Глава 3

Дневник Виолетт Лемар Пару дней назад на оконный отлив села птичка. Такая маленькая, с перышками цвета мокрого асфальта и крошечными лапками. Я наблюдала очень тихо, очень незаметно — боялась спугнуть. Но не успела толком её рассмотреть, как она вспорхнула и быстро улетела, словно её кто-то позвал. А сразу после снова пошел этот нудный, моросящий дождь. Я сидела на подоконнике, обхватив колени, и гадала, успела ли эта крошка вернуться домой, найти свое гнездо, или так и осталась одна под дождем. Стало немного грустно. Тогда я решила, что должна быть готова, если она вернется. Начала готовиться к нашей встрече. Насобирала всяких «птичьих лакомств» — крошки черствого хлеба, немного ягод, даже кусочки яблока. Разложила их на отливе, надеясь, что она их заметит. Я постоянно караулила, выглядывала, стоило только услышать шорох за окном… Но, как оказалось, не настолько хорошо. Артур, мой вечно голодный братец, выкрал почти все кусочки фруктов! Он, наверное, подумал, что это я ему угощение приготовила. Эх, наивный. Или просто очень хитрый. Вчера вечером он пришел в мою комнату, как обычно, без стука, и сказал что-то очень странным, почти театральным языком: — Я хочу взять реванш! Только ты и я, один на один, без посторонних глаз! — Он так хитро прищурился, будто задумал что-то грандиозное. Я ответила «хорошо», потому что очень, просто невероятно сильно хотела спать. А он только сделал какой-то таинственный жест рукой, будто что-то «засекает» или «следит за мной», и ушел, оставив меня в полном недоумении. Теперь мне остаётся только ждать… и гадать, за что же он собрался брать этот «реванш». И что вообще значит «один на один»? За эти яблоки, что ли? Он и так их съел… *** Виолетта целую вечность пыталась просунуть нитку в игольное ушко, но раз за разом мазала. Нервно вздыхая, она повторяла попытку, но проклятая нитка распушалась на конце и ускользала, будто игла была не инструментом для шитья, а коварной черной дырой, искривляющей пространство. «Да что с тобой не так?!» — свирепо думала она. Тетя Ализе всегда делала это с раздражающей легкостью, приговаривая, что секрет в «гармонии и внутреннем штиле». Внутренний штиль Летты сейчас больше напоминал девятибалльный шторм, а терпение кончалось быстрее, чем запасы печенья в буфете при набеге Артура. В глазах начало неприятно пощипывать — её всегда расстраивали такие мелочи, заставляя чувствовать себя неуклюжей и никчемной. Бросив это безнадежное дело, она решила сменить гнев на милость к самой себе. Девочка обвела взглядом комнату. На полу, в живописном беспорядке, достойном творческого урагана, валялись наброски, кисти и тюбики. Ее пальцы были испачканы в ярких пятнах — краска въелась намертво, но Летту это только радовало. Каждый мазок на коже казался трофеем из очередного приключения в мире фантазии, маленькой броней от реального мира. Она растянулась на полу, по-кошачьи разминая затекшую шею. Взгляд привычно уткнулся в потолок. Обычный молочный потолок, если не считать маленького рыжеватого пятнышка в углу, которое Летта давно окрестила «дикобразом-космонавтом». Сколько часов было проведено в изучении траектории его полета! Глядя на дикобраза, она погрузилась в те самые «потолочные размышления», когда мысли текут медленно, как мед. Вдохновение, дремавшее под слоем раздражения, лениво потянулось и выставило иголку-злодейку вон из головы. Вернувшись к реальности, Летта снова взяла иглу. Теперь она действовала хладнокровно. Вдох, выдох, один глаз прищурен, как у снайпера на позиции… И — о чудо! — нитка проскользнула в ушко так гладко, словно сама этого хотела. — Ха! Шах и мат, железка! — прошептала она, чувствуя, как внутри разливается хрупкое тепло маленькой победы. Ей так нужно было это чувство — что она хоть с чем-то может справиться