Влюблённая дурочка.

Теплый ветер шелестел листьями жакаранды, разнося по аллее фиолетовый дождь лепестков. Кармен шла рядом с Чейзом, их пальцы сплетены — уже привычно, почти естественно. Но внезапно она остановилась, развернулась к нему и прижалась всем телом, обхватив его руку обеими руками. Ее голова утонула в его плече, а взгляд, поднятый снизу вверх, был непривычно мягким, сияющим, словно она поймала солнце. Ни тени прежней осторожности или дерзкого вызова — только чистая, беззащитная нежность. — Что-то случилось, mon trésor? — тихо спросил Чейз, замирая. Ее волосы пахли вишней и чем-то неуловимо ее — ароматом, который теперь навсегда ассоциировался у него с домом. — Нет, — она прошептала, еще сильнее прижимаясь щекой к ткани его рубашки. — Просто... так хочется. Тепло. Он обнял ее крепче, рука легла на ее спину, защищая, прикрывая от несуществующих угроз. Его пальцы непроизвольно вцепились в тонкую ткань ее платья — будто проверяя, реальна ли эта хрупкость. В его памяти всплыл резкий контраст: он снова увидел ее на крыше венецианского палаццо, очерченную луной, слышал ее крик, заглушаемый грохотом вертолета: "Догони сначала, Девино!" — и ощутил знакомую горечь, когда она исчезла в темноте, оставив его в луже и с разбитым эго. Неуловимая, дерзкая, всегда на два шага впереди. Он злился, восхищался, чувствовал себя дураком. А теперь... теперь она была здесь — доверчиво прильнувшая, с полузакрытыми глазами, как котенок, нагревшийся на солнце. Ее ресницы бросали тень на щеки, губы чуть тронула улыбка. Та самая, что сводила с ума агентов ACME, но теперь — тихая, предназначенная только ему. — Боже, — подумал он, сжимая ее плечо. — Она же могла бы быть где угодно. Грабить банки в Цюрихе или спасать шедевры в Лувре. А она... обнимает меня в парке, как обычная девчонка. Груз этой метаморфозы давил сладкой тяжестью. Он вспомнил ее рассказы о VILE — промытые мозги, тревога, вечная маска силы. А теперь она позволила себе это — стать уязвимой. Довериться. И он, Чейз Девино, бывший объект ее насмешек, держал ее хрупкое счастье в своих неловких руках. Ответственность обожгла: одно неверное слово, один резкий жест — и хрустальный шар доверия разобьется. — Ты сегодня... тихая, — осторожно заметил он, касаясь подбородком ее макушки. — Не собираешься толкнуть меня в фонтан или кинуть в меня мороженое? Она рассмеялась, вибрация смеха отдалась в его груди. — Позже. Сейчас... мне хорошо вот так. С тобой. — Она потянулась, как кошка, ее пальцы сжали его руку. — Ты же не против? — Против? — Он наклонился, его губы коснулись ее лба — быстро, почти невесомо, боясь спугнуть момент. — Это... лучше, чем погоня за тобой через полмира. Хотя и менее адреналиново. — Лжец, — она щипнула его за бок, но не отпускала. — Тебе нравилось. Признайся. Он смотрел на нее — на эту невероятную женщину, соединившую в себе стальную волю и вдруг прорвавшуюся нежность. Да, нравилось. Нравился вызов, ее ум, ее бесстрашие. Но это... Это было иное. Глубинное. Как будто он наконец-то увидел настоящую Кармен — не легенду в красном, не миф, а живую, теплую, нуждающуюся в опоре. И осознание, что он стал этой опорой, потрясало сильнее, чем любое ее ограбление. — Нравилось искать тебя, — поправил он тихо, его рука гладила ее спину медленными кругами. — А теперь... теперь нравится находить. Каждый раз. Вот так. Она подняла на него глаза — сияющие, влажные от счастья. Никаких масок. Никаких "Сандиего". Просто Кармен. Его Кармен. Он притянул ее еще ближе, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с его собственным — гулко, уверенно. Буэнос-Айрес, парк, лепестки жакаранды... И их хрупкий, бесценный мир на двоих. Он поклялся про себя беречь это — ее доверие, ее новую, такую хрупкую мягкость. Потому что увидеть Кармен Сандиего влюбленной "дурочкой" было величайшей привилегией его жизни. И величайшим даром, который он никогда не посмеет разбить.