Часть 3

Дюжина голов повернулась по направлению к лесополосе. Глаза начеку. Олени-самцы вскакивали на ноги. Мамы звали к себе своих детей. Совсем не на такой радушный прием рассчитывала олениха. Она вышла на просеку. Ее тело было изнеможенным и слабым после пройденного пути, но она не находила жалости во взглядах своих родичей. Когда она подошла, часовые и бойцы преградили ей путь. Одиннадцать мощных, крупных и высоких фигур, те, кто были призваны держать даже их в страхе. Они таращились на нее своими маленькими глазками и с презрительными усмешками на своих лицах. Один из них вышел вперед. Этот олень был в настолько почтенном возрасте, насколько это вообще было возможно для представителя его вида. Его обрамленное шрамами тело могло поведать о множестве битв и о таком количестве жизненного опыта, о котором остальные могли лишь мечтать. Длинная седая борода, подчеркивающая его пожилые черты лица, была аккуратно заплетена. Несмотря на то, что он своим телосложением значительно уступал стоящим рядом оленям, размер его рогов, венчавших его голову, был самым внушительным среди всех присутствующих. Они действительно заслуживали уважения, даже учитывая их весьма потрепанный вид, так как эти рога принадлежали старейшему из стада. Его речь была спокойной, но это не вводило никого в заблуждение – неважно сколько зим увидит олень за свою жизнь, неважно сколько пучков седых волос появиться на его шкуре сквозь года, он всегда будет оленем – агрессивным, упрямым, гордым. В его словах явно прослеживалась слабо скрытая угроза. Угроза, которая заставляла трястись олениху не хуже рычания хищника поблизости. “Что это?” – спросил Старейшина, обличительно тыча своим пальцем на ребенка на руках Матери. Детеныш, в своем неведении, попытался схватить палец, как он уже не так давно делал в оленихой, и лишь ее быстрые рефлексы позволили избежать трагедии, отстранив ребенка. Олень усмехнулся: “Скорбящая Мар вернулась не в себе. Зачем было приводить дитя-ллоп в наш загон?” Она отвела свои глаза в сторону, не в состоянии выдержать его взгляд. Она сильнее прижала малышку к себе; тщетное действие в случае реальной опасности, призванное лишь успокоить обеих. “Это просто ребенок. Она одна. Она напугана.” Старейшина лишь мрачно оскалился, его теория нашла подтверждение в ее словах: “Значит это правда. Ее потеря сделала тебя сумасшедшей.” “Не смей говорить о ней”. Старый олень улыбнулся, принимая ее ответ за вызов: “Ее больше нет! Нам бы хотелось избежать этого, мы не смогли. Что случилось, то случилось”. Олениха оглянулась по сторонам. За стеной из тел стражей стада она увидела, как дюжины пар глаз буровили ее своими взглядами. Уши зашевелились, реагируя на каждое произнесенное слово. Друзья и семьи шептались между собой. Так много ее друзей и членов семья таращились на нее, а она, в свою очередь, даже не могла собраться с мыслями, чтобы противостоять Старейшине. “Плау… позволь мне. Она совсем кроха. Я смогу ее воспитать по-нашему. Она не будет представлять опасность”. Маленькие, черные глазенки оленя продолжали сверлить ее. Возможно он испытал приступ жалости к оленихе – кто не испытает после такой утраты? Или, возможно, он был заинтригован мыслью о воспитании волчонка, как обычного оленя? Руководство стадом будет определенно проще, если он сможет лучше понимать своих врагов. На данный момент все его знание ограничивалось тем, что они были умны, быстры, сильны… и обожали убивать и пожирать представителей его вида. Он скрестил свои мускулистые руки и недовольно заворчал: “Бэй! Забирай свое исчадие отсюда. Тебе здесь будут рады… но этому – нет, - он раздраженно выдохнул через нос. – Когда это подрастет, если оно будет неопасно, возможно. Но сейчас – нет”. Как поняла Мать, это была самая большая милость, на которую ей приходилось рассчитывать. Старейшина никогда не славился своим великодушием. В природе, быть добрый лидером означало демонстрировать свою слабость – а демонстрация слабости означало лишь смерть. Поэтому она уважительно склонила свою голову: “Аси, Старейшина. Я заберу ее подальше от стада”. За Старейшиной, за одиннадцатью стражами последнее, что услышала Мать перед тем, как окончательно уйти - знакомый голос, прошептавший с удивлением: “Её?”. Просторные просеки. Пышные леса. Кристальные реки, бежавшие по широким равнинам. Это были места, которые были домом для Матери. Места, которым она принадлежала. Однако, когда она осматривала естественную пещеру, которую она окрестила своим новым домом, единственное, что она видела – темнота. Она ощущала себя загнанной в угол. Вход в пещеру был всего один – это исключало возможность быть окруженной, однако сбежать в случае угрозы им также было не суждено. Она, как смогла, укрыла вход ветками и листьями, но вопрос ‘скольких хищников это сможет обдурить? ’ был скорее риторическим. Возможно, однажды, те, кто будут жить после нее, научаться высекать искру из двух камней и, то что показалось бы её примитивному мозгу магией, создавать тепло и свет, отпугивая своих врагов. Но в данный момент пещера представляла из себя не более, чем темную, глубокую дыру в скале – защищая ее от капризов природы и не более. Пол был холодным и твердым, неудобным для ее костлявого тела. Она натаскала немного сухих листьев и веток и сложила их в кучу – но даже так, она ощущала твердый пол каждый раз, когда садилась или ложилась на импровизированную кровать. “Ну как, нравится, Циэль?” Знакомое имя случайно сорвалось с ее губ; только, когда она услышала эхо своего голоса, она поняла, что произошло. Это было давящее, тяжелое чувство – мрачное напоминание о ее потере. Однако, к ее удивлению, волчица отозвалась на чужое имя. Она отвлеклась от своего развлечения в виде большого листка, который ей вручила олениха и произнесла, судя по всему, свое первое слово: “Зии-ель”. Мать лишь растерянно моргнула. Но созерцание заинтересованности ребенка, согрело ее сердце и помогло наконец скинуть камень с души, который так долго висел грузом над ней: “Нравится имя, пок?” “Зии-ель”, - повторил детеныш. Улыбнувшись, Матерь подошла к крошке и потрепала ее уши. Хихиканье малютки полностью стоили того. “Значит будешь Циэль, - ее голос был таким, как будто она готова была заплакать. – Прямо как твоя сестренка”.