сама. В этот момент за дверью послышались шаги. Летта тут же приняла подобающий сидячий вид, стараясь не выдать своего триумфа над неодушевленным предметом. Она уже пару минут слышала сдавленное хихиканье и чьи-то возмущенные вздохи. Дверь не просто открылась — она распахнулась с таким драматическим скрипом, будто за ней скрывалась тайна мироздания. На пороге возник Артур. Вид у него был такой, словно он только что сошел с подмостков провинциального театра: грудь колесом, подбородок задран, взгляд устремлен в бесконечность. Правда, реальность немного портила образ. Артур явно пытался совместить «элегантное извинение» с «небрежным шиком». На нем были классические кантри-брюки (слегка помятые, будто он в них спал) и белоснежная футболка, усеянная такими дырами, что было непонятно — то ли это последний писк моды, то ли он по дороге сражался с тем самым дикобразом-космонавтом. Он ослепительно улыбнулся своей «фирменной» улыбкой, от которой, по его мнению, люстры должны были падать к его ногам. Летта лишь вытаращила глаза, чувствуя, как её уверенность снова начинает таять под напором этого шумного великолепия. Артур прошествовал в центр комнаты, едва не наступив на эскиз с волшебным лесом, откашлялся и принял позу римского оратора. — Э-э-эм… Дорогая кузина! — провозгласил он, делая широкий жест рукой, едва не сбив вазу. — Мы тут, значит, прибыли… Виолетта! — он добавил весомости, кашлянув в кулак. — Блез — мой папа, а в твоем понятии, дядя Джо… в общем, высшее руководство постановило… Летта нахмурилась, пытаясь продраться сквозь эти генеалогические дебри. Ей вдруг стало неуютно под его напористым взглядом, захотелось спрятать испачканные краской руки за спину. — Мы хотели бы принести свои искренние извинения, которые Даниель так и не принес, — Артур бросил короткий взгляд за дверь, где явно кто-то стоял. — И вручить тебе этот скромный, но невероятноценный дар! С этими словами он начал громко аплодировать самому себе, надеясь, что Летта подхватит. Летта молчала, зажав иголку в руке как кинжал. — Хватит паясничать, Артур. Ты выглядишь как идиот, — раздался холодный, резкий голос из коридора. В комнату вошел Даниель. Он выглядел подчеркнуто равнодушным: руки в карманах, плечи напряжены, взгляд прикован к какой-то невидимой точке на стене над головой Виолетты. Он даже не посмотрел на неё, словно её присутствие было досадной формальностью. — На, держи, — буркнул он, не глядя протягивая ей небольшую коробочку, перевязанную кривоватым бантом. — Завалялось в столе. Всё равно место занимает. Виолетта робко протянула руку, её пальцы слегка дрожали. — Что это? — тихо спросила она, задетая его холодным тоном. Ей на мгновение показалось, что он злится на неё. — Мусор какой-то, — отрезал Даниель, хотя Артур тут же зашипел на него: «Это же профессиональный набор пастели, мы его полдня выбирали!». Даниель резко развернулся к брату, его уши заметно покраснели. — Я сказал — завалялось! — прикрикнул он, а затем снова повернулся к Летте, прищурившись. — И не вздумай реветь, если цвета не понравятся. У тебя и так вечно глаза на мокром месте. Виолетта прикусила губу. Блез говорил, что Даниель специально прикидывается колючим, чтобы никто не заметил его беспокойства из-за их вчерашней ссоры. Но его слова всё равно кольнули её. Она осторожно приняла подарок, чувствуя себя так, словно держит в руках спящего ежа: и мило, и больно одновременно. — Спасибо… — едва слышно прошептала она, приоткрыв крышку. Внутри ровными рядами лежали мелки — яркие, насыщенные, пахнущие мелом и чем-то неуловимо дорогим. — Ладно, аудиенция окончена! — Артур снова хлопнул в ладоши, пытаясь разрядить обстановку. — Даниелю пора идти тренировать свою «приветливость», пока он окончательно не превратился в камень. — Что ты сказал?! — Даниель угрожающе