Глава 2. Шанс

Одри отрывается от блокнота — сколько можно читать одно и то же? — как раз в тот момент, когда Эмили, психиатр одной из частных клиник на окраине Эдинбурга, заканчивает рассказывать о своём случае. Слова звучат — но проходят мимо: узнаваемо, но без смысла. — А сейчас она будет пожирать его влюблёнными глазами, как самая преданная собака, — шепчет сидящая рядом Рут, отвлекая от ненужных мыслей, и они с Одри бесшумно прыскают от смеха, прикрывшись ладонями, будто провинившиеся школьницы. Как и было предсказано, Эмили замолкает и поднимает взгляд на профессора, готовая жадно внимать каждому его слову. Если и есть что-то стабильное в этом мире — так это встречи их группы супервизии каждую субботу и влюблённость Эмили, которую не замечает только ленивый. И которую так умело игнорирует Малек Синнер — ведущий их группы. Он тем временем подробно комментирует случай и отвечает на вопросы одного из участников, имени которого Одри никак не запомнит. Эмили же конспектирует всё с такой скоростью, что позавидуют самые прилежные студенты. Раньше Одри не пропускала ни одной лекции профессора — всегда занимала первый ряд, записывала каждое слово и тянула руку на каждый вопрос. Она вспоминает, как сама спорила с Синнером — и всё казалось простым. Сейчас — ни одного уверенного ответа. Как будто вместо подготовки к коллоквиуму она выбрала вечеринку. Аудитория пахнет старыми книгами и застывшим временем, а в углу на подоконнике прячется горшок с засохшей орхидеей, которую кто-то когда-то пытался оживить, подвязав к палочке медицинским пластырем, — кажется, она стояла там, ещё когда Одри была студенткой. И почему Синнер выбрал для их встреч именно университет? Одри опять возвращается к своим записям и отлипает от них, лишь когда Рут толкает её в плечо. Только тогда она замечает, что взгляды всех присутствующих обращены к ней. Пальцы цепляются за край блокнота — слишком сильно, чтобы это было случайно. — Ну что, Одри, поделишься своим случаем? — предлагает Малек. И она пересказывает всё, что случилось позавчера — не упоминая лишь о телефонном звонке, потому что и сама не верит, как так получилось, — и параллельно отвечает на уточняющие вопросы Малека и других коллег. Закончив, она поднимает взгляд, прям как та Эмили, и не знает, чего ожидать: похвалы или того, что профессор тут же отберёт у неё лицензию без суда и следствия. В молчании проходит почти минута, пока тот парень, ранее заваливший Малека, да и её тоже, вопросами, не подаёт голос: — Да тут и думать нечего — шизофрения, — и тут же осекается под строгим взглядом. Выскочка. Малек теперь смотрит на Одри, будто оценивает и хочет достать ответы на все вопросы из глубины её души. Наконец он лениво произносит: — Это любопытно. Фраза повисает в воздухе, как тишина перед бурей. Даже пылинки замирают в луче света словно в страхе нарушить равновесие. Психиатр-выскочка съёживается — будто хочет спрятаться. Эмили сильнее стискивает ручку, готовая законспектировать слова профессора. А Одри выпрямляется, глядя прямо в глаза Малека, и чувствует, как Рут сжимает её ладонь своей под столом. — С идеально чистыми МРТ и токсикологией и без хотя бы одного родственника с похожими симптомами — мы словно слепые котята, которые тычутся в список МКБ. Ставить диагноз без всего этого, наобум, — всё равно что гадать на кофейной гуще. — Он касается подбородка и смотрит на погибший цветок, будто это его давний коллега, всё ещё способный дать дельный совет. — Если оформим как психоз — получим право на принудительную госпитализацию. Если как расстройство личности — ограничимся максимум рекомендациями… Он озвучивает те же мысли, которые терзали Одри вчера — она сама перебрала кучу возможных диагнозов, но ни один из них не подходит со стопроцентной точностью, — выходит из-за кафедры, где обычно сидит во время их встреч, и начинает ходить взад и вперёд, рассуждая, как обыкновенно делал на лекциях. Как будто в движении проще формулировать мысли. — Нет, это точно не шизофрения. Для того, чтобы это оказалась именно она, симптомы у пациента должны проявляться в течение полугода. Но у нас нет данных… Нет же? — обращается он к Одри и, получив кивок в ответ, продолжает: — У нас нет данных о его прошлом. И мы, к сожалению или к счастью, не полиция, чтобы с лёгкостью открыть базу данных и выяснить всю его подноготную. Единственное, что нам доступно, — это электронная медкарта, которая девственно пуста. Действительно любопытный случай. Что ж, Одри, я вас поздравляю — вам выпал шанс показать всё своё мастерство. И доказать, что я в вас верю не просто так.

