Глава 26

Тонни видела себя со стороны. Тощая, бледная, с застывшим ужасом на лице. Вся угловатая, острая, пёстрая, как попугай, в мешковатой одежде, которая ей совершенно не подходила. Казалось, будто девушка на кровати мирно спала, а рядом с ней по комнате из угла в угол шагал парень. Не мёртвый, не живой. Противоестественный, и оттого притягательный. Он прошёл сквозь Тонни — к её телу, лежащему на кровати. — Зачастила ты к нам, милая. Тонни вздрогнула и обернулась. В кресле этой убогой комнаты мотеля сидела её с Донной бабушка. Полноватая, невысокая, с глубокими морщинами на лице и светлыми голубыми глазами. Она умерла совсем недавно — когда Тонни ещё жила с родителями и ходила в школу, когда Донна уехала, когда в их жизнях не было бесконечного кошмара. И от этой смерти крутая и независимая Тонни так и не смогла оправиться. Она всхлипнула, коснулась лица, утёрла кулаками слёзы. — Ба... — Ну что ты, милая? Не надо плакать. — Ба-а-а-а! Тонни зарыдала в голос, бросившись в объятия бабушки. Одна встреча, одно слово, произнесённое родным, знакомым с детства голосом, и её сердце разорвалось на части. Она рыдала до того отчаянно, что её сердце — едва бьющееся — стиснуло от невыносимой боли. — Тише, тише, родная, — произнесла бабушка, ласково коснувшись её макушки, крепко прижав к себе. — Моё время пришло. Не вини себя. Не вини никого. — Ба. Прости. Я... я так редко приезжала... Слова вырывались из неё с мясом — до того больно ей давалось признание собственной вины. — Милая... — Я скуча-а-а-аю! Я так скучаю по тебе! По всем. По деду, по дяде Эрни, по Лили. Я... я... — Тише, принцесса, тише, — бабушка тяжело вздохнула, гладя внучку по волосам. — Мы тоже скучаем, но... рано тебе сюда. — Сюда... это... это куда? Бабушка осторожно разжала объятия, посмотрела на застывшее тело Тонни, и её лицо подёрнулось мукой. Только сейчас девушка сообразила, что с ней произошло, и от ужаса она подскочила. Её пугал не вид собственного тела, не потусторонний мир и не беспомощность. Она сейчас в царстве Смерти. И одна мысль о встрече с ним, с мрачным господином этих земель вызывала те же чувства, что испытывает тонущий человек, глядя на меркнущий солнечный свет под толщей воды. Это конец? Вряд ли. Эстебан Вольтури вернёт её к жизни, возродит. И тонуть, захлёбываться в этом ужасе, умирать она будет снова. И снова. И снова. — Милая... наш владыка ждёт, когда ты ему споёшь. — Вла... Смерть. Она знала, кому должна спеть. Знала всей своей сутью. К этому Тонни неосознанно шла всю свою недолгую жизнь. — Я всегда говорила, что ты очень талантлива, — улыбнулась бабушка. — Видишь? Тебя, оказывается, сама Музыка избрала. Тонни не знала, что ответить. Никакой "избранности" она в себе никогда не чувствовала. Просто чуть лучше слышала музыку и чуть меньше была травмирована музыкальной школой. — Я не готова, — покачала головой Тонни. — Ба, мне нужно к Донне. Она без меня совсем пропадёт. — Тебя не отпустят просто так, — она покачала седой головой. — Никого не отпускают. Родная, каждый из нас хотел бы вернуться. Тонни смотрела на своё тело округлившимися глазами. — Но... меня же вернут. Меня уже возвращали. — Милая... смотреть на то как ты... из раз в раз... Бабушка покачала головой, сжимая кулаки, собираясь с силами. Тонни смотрела на неё и поражалась тому, как же она похожа на Донну. Такая же ранимая, такая же нежная. И при этом сильнее и добрее человека Тонни никогда не встречала. Видимо, характером Тонни пошла в деда. В одного из них. Вероятно, в того, который вернулся из Въетнама, по пьяни пел под гитару непристойные песни и смешно матерился. Тонни тяжело вздохнула, глотая слёзы. Она прежде и не думала, как сильно любила свою семью. — Нам больно, родная. Нам так страшно за вас обеих. Тонни повесила голову. Она ни за что бы не отправилась к Смерти, если бы её об этом попросили