Лаванда.

Аромат жареного кофе и сладких чурросов витал в воздухе маленького, шумного кафе на окраине Ла-Бока. Солнце Буэнос-Айреса щедро лилось через высокие окна, раскрашивая столики в золотые пятна. Кармен сидела у окна, наблюдая за пестрой толпой на улице, но мысли ее были далеко – в предвкушении. Он должен был вот-вот появиться. И появился. Не как тень, не как агент в погоне, а как громкое, теплое пятно на фоне утра. Чейз Девино, в легкой бежевой рубашке, коричневом пиджаке и темных брюках, легко обходя столики. В его руках был не пакет с круассанами и не коробочка с мятными леденцами (хотя она подозревала, что леденцы припрятаны в кармане), а небольшой, скромный, но невероятно душистый букет. Не розы, не лилии – пучок свежей, фиолетовой лаванды, перевязанный грубой бечевкой. — Опоздал на три минуты, мисс Сандиего! — объявил он, подходя к столику, его голос, всегда чуть громче, чем требовалось в помещении, заставил пару за соседним столиком обернуться. Но в его глазах не было прежней театральной самоуверенности, только искренняя радость и легкая, счастливая усталость от дней, проведенной здесь, в ее городе, рядом с ней. — Три минуты по твоим меркам – это почти пунктуальность, инспектор, — парировала Кармен, не в силах скрыть улыбку, которая всегда невольно появлялась при его появлении. Она подняла лицо, и он, не задумываясь, наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Его губы были теплыми, чуть шершавыми, а запах лаванды с его рук смешался с его собственным, знакомым запахом – кожей, мылом, легким намеком на кофе. — Лаванда? — спросила она, беря букет и поднося к лицу. Горьковато-сладкий, успокаивающий аромат заполнил ее легкие. — Увидел у старушки на углу, — Чейз развалился на стуле напротив нее с видом человека, вернувшегося домой после долгого пути, хотя отель был в пяти минутах ходьбы. — Пахнет… как спокойствие. И напомнила тебя. Сильная, красивая, и… — он запнулся, ища слово, не такое пафосное, как обычно, — …настоящая. – Он поймал ее взгляд, и в его глазах мелькнуло то самое, что всегда заставляло ее сердце биться чаще – упрямая, почти одержимая нежность, смешанная с восхищением, которое он уже не пытался скрывать. — Тебе нравится? — Очень, — ответила Кармен искренне, ставя букет в стакан с водой, который предусмотрительно принес официант. Она любила его сюрпризы – нелепые, иногда неуместные, но всегда идущие от сердца. — Спасибо. – Она заметила, как его взгляд скользнул по ее плечам, обнаженным под легкой блузкой. Ветерок из окна был прохладным. Прежде чем она успела что-то сказать, Чейз уже снял свой пиджак, накинув ее ей на плечи. — Не мерзни, — сказал он просто, не как приказ, а как констатацию факта, который для него был очевиден и требовал немедленного исправления. Его пиджак был огромный на ней, теплый от его тела и пахнущей им и лавандой. Собственнический жест? Да. Но сделанный с такой естественной заботой, что возражать было невозможно. Да и не хотелось. Тепло было приятно. — Я не мерзла, — пробурчала она для виду, но потянула края рубашки ближе. — Ты сегодня особенно… опекунский. – Она дразняще подняла бровь. Он фыркнул, заказав у подошедшего официанта два кофе по-аргентински (крепких, как он уже научился) и порцию чуррос с шоколадом (для нее). — Это не опека, мадемуазель, — парировал он, его глаза сверкнули знакомым озорством. — Это стратегическое обеспечение комфорта ключевого актив… то есть, возлюбленной. – Он поймал ее предупреждающий взгляд и засмеялся. — Шучу! Просто… нравится знать, что тебе тепло.– Он потянулся через столик, его пальцы осторожно поправили воротник своего пиджака на ее плече. Прикосновение было легким, но вызвало знакомую волну тепла под кожей. — И что ты пахнешь моим пиджаком и лавандой. Мой любимый аромат. Кармен покраснела, отведя взгляд на улицу, но не отстраняясь. Его прямолинейность, его упрямая привычка озвучивать то, что другие держали бы при себе, по-прежнему смущали и восхищали ее одновременно. Для нее, привыкшей к маскам и тайнам, эта его обнаженная искренность была как глоток свежего воздуха после долгого ныряния. — Ты упрямый, — заявила она, возвращая взгляд к нему, в ее глазах играли искорки. — Это моя лучшая черта, — без тени сомнения согласился он, принимая чашку дымящегося кофе от официанта. — Без нее я бы давно сдался, пытаясь понять тебя. – Он сделал глоток, сморщился от крепости, но с удовольствием. — Но оно того стоит. Каждую минуту погони… тьфу, то есть, каждую минуту прогулки. – Он поправился, снова сверкнув улыбкой. Они пили кофе, ломали хрустящие чурросы, обмакивая их в густой горячий шоколад. Говорили о пустяках: о смешной собаке, которую видели вчера в парке, о том, как Карлотта пыталась научить Игрока пару фраз на лунфардо (местном арго), и у него получалось ужасно смешно. Рабочих тем, VILE, ACME – не было. Были просто они. Он – горячий, эмоциональный, иногда нелепый в своих проявлениях заботы и собственничества, но всегда добрый и направленный на нее. Она – чуть более сдержанная, но оттаивающая под его упорным теплом, любящая его поддразнивать и ловить его восхищенный взгляд на себе. — Сегодня вечером… — начал Чейз, отодвинув пустую тарелку, его взгляд стал пристальным, теплым. — …у меня есть столик в том месте, у реки. Помнишь, ты говорила, что там вкусная парильяда? Он не спрашивал «хочешь?» или «пойдешь?». Он знал, что она пойдет. Так же, как она знала, что он закажет ей самое лучшее мясо и будет ревниво следить, чтобы официант смотрел только в меню, а не на нее. Это было их – простое, понятное, построенное на его упрямой преданности и ее постепенно растущем доверии. — Столик у реки звучит идеально, — кивнула Кармен, чувствуя, как внутри что-то сладко щемит от предвкушения не ужина, а их вечера. Еще одного вечера в его обществе, где границы между «ее» и «его», между «боюсь» и «хочу», стирались все больше под натиском его лавандового спокойствия и своей, уже не такой пугающей, готовности пустить его еще ближе. Она протянула руку через стол, накрыв его ладонь своей. — Но только если ты пообещаешь не драться с грилем за право переворачивать мое мясо. Чейз рассмеялся, его пальцы сомкнулись вокруг ее руки, крепко, надежно, по-свойски. — Обещания, которые я не могу сдержать, давать не буду, мисс Сандиего, — заявил он с преувеличенной серьезностью, но в его глазах танцевали смешинки. — Твое мясо – моя зона ответственности. Как и все остальное. – Он поднес ее руку к губам, поцеловав костяшки пальцев. Жест был не галантным, а искренним, чуть грубоватым, очень по-чейзовски. — Мое сокровище требует самого пристального внимания. И Кармен, слушая его, вдруг поняла, что ее «почти готово» из разговора с матерью превращается в тихую, уверенную волну внутри. Волну, которая накрывала страх и оставляла только тепло его руки, запах лаванды и сладкое, необоримое желание этого вечера. И всех вечеров, что будут после.