье. Они были совершенно не готовы к тому, что делать, если девочка действительно проснется. — Bonjour! — выпалил Артур, словно пытаясь разрядить обстановку несуразностью первого пришедшего в голову слова. Даниелю так захотелось дать ему подзатыльник, что зубы свело. — Как спалось? Что снилось? И почему ты вообще здесь уснула, а? Мои печеньки теперь рассыпались по всему дивану! Летта молча смотрела на них, её зелёные, широко распахнутые глаза, казалось, впитывали в себя все звуки и свет, но не отражали ничего. На её бледном лице не дрогнул ни один мускул. — Она что, моргать не умеет? — снова шепнул Артур, склонившись к Даниелу, словно Летта не могла их слышать. Даниел лишь тяжело вздохнул, его терпение таяло, как снег на весеннем солнце. Он уже открыл рот, чтобы что-то язвительно сказать, как вдруг Летта поднялась. Без единого шороха, без лишнего движения, словно невесомая. Она развернулась и, не взглянув на них больше, скользнула с дивана, а затем бесшумно исчезла за стеклянными дверями, ведущими, вероятно, на веранду или в соседний коридор. Вот так мирно, тихо и бесшумно, как призрак. — Эй! — вскрикнул Артур, опомнившись, его голос прозвучал слишком громко в опустевшей комнате. — Ты должна мне новую упаковку печенек! Имбирных! — добавил он, словно это было самым важным в данной ситуации. Даниел перекатывал язык за щекой, насупился. Он ожидал чего угодно: криков, слез, жалоб, — но не такой молчаливой, почти призрачной реакции. Всё было не так, как он привык. Это было… неестественно. Он бросил взгляд на брата, который продолжал смотреть на стеклянные двери с выражением глубокой обиды из-за печенья. На душе у Даниела стало ещё гаже. Он ненавидел это чувство. Абсолютно. *** Виолетта отсчитала до семи, её губы беззвучно шевелились, прежде чем старинная музыкальная шкатулка на её прикроватном столике начала медленно кружиться. Плавная мелодия, сотканная из нежных звуков, наполнила небольшую комнату. Гравировка на полированном дереве, изображающая витиеватые узоры и крошечные звезды, выглядела волшебной, словно сказочный фонарь, пойманный в ловушку света. Медленно кружилась балерина в центре, её крошечная фигурка, замершая в вечном вальсе, будто вдыхала жизнь в пространство. Летта, поддавшись внезапному порыву, тихонько хихикнула. Это был редкий, почти забытый звук. Нахлынуло нечто такое, чем возникло дикое желание поделиться, выплеснуть наружу. Она завертелась на месте, подражая балерине, её розовый ночной наряд легко развевался вокруг тонких ног. Но так же быстро она стыдливо смолкла, резко остановившись, словно за ней кто-то наблюдал. Невинное веселье сменилось привычной настороженностью. За стенкой, той самой, через которую она недавно бесшумно ушла, раздался громкий смех, сопровождаемый оживлённой шумихой и возней. Летта вздрогнула, резко отвлеклась от волшебного зрелища. Её сердце забилось быстрее — что же происходит там, за пределами её уединённого мира, в котором она чувствовала себя в безопасности? Она подошла к стене и прижала ухо, пытаясь уловить слова, но вместо этого услышала лишь радостные возгласы, глухие удары и звуки весёлых шагов, перемежающиеся с едва уловимым ворчанием. С любопытством она вновь взглянула на шкатулку, которая продолжала кружиться, балерина танцевала, словно не замечая происходящего вокруг. Мелодия становилась всё более завораживающей, обволакивающей. И в этот момент Летта поняла: она не может упустить шанс узнать, что скрывается за стенкой, что это за неведомое веселье. Она сделала шаг вперёд, к двери, и в этот момент шкатулка замерла, мелодия оборвалась, словно ожидая её решения, затаив дыхание. Она тоже замерла, её маленькая тень застыла на полу. И вся её внезапно появившаяся решимость ускользнула, как песок сквозь пальцы. Привычка к уединению, к своему безопасному мирку, оказалась сильнее сиюминутного любопытства. Она попыталась снова завести шкатулку, осторожно повернув ключик, в надежде вернуть то волшебное ощущение, что только что её посетило. Но на этот раз мелодия