мать, отец, Донна, этот придурок Эдвард. Да даже если бы Карлайл пригрозил бы подвесить её на крюк и медленно сливать кровь, она бы показала ему средний палец. Настолько встреча со Смертью её страшила. Но бабуля... Если бы Тонни расстроила её сейчас, она бы этого не простила себе до скончания века. И если бабушку что-то огорчает, Тонни обязана решить проблему. Она никогда не делала этого при жизни бабушки. И оправданий для мерзотного поведения у неё не было. А потому надо быть смелой. Как бы ни было страшно, что бы ни ждало впереди. И насколько бы ни была ужасна новая встреча со Смертью. Тонни вскинула голову и прислушалась. Этот мир — где бы она ни находилась — был полон звуков. Вой призраков, биение сердец, предсмертные хрипы и последние слова умирающих. Плотная, беспросветная какофония звуков миллиардов людей. И всё же, у этого мира был ритм. Переменный, непостоянный, но осязаемый и уловимый. А где есть ритм, там есть и музыка. Тонни бросила взгляд на своё тело и приняла решение. — Ты будешь со мной на выступлении, ба? Бабушка просияла. — Я всегда была на них, родная. И до ухода, и после. Тонни зажмурилась, чувствуя, что снова заплачет. — Тогда пошли, — едва не прорычала она. — Ни к чему Смерти ждать. Она сделала шаг вперёд, схватилась за ручку двери и открыла комнату. Вместо зимнего, крохотного городка перед девушкой распростёрлись необъятные просторы вселенной. Звёзды, галактики, планеты, пребывающие в бесконечном цикле рождения и гибели. От такого зрелища Тонни забыла как дышать. Бабушка сжала её руку. — Не бойся, милая. — Я не боюсь. Когда ты рядом, ба, я ничего не боюсь. Они шагнули в ничто, и бездна космоса под их ногами исказилась, преобразилась, треснула. В безмятежность и покой вторглась реальность, суета и давние воспоминания. Серый день, серая трава под ногами, серый лес и серое озеро. Она узнала это место. Тонни тогда была слишком маленькой, чтобы хоть что-то осознавать, но Донна как-то раз обмолвилась о том дне. Дне, когда Тонни едва не утонула. Она не помнила этого. Но подсознание запечатлело всё в мельчайших деталях. Тонни шла за музыкой. Она научилась слышать её куда раньше, чем ходить или говорить. Но, что удивительнее всего, маленькая Тонни улавливала песни призраков. За ними она и шла. К озеру. Тонни со стороны смотрела на себя маленькую, застыв. Она шла, часто перебирая крохотными ножками, и напевала, вторя песни призраков. Эту же мелодию Тонни неосознанно мурлыкала каждый раз, когда оставалась одна, когда ей было плохо и одиноко. Родители не углядели за ней всего на минуту. Этого времени было достаточно, чтобы Алиса отправилась в Страну Чудес. У Тонни сжалось сердце, когда маленькая Тонни бодро зашлёпала босиком по воде. Она вздрогнула, ощутив, что у неё намокли ботинки. — Мы так перепугались за тебя, — произнесла бабушка. — Я с работы сорвалась, летела к вам. Ох, и досталось же твоему отцу. Тонни смотрела, как под воду ушли маленькие ноги, пухлое тельце, как волной накрыло голову. Она вскрикнула и бросилась к младенцу, попыталась подхватить себя под руки. Но ничего не вышло. Тонни прошла сквозь девочку. Она попыталась вдохнуть — и глотнула холодной, грязной воды. В панике Тонни озиралась по сторонам. Вдали — где-то так далеко, что казалось миражом, она видела Донну на велосипеде, видела отца и мать, бегущих за ней. И видела Лили на поводке. Так это Лили её нашла? Сердце Тонни едва не разорвалось от прилива нежности и любви. Она кашляла, но вдохнуть не могла. Маленькая Тонни задыхалась, тонула и тянула за собой взрослую версию. Здесь было неглубоко, вода едва доставала до колен, и всё же для крохи даже такого было достаточно. Тонни рухнула в воду, попыталась выбраться и не смогла пошевелиться. От холода свело мышцы, она рухнула в серую водную муть. И когда перед глазами всё стало серебриться, когда она уже ничего не видела, раздался