шагнул к брату. Эти двое снова начали переругиваться, привычно цепляя друг друга за плечи. Виолетта только покачала головой, глядя то на иголку с ниткой, то на коробку с пастелью. Она прижала коробку к груди и шмыгнула носом, на этот раз — улыбаясь. — Подарок… он чудесный, — сказала она громче, перекрывая их спор. Артур просиял и, извернувшись, победно кивнул, одновременно пытаясь отпихнуть от себя ворчащего брата. — Конечно чудесный! — воскликнул он. — Я же говорил, что мы найдем именно то, что тебе нужно. Наслаждайся, маленькая художница! И постарайся не изрисовать стены… хотя, если это будет шедевр, папа простит! Если бы Даниель мог, он бы уже давно покатывался со смеху, а потом хорошенько отлупил бы брата за всю ту ересь, что он нес. Но он не мог. Только не сейчас, когда Летта стояла так близко, и в его груди ворочалось что-то неожиданное — колючая смесь неловкости и… страха? Да нет, не может быть, чтобы он, Даниель, чего-то боялся. Это было бы абсурдом. Но он видел на её бледном лице каждую веснушку, как веерообразные ресницы касались румяной щеки, стоило ей опустить взгляд. И запах… от неё пахло чем-то тонким, робким — смесью дождя, старой бумаги и чистоты. Гулко сглотнув, он задержал дыхание, чувствуя, как мир сужается до размеров этой комнаты. И почему он так удивлен? Подумать об этом у него просто не было времени. Да и мозги, казалось, окончательно превратились в кашу, отказываясь служить хозяину. Едва Виолетта сделала шаг вперед и мимолетно коснулась губами его загорелой щеки, Даниель окончательно сломался. Она отступила очень медленно, почти осторожно. Если бы за «самое удивленное выражение лица» давали медали, Артур бы в этот миг занял весь пьедестал почета. Его челюсть едва не встретилась с полом. Опять? Почему Даниель, а не он?! Он же так старался, он же был главным героем этого представления! Что же до двойняшки, то его буквально парализовало. Он перепугался до потери дара речи, ощущая, как место поцелуя начинает гореть, будто от клейма. Нестерпимо захотелось провести рукой по щеке, чтобы проверить, не пригрезилось ли, но пальцы не слушались. Это был немыслимый, шаткий шаг в неизвестность. Даниель, который всегда знал, что сказать и как съязвить, сейчас мечтал только об одном — провалиться сквозь землю или уйти в тень, чтобы в одиночестве осознать случившееся. — Кхм! — Артур недвусмысленно откашлялся, пытаясь привлечь внимание. Ему льстило довольное выражение лица сестры, и он уже чувствовал себя героем дня. — Как бы… не стоит благодарностей, — склонил он голову набок, прикидываясь скромником, и изобразил задумчивый взгляд, устремленный в ковёр. Даниель наконец вышел из ступора. Горело до сих пор, тлело место, где недавно касались теплые губы. Губы. Блин. Теплые. Летта, всё ещё не выпуская коробку с пастелью из рук, направилась к Артуру. Он стоял, расположив руки за спиной, выпрямившись в струнку, но голову чуток склонил, словно ожидая оваций или, на худой конец, рукопожатия. Осторожно, словно боясь, что её поступок могут неправильно истолковать, она погладила брата по голове. Реакции, помимо абсолютного шока, не последовало. Осмелев, Летта погрузила пальцы в его вьющиеся светлые волосы, легко поглаживая макушку. Артур был на полголовы ниже её. Хотя эта разница обычно не бросалась в глаза, сейчас, когда они оказались на одной линии взгляда, это стало очевидно. Это придало Летте неожиданной уверенности. Артур лишь медленно моргнул. Его рот приоткрылся, но ни звука не последовало. Даниель, наблюдавший за этой сценой, взорвался коротким, нервным смехом, больше похожим на кряканье. — Прекрати сейчас же! — прошипел он, отскакивая назад, когда Летта, совершенно не смутившись, уже стояла напротив него. Она подняла руку, направляя её к его голове. Брови Даниеля подползли