***

— А если он и правда — путешественник во времени? — спрашивает Рут, как только официант отходит, поставив перед ними заказ. Здесь будто ничего и не изменилось: тот же бариста, что и пять лет назад, тот же любимый столик у окна в углу, загороженный разросшейся монстерой, — чтобы видеть всех и при этом оставаться вдали от чужих взглядов, — то же меню, которое Одри может пересказать наизусть. Она притягивает ближе чашку с карамельным макиато, греет похолодевшие пальцы о фарфор, смотрит в окно, за которым снуют люди. Сказать, что она не задумывалась об этом, — определённо значит солгать. С Давидом весь её пусть и небольшой, но всё же профессиональный опыт рассыпается, как карточный домик: стоит только прийти к какому-нибудь диагнозу, как всё оказывается ровно наоборот. И профессор Синнер оказался чертовски прав — этот случай действительно станет знаковым в её карьере. — Эй-эй, орбита вызывает Одри, приём. — Рут щёлкает пальцами перед её носом и смеётся. — Опять витаешь в облаках? — Некоторые привычки не меняются, ты же знаешь. — Одри улыбается и отлипает от окна, напоследок проводив взглядом идущего мимо золотистого ретривера вместе с хозяином. — Давай есть, пока не остыло. Рут кивает и достаёт телефон: — Если не сфотографировать — будет невкусно. — И сняв свой обед, она возвращается к вопросу: — А всё-таки, если предположить, чисто теоретически, что путешествия во времени — это правда… Ты бы куда отправилась? — Точно не в детство. Одри всего лишь моргает — и вот приятный запах кофейни сменяется запахом гари, а ненавязчивую мелодию заглушают крики тех немногих, кто ещё остался в живых. Перед глазами — не улыбающаяся Рут, а строгий отец-пастор и вечно запуганная мать, лежащие на полу. Их лица застыли в покорной безмятежности — навсегда, — а в открытых глазах плещется такое возмущение, что Одри стыдно за то, что она не послушалась, даже спустя двадцать лет. Такими они и остались в её памяти. Нет, перенестись в те времена она бы точно не хотела. Хорошо, что люди не путешествуют во времени. Хорошо, что Одри в это не верит. — А я бы хотела оказаться во всех временах: посмотреть, будто в кино, как оно всё происходило. Представляешь, если бы так вели уроки истории! — А если бы тебя сожрал динозавр? — Ну, я бы так далеко не путешествовала… Официант приносит десерт, и Рут тянется ложкой к тирамису Одри, чтобы первой отломить кусочек. Одри лишь придвигает тарелку к ней поближе — некоторые привычки и правда не меняются, — а сама пробует чизкейк из тарелки Рут. Вдруг она замечает странную сыпь на запястье подруги: она не расползается единым «кругляшком», а будто образует подкову. — Да аллергия на что-то, — беспечно отмахивается Рут, но всё-таки натягивает рукав блузки пониже. Закончив с обедом и обсуждением всех сплетен, накопившихся за неделю, они направляются к выходу. Одри вдруг замечает за одним из столиков Малека: перед ним, обычно педантичным и аккуратным даже в мелочах, беспорядочно разбросаны бумаги; сбоку — одинокая чашка американо. Он говорит по телефону, глядя в окно, и не замечает ни их, ни вообще ничего вокруг, хотя они проходят совсем рядом. Что-то в этом несвойственном ему хаосе заставляет Одри замедлиться. Его слова тонут в неожиданно громкой музыке — бариста почему-то решает прибавить звук именно сейчас. Она успевает уловить лишь одно: «Астрея». Одри пытается услышать что-то ещё, но её отвлекает Рут: — Опять задумалась? Идём. — Она подходит ближе, но не смотрит на сидящего почти рядом Синнера. — А ты слышала… Вот так, смеясь над очередной ерундой, они выходят из кафе — и как будто они снова студентки, которые решили прогуляться в перерыв перед лекцией. Одри жмурится и подставляет лицо октябрьскому солнцу, едва согревающему, но всё ещё ласковому. Из головы не выходит Малек, и Одри почти охватывает паника: ей на какое-то мгновение кажется, что профессор преследует её. И вдруг становится важным то слово, которая она подслушала. Что значит «Астрея»? Оно как заноза. Одри чувствует, что уже слышала его — и в то же время точно знает: не хотела бы вспоминать. Внезапный вопрос Рут вдруг сбивает с толку: — Твой «путешественник во времени» — он симпатичный? — Рут кокетливо приподнимает бровь. — Ты серьёзно? У меня пациент с бредом, а ты… — Ну а что? Может, он просто одинокий чудак, который таким образом пытается познакомиться? Вот и вся Рут, интересующаяся красивыми парнями и фотографирующая еду — а большего и не надо. Одри хотела бы, чтобы всё в её жизни было так же просто.