собачий лай, крик сестры, шлёпанья по воде. Донна вытащила её. Она рыдала, она ругалась, она тряслась от ужаса. Папа выхватил дочь из её рук и вдохнул в неё жизнь с такой силой, что Тонни — и маленькую, и взрослую — вывернуло ледяной водой. Взрослая Тонни поднялась на ноги. Она кашляла, материлась, дрожала всем телом. Но её спасли. Обхватив себя за плечи, она смотрела молодых отца и мать, на ещё маленькую Донну. Сколько любви и облегчения было в их лицах. Они устали, были сердиты, перепуганы до изнеможения. И всё же, они были счастливы. Избежали беды, спасли, успели. Больше они подобного не допустят. Тонни вернулась к ждущей в стороне бабушке. — Прости, — она вздохнула. — Я думала, твой путь к владыке будет состоять из счастливых воспоминаний. — Ба... я разве в жизни была счастлива? — А разве нет? Я запомнила тебя очаровательной, скромной и пухлощёкой девочкой, которая и думать боялась о зелёных волосах. Тонни смутилась и обернулась. Сцена застыла, будто заевший кадр плёнки. — Почему я вижу это? — Это мытарства. Прежде чем окончательно... уйти, мы заново переживаем все самые яркие моменты жизни. И это тянется так медленно, словно мы заново проживаем целую жизнь. — Снова целую жизнь. Я не хочу опять видеть своих одноклассников. Бабушка заулыбалась. — Знаешь... я всё учила тебя женственности, нежности. Но как же я соскучилась по твоему вечному ворчанию. Тонни не знала, что на это ответить. — Не меняйся, милая. Никогда не меняйся, — и, чуть помедлив, она добавила. — А зелёный тебе очень идёт. Девушка потёрла затылок. Картинка перед глазами стала мерцать, рассыпаться чёрно-белой пылью и уноситься вдаль, подхваченная сверхъестественным ветром. — Ба... я ведь вампиром стать должна. Ты знала? Бабушка ответила после значительной паузы. — Я при жизни не верила в этих тварей. А после неё узнала, что в обычном мире нет ничего обычного, — она вздохнула. — Я знаю, принцесса. Я всё вижу и всё знаю. Тонни поджала губы, носком водя по земле, рассыпавшейся в прах. — Как мне помочь Донне? — Милая... ты бы о себе для начала подумала! Тонни не спорила и вместо ответа просто огляделась по сторонам. Бабушка вообще была единственным человеком, с которым Тонни не огрызалась, не спорила и старалась не ругаться. Донна так же вела себя с ней. Бабуля права. От советов будет мало толку, если Тонни не сможет впечатлить Смерть. Что же ей спеть? Прежде Тонни писала стихи, но получалось слабо, неинтересно, без эмоций. Подумав, она вновь промурлыкала под нос песню призраков. Ритм запоминающийся, да и тональность её устраивала. "Отрежь мои крылья, запри на замок, Кусай меня в шею, устрой кровоток, Порви на куски, продай по частям, Люби, убей. Вампирским царям Я не подчинюсь. Я не покорюсь. Местью я вернусь". Тонни тряхнула головой, чувствуя, как сознание ускользает во внутренний мир. В то знакомое, тёплое и уютное небытие, где существовала только музыка и рифмованные слоги. — Милая, — произнесла бабушка. — Эта музыка... Тонни провела ладонью по лбу. Она тоже слышала мелодию, вот только ей не от куда было звучать. Здесь не было инструментов, не было аппаратуры и певцов. А музыка была. Она звучала из-под кожи Тонни. Вырывалась из её души вместе со спонтанным и неуклюжим вдохновением. Вот что слышал Эстебан, находясь рядом с ней. Вот что слышала она сама. Тонни огляделась и содрогнулась, узнав новое место, в которое занесли её мытарства. Стены отвратительного бежевого цвета, погнутые шкафчики у стены, дешёвый линолеум на полу, который легко пачкался о кроссовки, мертвенно-белый свет ламп под потолком. Школа. — Срань, — выдохнула Тонни и ударила себя по губам. Ругаться при бабушке запрещено. — Смотри-ка. Это же... — Да. Я многого не рассказывала. Тонни рефлекторно прикусила ноготь большого пальца — так она делала каждый раз в детстве, когда нервничала. Она почти никому не рассказывала, что