вверх, насколько это вообще было возможно. Куда им ещё выше? Он отшатнулся еще на шаг, словно она пыталась не погладить его, а вырвать клок волос. — Да что с тобой не так?! — выпалил он, скрестив руки на груди и вставая в оборонительную позу. Еще одно касание — и он не выдержит, это точно. Летта виновато опустила руку. — …Мне просто хотелось вас отблагодарить, — тихо произнесла она, глядя ему в глаза. — Спасибо большое, уже отблагодарила! — Даниель демонстративно потер щеку, на которой по-прежнему чувствовался фантомный жар. — На всю жизнь травму нанесла! Запомню, так сказать, до седин, чтоб знала. С пунцовым лицом он резко развернулся и покинул комнату, почти бегом, игнорируя вопль брата: — Не бросай меня! Дани! Куда?! Летта услышала, как за дверью Артур что-то возмущенно втолковывает брату, а Даниель отвечает ему отрывистыми, раздраженными фразами. Виолетта осталась одна, но это одиночество было не таким, как раньше. Оно было наполнено новыми красками, пусть и подаренными с такой неловкой грубостью, и теплом неожиданных, совершенно нелепых прикосновений. Она прижала коробку с пастелью к груди, и улыбка снова коснулась её губ. *** Франция. Лион 2 января Лион кутался в колючий январский туман, но внутри госпиталя воздух был застывшим, перенасыщенным озоном и предсмертной тоской. Джо мчался по коридору. Белые стены мелькали перед глазами, сливаясь в бесконечную стерильную полосу. Его сердце билось с таким неистовым надрывом, будто пыталось пробить грудную клетку и сбежать из этого здания раньше своего хозяина. Каждый шаг по ледяному линолеуму отдавался в ушах пушечным выстрелом. В конце этого лабиринта, за тяжелой дверью, скрывалось то единственное, ради чего он еще заставлял свои легкие втягивать этот пропитанный хлоркой воздух. Она пришла в себя. Он замер перед дверью. Цифра «24» на пластиковой табличке казалась выжженным клеймом. Двадцать четыре часа. Сутки, превратившиеся в персональный ад. Время здесь не шло — оно разлагалось, вытягивая из него жилы, заставляя задыхаться от каждого собственного вдоха. Джо чувствовал, как под кожей пульсирует напряжение, готовое в любой момент обернуться криком. — Мистер Лемар! — окликнул его врач, но Джо даже не повел плечом. Слова долетали до него словно через слой ваты. — Постойте, она еще слаба… Но мисс Зои вас ждет. И девочка… она тоже ждет. Это упоминание полоснуло по нервам, как ржавое лезвие. В груди возникли спазмы, такие острые, что Джо на мгновение согнулся, хватая ртом холодный воздух. Он посмотрел на белый халат врача — этот цвет теперь ассоциировался у него не со спасением, а с саваном. Призрак прошлого, который он так отчаянно пытался похоронить, восстал из руин этого дня. Джо сделал шаг назад. Воспоминания о той автокатастрофе — скрежет металла, запах бензина и тишина, которая была страшнее любого крика — ударили с удвоенной силой. Руки задрожали так сильно, что он сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. Стены коридора начали медленно сжиматься, превращая пространство в тесную бетонную коробку. «Не смей ломаться. Не здесь», — приказал он себе, хотя внутри всё уже было выжжено дотла. Врач, понимая, что мужчина на грани, мягко, но настойчиво открыл дверь первым. В палате его встретил механический хор: ритмичный писк мониторов и натужное шипение аппарата ИВЛ. Запах лекарств здесь был таким густым, что казался осязаемым. Медсестры суетились у кровати, их белые спины закрывали обзор, создавая мучительную завесу. Наконец, они расступились. Джо сделал шаг, и его пальцев коснулась ледяная прохлада. Он вздрогнул, когда Зои слабо сжала его руку. Это не было рукопожатием живого человека — скорее, утопающий цеплялся за последнюю щепку в океане. Он посмотрел в её глаза. Янтарные, когда-то искрящиеся жизнью, теперь они напоминали застывшую