***

Утром Одри опять пересматривает снимки МРТ и анализы на токсикологию будто за выходные в них могли появиться новые данные. Она отправляла запрос на повторные исследования, которые провели в субботу, — и вот они, тоже лежат перед ней, идентичные первым. Но как бы она ни вглядывалась — снимки молчат. Прозрачная норма. Настолько безупречная, что тревожит больше, чем отклонения. Никаких признаков опухоли, изменений в структуре мозга или наркотического опьянения — вообще ничего. С такими результатами можно и в космос отправить. «Или в прошлое». Она тут же ловит себя на этой мысли и чувствует, как внутри что-то щёлкает — не от страха, от любопытства. Нет. Она психиатр. Она должна держаться фактов. А ещё чистые анализы означают, что Давида придётся выписать, а она так и не смогла разгадать его загадку. Вот тебе и шанс. Не то чтобы Одри жаждала славы — а после такого пациента могут дать и степень, — но сдаваться вот так просто она не привыкла. Она уже вошла во вкус, а тут маячит финишная прямая. Она откидывает выписки на край стола, будто они главные предатели в этом её «расследовании», как раз в тот момент, когда дверь в её кабинет распахивается и входит Давид. Один из санитаров за его спиной приветственно кивает. Через мгновение дверь закрывается, и она остаётся наедине с пациентом — жутко пугающим пациентом. — Я рад тебя видеть. Одри замирает. Всё это происходит не с ней: она на миг ощущает себя героиней плохого сериала. Только вот сценарий писала не она — и режиссёр молчит. Скрип стула, когда Давид садится напротив, возвращает в реальность. Она — Одри Кохран, дипломированный психиатр. Если не она поможет пациенту, то кто? — Почему вы так говорите? — Потому что это правда. Вместо ответа — короткая пометка в блокноте, записанная одним быстрым росчерком. «Пациент 72. Сеанс 2». — Итак, вы утверждаете, что пришли из будущего, — говорит Одри, а сама не верит, что произнесла это вслух. Абсурд. — Да. Она быстро пробегает по записям с их прошлой встречи и задаёт вопросы, чтобы убедиться, что сознание Давида ясное и не изменилось. Взгляд цепляется за обведённую в кружок фразу. Пожалуй, она с этого и начнёт. — В прошлый раз вы сказали, что пришли спасти мир. От чего? Давид улыбается, глядя в окно за её спиной, его голос звучит отстранённо — будто он вспоминает, как это описано в учебнике истории. — От пандемии. — Тогда вы опоздали на четыре года. — Коронавирус был первым, а после него были — а для вас только будут — ещё две пандемии: в две тысячи двадцать пятом и две тысячи тридцатом. — Она медленно поднимает взгляд, отрываясь от блокнота. Это уже не фантазия — это угроза. — «Великая чума» — так будут вспоминать это десятилетие. Как эпоху, когда умирали целыми поколениями. — Двадцать… Одри замолкает и оглядывает кабинет, будто вся обстановка способна подтвердить — или опровергнуть — слова Давида. Но вся мебель предательски молчит, и она продолжает: — … двадцать пятый? Но сейчас октябрь, а значит… — Осталось два месяца. — Почему нужно предотвратить именно эту пандемию? Почему бы не начать с коронавируса? — Потому что «Астрея» — это вирус, который не должен существовать. Не может быть. Ей просто послышалось — и тогда, и сейчас. Таких совпадений не бывает. Всему есть объяснение: Одри всего лишь давно не была в отпуске, вот и мерещится всякое. Как только закончит с Давидом, определит стратегию лечения или всё-таки подпишет выписку с размытыми рекомендациями — и сразу к морю. Она решает уточнить, чтобы убедиться в справедливости своих рассуждений: — Как вы сказали? «Астрея»? — Да, так называется этот вирус. Невозможно. Кажется, в этом кабинете скоро станет на одного пациента с расстройством личности больше. Чтобы вернуть над собой контроль, Одри решает прервать опрос и переходит к тестам. Слишком много информации сегодня, её нужно обдумать. Как и диагноз — слова Давида слишком точны, чтобы быть просто бредом. Она уже собирается нажать на кнопку, чтобы пригласить санитаров, как Давид перегибается через стол и сжимает её запястье. Его пальцы ледяные. — Сегодня вечером не заходи в лифт. Стой на улице, пока не приедут пожарные. — Это что, ещё одно «пророчество»? — Одри почти шепчет. Она не дёргается. Не говорит. Не пишет. Просто смотрит на его руку, сжимающую её запястье, и не может заставить себя вырваться. Словно тело знает: это не угроза. Это предупреждение. — Нет. Это… исправление ошибки. В первый раз ты погибла в автокатастрофе, и я не смог это предотвратить. А сейчас в моих силах спасти тебя. Как и в третий… Она не слышит окончания фразы, мозг цепляется за одно-единственное слово, так хорошо знакомое по ночным кошмарам. — Какой автокатастрофе?! — Той, после которой мне больше нечего терять. Он заглядывает ей в глаза и смотрит так пронзительно, что сердце пропускает удар. Оно стучит медленно, будто пробуя осознать услышанное. Давид не лжёт. Он прощается.

***

— Одри, ты в порядке? — слышится встревоженный голос Рут на том конце. — Да, в полном, — отвечает Одри, глядя, как пожарные тушат огонь в её доме. Около получаса назад там взорвался лифт — теперь это чёрная дыра посреди бетона.. Слова звучат чужим голосом — как будто не она, а кто-то другой спокойно отвечает на звонок. Как будто всё это — не про неё. Она держит телефон у уха и смотрит, как клубы дыма расползаются по небу. Он знал. Он знал это. Что-то внутри ломается — не с треском, а с пугающей тишиной. Что, если он говорит правду?