не зазвучала. Вместо этого из открытой шкатулки вырвался легкий, почти неосязаемый свет, который окутал её, словно невидимая вуаль. Летта почувствовала, как её охватывает странное волнение — это было похоже на магию, которая ждала своего часа, на секрет, который она вот-вот раскроет. Собравшись с духом, уже не столько из любопытства, сколько из предчувствия чуда, она снова повернула ключик. На этот раз шкатулка ответила мелодией, которая звучала ещё более волшебно, чем прежде, проникая в самые потаённые уголки души. Цвета вокруг неё начали меняться: стены комнаты стали переливаться яркими оттенками, словно радужная пыль осыпалась с невидимых крыльев, а смех за стенкой стал звучать как будто издалека, заглушенный мягким волшебством. Летта закрыла глаза и позволила музыке унести себя в другой мир. В этом мире она увидела танцующих фей с крыльями из лунного света и искрящихся звезд, которые кружились вокруг неё в бесконечном хороводе, зовя её за собой. Через некоторое время, когда последние ноты мелодии растворились в воздухе, Летта лениво уселась на пол, прислонившись спиной к прохладной стене, и тихо зевнула. Улыбка, лёгкая и невесомая, тронула уголки её губ. В углу мерцала гирлянда из маленьких огоньков, наброшенная на белый резной стеллаж, создавая уютную и тёплую атмосферу. Каждая деталь здесь — от мягкого пледа на диване до стопки книг со сказками — говорила о нежности и заботе, словно сама комната была отражением внутреннего мира её хозяйки, хрупкого, мечтательного и немного отстранённого от суровой реальности. Она снова прикрыла глаза, возвращаясь к своим грёзам, уносяс собой отголоски чуда из шкатулки. Она не заметила, как уснула в той же неловкой позе, под мерный, успокаивающий треск грома. Мягкое одеяло казалось единственным убежищем в мире, где всё остальное было таким чужим и непредсказуемым. Разбудила её ответная тряска, более настойчивая, чем предыдущая. Голос, молящий на повторе её имя, был нетерпелив, но в нём слышались и нотки облегчения. Эта трепетность, непривычная и странная, передалась и ей. Открыв глаза, она увидела лицо мужчины, на котором отразилось долгожданное облегчение. — Напугала же ты меня, violette, — нетерпеливо протёр глаза Джо, его голос звучал немного хрипло. — Я думал, ты совсем не проснёшься. Летта удивилась, что уснула. Она кинула взгляд в сторону окна — за стеклом бушевал набирающий силу дождь, размывая очертания деревьев в саду. — Ты злишься? — её вопрос был продиктован осторожностью. Бегущее выражение лица дяди, сменяющиеся эмоции, ещё больше её удивляло. — Вовсе нет, моя маленькая violette, — он неожиданно сгреб её в тёплую, надёжную охапку. В носу защекотало неуловимым дымом сигар. — Это я закатил шумиху. — Он всё ещё что-то неразборчиво шептал, слова тонули в его груди. Летта, привыкшая к такому, воображала, будто понимает скрытый смысл его слов. Она всегда проявляла удивительную изобретательность в общении с людьми, особенно с братьями, научившись читать между строк их слов и поступков. Её подняли на руки, словно невесомую, и отнесли к кровати. Стоило её внезапно отяжелевшей голове коснуться подушки, как девочка тут же укрылась одеялом по самый подбородок. — Время приёма лекарств, милая, — Джо осторожно дотронулся до её лба, затем провёл пальцем по кончику носа, словно проверяя температуру. Летта от досады сомкнула губы, пряча их под складками одеяла. Джо пустил тихий смешок. Он готов был каждую ночь проводить лекции о необходимости препаратов, но упрямая пациентка всё равно сопротивлялась. Но разве он жаловался? Имеет право? Конечно, нет. Виолетта приоткрыла глаза, выглядывая из-под плотной ткани. Она смотрела на дядю долго, молча, внимательно, пронзительно. Затем, чуть склонив голову набок, на её губах появилась сладкая, едва уловимая улыбка. И она похлопала ресничками, словно маленькая хищница, готовящаяся к нападению. «Всегда срабатывало», — мелькнула мысль. — И не смотри на меня так, — сказал Джо, но в его голосе не было ни капли настоящей строгости. — В