смолу, в которой навеки застряла боль. В них не было надежды. Только бесконечная, черная усталость, которую не излечить сном. Её лицо, осунувшееся и бледное, казалось маской из хрупкого фарфора. Обкусанные в кровь губы дрогнули, но она не произнесла ни звука. *** — Врачи говорят, худшее уже позади, — Зои не смотрела на него. Она изучала свои руки. Дорогой педикюр, за который она отдала целое состояние перед тем адом, превратился в жалкое зрелище: темный лак облупился, напоминая засохшую кровь под ногтями. Джо молчал. Он стоял у края кровати, высокий, изломанный, с тёмными кругами под глазами, которые делали его похожим на мертвеца. Его пальто, промокшее от тумана, всё еще пахло холодной улицей и дешевым табаком. — Это они тебе сказали? Или ты сама тренируешь навыки самовнушения перед зеркалом, которого здесь, к счастью, нет? — его голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Она медленно повернула голову к нему. Их разделял стеклянный столик, заваленный нетронутыми фруктами в глянцевой упаковке и свежими газетами, заголовки которых кричали о «трагедии на шоссе А6». Его слова прозвучали не просто вопросом, а вызовом — горькой попыткой пробиться сквозь её кокон апатии, заставить её взглянуть в бездну, в которой они оба барахтались. Но Зои была слишком измотана, чтобы принимать вызов. Она просто закрыла глаза, позволяя тяжести момента раздавить остатки сил. Неуверенность поглощала её, как болото. — О, доктор — душка. Он так мило врет, что я почти купилась, — она наконец снова подняла на него тяжелый взгляд. — А ты, я гляжу, прямо из спа-салона? Выглядишь подозрительно свежим. Семейное положение стало слишком бурным, Джо? Или это совесть так хорошо разглаживает морщины? Джо окинул её оценивающим, почти жестоким взглядом. Это была их игра. Их способ не сдохнуть от жалости друг к другу. — А ты выглядишь… как бы это помягче… убого, Зои. Резкое старение? Или это новый тренд косплей на восставшего из зада? Тебе не идет этот бледный оттенок, он сливается с простынями. Тебя так могут случайно вынести в прачечную. Зои слабо дернула углом рта. Это была победа — маленькая, ничтожная, но победа над тишиной. — Он сказал, что она сильная. Что у неё есть все шансы. Что мозг не задет, и это главное, — голос Зои стал тише, почти шепотом. — Только вот… он говорил это так, будто сам в это не верит. Или верит, но с такой жалостью, что мне хочется его ударить. Джо подошел ближе, его тень накрыла её. — А ты? Ты веришь? — его вопрос повис в воздухе, тяжелый, как предчувствие. Зои открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде не было ни слез, ни отчаяния, только изможденная решимость. — Я верю, что она будет бороться. И мы будем бороться за неё, — она подняла руку, показывая облупившийся лак. — Это не просто грязь, Джо. Это напоминание. Напоминание о том, что есть ради чего жить. И ради кого. Мужчина окинул её взглядом, в котором сквозила усталость, смешанная с раздражением. — Твой неудачный маникюрный опыт ничего не доказывает, — бросил он, словно отмахиваясь от назойливой мухи. В его голосе не было ни капли сочувствия, лишь сухой, отстраненный тон. — Твои слова… я… всё не могу тебя понять, — сказала Зои, она прошлась языком по сухим губам, чувствуя, как во рту собирается горькое ощущение. Её голос дрожал, выдавая внутреннюю борьбу. — Почему все вокруг будто превращаются в других людей? Почему даже те, кто был рядом, теперь чужие? Ты понимаешь, что до тошноты въедливый? — Когда все закончится и когда малышке наконец станет лучше, мы уедем. — В её словах звучала не просьба, а ультиматум, отчаянная попытка найти выход, убежать от всего, что их окружало. — Этого не будет, — отрезал Джо, его тон был холоден и непреклонен. В его словах чувствовалась стальная воля, не терпящая возражений. — Что