ей было плохо в школе и почему. Тонни не думала, что её поймут или смогут чем-то помочь. В конце концов, её травили в школе. И делали это не ученики. Точнее, корень всех зол был в одной конкретной учительнице. Она вела математику у класса Тонни и придиралась к девочке по малейшему поводу. Взрослая Тонни содрогнулась, когда её маленькую версию обступили высокие и грузные версии математички. Сейчас она знала, что эта женщина была обычной комплекции, но в детстве всё казалось иначе. Всё казалось больше, страшнее и опаснее. Одна математичка выдернула ей клок волос, и взрослая Тонни содрогнулась от боли. Вторая разорвала ей юбку. — Слишком коротко! Ты такая же доступная, как и твоя мать?! Третья запрещала ей говорить. Четвёртая оглушительно орала на Тонни, потому что та молчала. — Как у тебя хватило наглости так краситься?! — говорила пятая, хотя Тонни не красила волосы и не использовала макияж. — Снова худший результат. Ты вообще не стараешься или просто безмозглая? — Разве ты сегодня умывалась? Давай помогу, — она вылила ей на голову стакан воды. — Твой почерк хуже, чем у эпилептика. Переписывай. Переписывай. ПЕРЕПИСЫВАЙ! — На твоём месте я бы умерла. Это лучше, чем быть такой, КАК ТЫ! Тонни закричала и зажала ладонями уши. Каждое воспоминание, каждая придирка, каждая издёвка отдавались рваной раной в сердце. И, что хуже всего, она не знала, чем это заслужила, чем на это ответить и как реагировать. Тонни поняла, что нужно что-то менять, когда её начинали задирать одноклассники. Им она давала отпор, дралась, брыкалась и мстила, но с каждым днём они становились всё более настойчивыми. А она всё слабее. Тонни знала, что разговоры не помогут, знала, что родители слишком заняты, чтобы защитить её, слишком глухи, чтобы услышать, слишком слепы, чтобы увидеть. Она пыталась жаловаться им, но без толку. Её тут же обрывали и переводили тему. Однажды Тонни пришла на урок с включённым диктофоном. А после выложила запись в интернет и на всякий случай скинула дяде Эрни. Он был сержантом полиции, и потому отреагировал мгновенно, жёстко и безо всякой жалости. Взрослая Тонни ахнула, когда на урок к её маленькой версии пришёл уже почивший дядя. Эрнест А'Лаур в своей полицейской форме всегда казался ей безопасным, надёжным и вечным, как крепость. Как жаль, что он погиб на службе. Дядя Эрни отсалютовал ненавистной математичке, подозвал к себе Тонни, потрепал её за пухлые щёчки. А потом разразился такой гневной и эмоциональной тирадой на учительницу, что у всех учеников в классе запылали уши. А она, всегда всесильная и могущественная рядом с девочкой, боялась вставить хотя бы слово. Дядя Эрни задержал её, отправил под суд. И больше свою обидчицу Тонни никогда не видела. Да и проблем в школе она больше не знала. Её не стали любить, но и задирать больше не стремились. Тонни коснулась ладонью плеча дяди, но он уже растворился в серебристой дымке. — Ты не говорила о таком. — Я... только ему это доверила, — вздохнула Тонни. — Он был сильнее кого-либо. Никого не боялся. Такой добрый, весёлый, светлый. Я так хотела быть похожей на него. Бабушка коснулась плеча девушки, и Тонни утёрла проступившие слёзы. — Эта женщина... она ненавидела тебя по ужасной причине. — По какой же? — Твой отец. У них... связь была. Тонни передёрнуло от отвращения. — А мама в курсе? — Да. Но ради вас с Донной она на многое закрывала глаза. Она всегда хотела, чтобы у вас была полная семья. Счастливая семья. Та, которой не было у неё. Тонни едва не скрежетала зубами. Этот развод... она так привыкла винить мать в их разрушенной семье, так привыкла ненавидеть обоих за утраченное счастье, за разваливающийся дом и потерянное детство. Тонни и подумать не могла, что всё это время была настолько слепа. Она не знала, как часто мама плакала, закрывшись в комнате. Не знала, как часто молила о смерти. Не