третий раз я не поведусь. «Работало», — подтвердила её уверенность. И он не признается, что поддался, ни под каким предлогом. Но внутри у него всё дрогнуло от подобного зрелища. «Ты как две капли воды на неё…» — пронеслось в его голове, заставляя на мгновение забыть обо всём. С тихим стоном Летта снова прикрылась одеялом. Её уже выворачивало от этих горьких пилюль, которые приходилось глотать каждый вечер. — Возможно, в скором времени это будет последний приём, — сказал Джо, его тон был обнадёживающим, но осторожным. Девочка выглянула из-под покрывала, её глаза внимательно изучали лицо дяди. Он понимает. Она помнит. Который раз данное слово не совпадает с действиями. Вновь спряталась, не доверяя услышанному. Джо цокнул языком, пряча руки в карманы домашних клетчатых штанов. Он подумал, не слишком ли жарко ей там, под одеялом. Но это даже ему на руку. Возникнет тоска, обострится желание тепла — сама выберется наружу, пока не прочь так замереть. Ступни под тканью ворочались, девочка искала удобную позу. Улыбка сама по себе исказилась, превратившись в подобие гримасы. Он любит её, привязался за этот месяц. Нет, любил он её, разумеется, с самого начала. Всё-таки единственная племянница, часть семьи Лемар, наследница. Но сегодня, именно в эту минуту, ценит её необычайно. Он присел на край кровати, сцепив руки. Галдёж за стенкой потихоньку утихал. Это хорошо. С ними он лично разберётся. Не забыл. Из-под одеяла она осторожно вытянула ладошку, её маленькие пальчики неуверенно двигались по прохладной простыне, словно исследуя новый, неведомый мир. Джо, сидевший на краю кровати, ухватил её крошечные пальчики и нежно сжал их в своих сильных, но ласковых руках. Она улыбнулась, и в её глазах, казалось, заиграли крошечные искорки радости, отражая тусклый свет ночника. Джо почувствовал, как тепло её маленькой ладошки, пульсируя, наполняло его сердце, разливаясь приятным умиротворением. Атмосферные условия в комнате были почти те же, что и всегда — тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом дождя. Она снова засыпала. Он охранял её покой, и это было для него важнее всего, даже если это было продиктовано не столько заботой, сколько банальным страхом потерять её. Её пальчики нежно, почти невесомо, скользнули по линии его челюсти, затем коснулись ресниц, бровей, колючей щетины. Она старалась дышать так тихо, чтобы не потревожить его, а он, в свою очередь, лишь мелькал улыбкой, не желая спугнуть её нежность. Это стало привычным ритуалом. Почти каждую ночь, если ей не спалось или её беспокоили кошмары, она прибегала к нему в кабинет. Заполняла весь диван, и он, поначалу поддавшийся панике, когда она вдруг не являлась, теперь с тревогой ждал её появления. — Ты как, папа? — тихо спросила она, её голос был нежным и немного хриплым ото сна. — Только не улыбаешься, — она надавила пальчиком на уголок его губ, пытаясь вытянуть улыбку. — Будем спать? — спросил он, наклонившись ближе, его взгляд был полон нежности. — Нет, — тихо ответила девочка, её глаза смотрели куда-то поверх его головы, в темноту комнаты. — Я хочу смотреть на звёзды через окно. Они такие красивые… Джо посмотрел на потолок, словно там, за штукатуркой, могли быть настоящие звёзды. Он вспомнил, как они с братом, ещё совсем мальчишками, мечтали о том, чтобы однажды полететь к ним на космическом корабле, исследовать бескрайние просторы Вселенной. — А ты знаешь, что звёзды — это свет далёких солнц? — сказал он, стараясь сделать свой голос как можно более загадочным, погружая её в мир фантазий. Девочка приподняла голову и с искренним любопытством посмотрела на него, её глаза расширились. — Правда? А мы сможем до них добраться? — Конечно! — ответил Джо с широкой, искренней улыбкой. — Если мы соберём все наши мечты и сделаем из них самую настоящую ракету. Она радостно засмеялась, её смех был похож на звон колокольчиков, и снова потянулась к нему, обнимая его за шею. В этот момент, в тишине ночи, в окружении звёздных грёз, они были по-настоящему близки.