ты сказал? — едва не прошипела она от накатывающей злости, сжимая кулаки так сильно, что ногти врезались в кожу. Её глаза вспыхнули, в них читалось одновременно и гнев, и боль от его отказа. — Ты просто боишься признаться, что тебе не хватило времени. Джо отвернулся, сжав губы. Его плечи напряглись, выдавая внутреннее смятение. — Может быть, — пробормотал он сквозь зубы, — или, может, я просто не хочу признавать поражение. — Он глубоко вздохнул и, наконец, повернулся обратно, глядя прямо в её глаза. В его взгляде появилась какая-то новая, непривычная решимость. — Но я сейчас… не хочу больше прятаться за словами. Хочу бороться, пусть и с риском ошибиться. В комнате повисла тяжелая тишина, словно каждый из них удерживал дыхание. Её глаза блестели от неожиданно вспыхнувших чувств — удивления, надежды, возможно, даже зарождающегося понимания. — Может быть, я и боюсь, — сказал Джо тихо, его голос стал мягче, почти исповедальным, — но боюсь не времени. Боюсь того, что будет, если дать себе шанс. — Она моя, — сказала Зои, её голос прозвучал как вызов, как утверждение своего права, своей связи с девочкой. В её словах чувствовалась собственническая нежность, граничащая с отчаянием. — Она наша. Она носит фамилию Лемар, не забывай об этом, — ответил Джо, его тон был спокойным, но твердым. В его словах не было агрессии, лишь констатация факта, напоминание о том, что их связывает нечто большее, чем просто случайность. Он смотрел на неё, ожидая, что она поймет. — Врачи говорят, что её состояние стабилизировалось, но впереди долгий путь. И если мы не сможем найти общий язык, как мы сможем быть опорой для неё? Зои опустила взгляд, её плечи чуть поникли. Слова Джо, казалось, пробили её броню, но не сломили до конца. — Трудно признать, что ты бываешь прав… отчасти, — пробормотала она, поднимая на него глаза. В её взгляде уже не было прежней колкости, лишь усталость и какая-то хрупкая надежда. Она сделала шаг к столику, взяла одно из яблок в глянцевой упаковке и начала нервно тереть его большим пальцем. — Хотя, признаться, это звучит так же нелепо, как твои попытки изображать заботу. Неужели ты разучился быть просто… Джо? Джо слегка улыбнулся, и эта улыбка, впервые за долгое время, не была горькой или саркастичной, но все же с легкой примесью привычной ехидства. — Приятно, когда ты порой включаешь и свою хорошую сторону, — ответил он, его голос стал чуть мягче, но с той же легкостью, с какой он поддразнивал её. — А ты, Зои, когда в последний раз видела свою? Или она затерялась где-то между твоим дорогим педикюром и этим очаровательным выражением лица, которое обычно резервируешь для налоговой? Зои фыркнула, но в этом фырканье уже не было прежней ярости. — Очень смешно, Лемар. Полагаю, ты считаешь себя образцом такта и сострадания? Или это новый способ отвлечься от того факта, что мы оба здесь, а там… — она кивнула в сторону двери, за которой была реанимация, — там кто-то, кому мы оба нужны. И не в качестве цирковых артистов. — О, я бы с удовольствием посмотрел на тебя в цирке, — парировал Джо, делая вид, что задумчиво потирает подбородок. — Особенно, если бы ты жонглировала этими яблоками. Но ты права. Сейчас не время для представлений. Хотя, должен признать, твоя способность выводить меня из себя достойна аплодисментов. — И твоя способность раздражать меня до зубовного скрежета тоже, — ответила Зои, наконец откусывая от яблока. — Так что, видимо, мы квиты. И, к сожалению, обречены на временное перемирие. Ради неё. Они обменялись долгими взглядами. В них читалось не только усталость и боль, но и нечто иное — тонкая нить понимания, проложенная сквозь годы взаимных уколов и обид. Возможно, именно сейчас, когда все рухнуло, они, наконец, могли увидеть друг в друге нечто большее, чем просто противников.