знала, как тяжело ей давались улыбки и фальшивое счастье. А они с Донной... доверчивые дети, обмануть их было так просто. — Как давно он с математичкой?.. — Тебе было десять, когда это началось. До того дня он был хорошим отцом. — Но что случилось потом? За что он так с нами? — Милая... порой мужчина способен любить только себя. И этот эгоизм сильнее всего на свете. Он может дремать, может подавляться, но рано или поздно вырвется наружу и потребует плату со всех, к кому проявлялась любовь. Это путь в никуда. Это боль, слёзы и разрушение. Тонни смотрела на бабушку и поражалась её словам. Всю жизнь она считала бабулю трудолюбивой, доброй, но при этом серьёзно отставшей от этого века. У неё не получалось даже освоиться с кнопочным телефоном или микроволновкой, за что на неё всегда ворчали внучки. Но сейчас эта маленькая старушка казалась мудрее любого человека на земле. — Спой Донне об этом, — произнесла она. — Ей нужно открыть глаза, пока она не повторила судьбу матери. — Она уже повторяет, ба... — Не всё потеряно, милая. Ещё есть надежда. — Какая же? Я уже увозила её, я говорила с ней. Не драться же мне с сестрой. — А ты скажи ей, — улыбнулась бабушка. — Любить мужчину — не позорно. Любить так сильно, что трудно дышать — не позорно. И даже чем-то жертвовать во имя любви — не позорно. Позорно — не любить себя. Тонни хотела поспорить, но когда совет бабули дошёл до сознания, девушка поняла, что возразить ей нечего. Донна в самом деле поглощена своим выродком. Что бы она ни делала, должно быть одобрено им. И эта мысль вдохновила Тонни. Музыка влетела ей в голову смертельным выстрелом вдохновения. "Весь мир — театр слепых гостей, Сюжет простой здесь: умри иль убей. Мертвец здесь правит, сердца он ест. Нет жизни, воли... ...у его невест". — Дорогая, от твоей песни дрожит мир. Тонни схватилась за голову, рухнув на колено. Музыка рвалась из неё оркестром тяжелого металла. "Приди, сорви мой парад, ведь мне нужно это! Толкни с обрыва, души — и моя песня спета! Спасать не надо, забей, — в голове пламя ада! Приди, испорти, лиши всех нас... ...моего парада!" Тонни рухнула, тяжело дыша, чувствуя одновременно боль и холод в области сердца. Онемение, окоченение распространялось по венам, сковывало, парализовало. Настолько холодно Тонни было всего один раз в жизни. Когда она умерла. И всё же, её сердце продолжало петь. И сейчас оно пело гораздо громче, чем раньше. И эта музыка была прекраснее всего на свете. Она чувствовала, что смерть рядом. Не просто смерть, как физическое явление, а Смерть — таинственное, хтоническое существо, одна мысль о встрече с которым заставляла Тонни паниковать. Он рядом, но из-за своих тяжёлых мытарств Тонни не могла прийти на встречу с ним — воспоминания бросали ее в омут боли, страха и сожалений, из которых, казалось, не было никакого выхода. Тонни видела себя — десятки копий разного возраста. Вот, её валентинку прочитал вслух нравившийся ей мальчик перед всем классом и смеялся над ней. Вот, похороны бабушки, которые Тонни вспоминала с трудом — так печальны и так болезненны были эти воспоминания. Вот, болезнь и смерть Лили. Вот, родители так кричали друг на друга, что этого было не заглушить музыкой... И вот, Донна, беззвучно рыдавшая в душе, думавшая, что Тонни её не слышит. Так много боли, так много эмоций, что ни одно сердце не могло этого выдержать. Так много обид, несправедливости и переживаний, что Тонни не могла не задаться вопросом. А стоило ли оно того? Стоило ли ей вообще жить? Для чего всё это? В чём смысл? Не проще ли дать всему закончиться здесь и сейчас? Сердце стукнуло в груди, и Тонни задохнулась от боли. Её трясло от холода, грудь словно пробило навылет пулей. Вот только крови не было, как и самой раны. — Милая, — произнесла бабушка, — прогони нас. Отпусти призраков. Иначе тебе не пройти. — А ты? — просипела Тонни, держась за область сердца. — А как же ты? Она покачала головой, мягко улыбнувшись. — Не стремись к нам. Живи. Даже если новая жизнь займёт вечность. — Ба... — Я всегда буду рядом, — она опустилась на колени перед внучкой и опустила ладонь — натруженную, жёсткую и тёплую — на её плечо. — Мы все приглядываем за вами с Донной. Тонни сморгнула слёзы и увидела за спиной бабушки других призраков. Дядю Эрни, который добродушно улыбался ей и махал огромной ладонью, дедов, прадедов — и сотни и тысячи других родных, кого она не застала и никогда не знала об их существовании. Девушка застыла, впервые осознав то, как далеко распространялся её род, как давно существовала их семья. Люди в военной форме прошлых эпох, в платьях в стиле барокко, викторианской эпохи, в строгих одеждах первых поселенцев. Их было так много, что и не сосчитать, и все они улыбались, глядя на неё. Тонни смотрела на них и понимала одну очень важную вещь. Она обязана жить. Ради них, ради всех, кто присматривал за ней, заботился о ней и любил её, пусть и никогда не предполагал, что спустя сто, двести или пятьсот лет родится нелепая Антуанетта А'Лаур. Нить семейных уз тянулась сквозь века и не должна была закончиться на ней. Ей всегда помогали, с ней всегда были родные люди, благодаря которым она вообще дожила до своих лет. Теперь её черёд позаботиться о них: как о мёртвых, так и о живых. Облегчить их муки, исцелить раненные сердца. Она в силах это сделать. Её музыка предназначена для этого. Никогда прежде ответственность с такой силой не давила ей на плечи. — Ба, — произнесла она, встретившись взглядом с бабушкой. — Я... я люблю тебя. — И я тебя, — она поцеловала внучку в лоб, как делала в детстве. — Если я когда-то тебя обидела... — Ба, ну что ты?.. — Не держи зла. Я хотела для вас только лучшего. Тонни кивнула, всхлипывая. — А теперь прогони нас. — ...к-как? — Музыка. Управляй ею. Это звучало абсурдно, но не для Тонни. Музыка, которая всегда была частью её жизни, сейчас ощущалась, словно недостающий орган в теле. Словно Тонни всегда знала, что в ней жила некая сила, которая рвалась на волю, но не знала, как ею управлять. Сейчас же всё стало просто и понятно. — Прости, ба. Бабушка только улыбнулась и покачала головой. И тогда Тонни сделала над собой усилие. Она поднялась с колен, глубоко вдохнула, и звук вырвался из её горла с силой, разрушающей мир. Воспоминания трескались, её прежняя жизнь вместе с тысячами копий Тонни, разбивались и взрывались на миллионы осколков. Призраки улетучились, зрение прояснилось. Вместо бабушки она увидела тёмный силуэт в балахоне из чистого серебра, сидящий на таком же серебряном троне, в мире, полном серебра. Вот он. Знакомый каждому человеку на уровне инстинктов. Неумолимый, холодный и устрашающий. У него было лицо — красивое и молодое — но почему-то, глядя в его бездонные глаза, Тонни испытывала звериный ужас. — Опять ты, дитя Орфея? — Смерть тяжело вздохнул. — Ты меня уже раздражаешь. Он щёлкнул костлявыми пальцами, и в его руке появились песочные часы. Тонни раскрыла глаза, глядя на них. В верхней чаше оставалась всего пара искрящихся голубых песчинок, а нижняя вообще была практически пустой. Это её время. Как же его было мало. — Снова сбежишь? — мрачный господин откровенно скучал. — Тихо умрёшь? Или, наконец, сыграешь мне? У Тонни от волнения пересохло во рту. Интуитивно она понимала, что Смерть предлагал спеть далеко не каждому человеку — только избранным Музыкой. Ей выпала огромная и редкая честь. Такой шанс упускать нельзя, как бы ни было страшно. — Я спою, — она выпрямилась, воззвала к своим силам. Мир, в котором пребывала Тонни, подчинялся странной логике. Стоило ей пожелать — и в руках оказалась её старая электро-гитара. — Дерзай. Но учти, я требовательный слушатель. Он подался вперёд, и Тонни обдало новой волной страха. — И ты мне заранее не нравишься.