Глава 1

Honey you're familiar like my mirror years ago Idealism sits prison, chivalry fell on it's sword Innocence died screaming, honey ask me I should know I slithered here from Eden just to sit outside your door

Babe, there's something wretched about this Something so precious about this Where to begin?

      

«From Eden» — Hozier

                    Гермиона была уверена, что предусмотрела каждый возможный исход. Месяцами она готовила их побег, выстраивая до мельчайших деталей всё, что могла контролировать. Её бисерная сумка была полна всевозможных запасов, и, пока мысли метались между тревожными сценариями, она пыталась уместить туда ещё больше. Книги по заклинаниям, проклятиям, целительству, кулинарии, дуэлям, истории и зельеварению были упакованы до предела — каждая из них аккуратно отмечена закладками, выделена и проиндексирована, чтобы нужные страницы можно было найти в любой момент. Она варила зелья, забирая всё, что оставалось в шкафах Уизли и в закромах Хогвартса; Слизнорт был настолько невнимателен, что едва замечал, как быстро пустеют его запасы, и Гермиона смело уносила почти всё, что не было приколочено.       Самым мучительным решением стало придумать, как обезопасить своих родителей. Она представляла в голове разные сценарии, мысленно разыгрывала их реакции.       «Мам, пап, я уезжаю в отпуск в Румынию». «Мам, пап, я выхожу замуж». «Мам, пап, я получила стажировку в Америке».       Но ни один из этих вариантов не подошёл бы — родители писали бы ей, возможно, попытались бы навестить и, что страшнее всего, оставались бы в родном доме, не подозревая об опасности, пока Пожиратели Смерти не пришли бы за ними.       Единственным выходом было заклинание Обливиэйт, и эта мысль отозвалась острой болью в её душе. Это должно было быть сложное, глубокое заклинание. Стереть из их памяти дочь — настолько радикальное вмешательство, что могло оказаться необратимым. Ей пришлось принять это решение, осознавая, что она может навсегда потерять своих родителей.       Гермиона сделала выбор ещё за несколько месяцев до окончания шестого курса, зная, что война неумолимо надвигается. Её злило, что Рон и Гарри даже не задумывались о вариантах — в случае Гарри у него, конечно, не было семьи, которую нужно было защищать — но Гермиона знала, что бывает с маглами во время войн волшебников.       Она также знала, что бывает с маглорожденными ведьмами, и эта мысль заставляла её просыпаться среди ночи в холодном поту, задыхаясь.       Среди всего, от чего она была готова отказаться ради успеха миссии Гарри, её девственность даже не приходила на ум.       Но как только эта мысль появилась, она захватила всё сознание Гермионы, проникая в её разум, словно яд, словно проклятие, словно зараза, укореняясь и напоминая ей, что она — девушка. Всё, что происходило с женщинами на войне, всегда списывали на «сопутствующий ущерб» — по крайней мере, так говорилось в учебниках истории: очередная цифра в статистике, сухой факт, который нужно запомнить и пересказать. Десять тысяч убитых, тысяча двести изнасилованных. Женщин называли военными трофеями. Таковым трофеем должна была стать и она.       И она была маглорожденной. Причём не просто маглорожденной, а близкой подругой Гарри Поттера, членом Золотого Трио, как их называли. Именно к ней они будут беспощадны. Её было некому защитить — Рон был чистокровным, у Рона была семья, Рон был мужчиной. Гарри был Избранным, мысль об этом оставляла горький привкус во рту. Гарри убьёт сам Волдеморт, и никто другой. Её же мучения станут ещё одним способом причинить боль Гарри.       Но в ту ночь её разбудила не пугающая возможность насилия и пыток — об этом она уже думала, пусть и абстрактно, и отложила эти мысли в сторону. Планировать на случай такого исхода не имело смысла.       Нет, её разбудило осознание, что девственность ведьмы сама по себе была могущественным магическим артефактом — если в магловском мире физическое состояние девственности мало что значило, кроме того смысла, который ему придавали люди, то в мире волшебников это было совершенно иначе. Она ещё не занималась сексом — в отношениях между магами он на короткое время переплетал их магию, и это свойство использовалось в различных ответвлениях тёмной магии. «Девственная кровь» означала лишь кровь, не участвовавшую ранее в жертвоприношениях, но девственная магия была совсем другим делом. Ритуалы и обряды, связанные с обладанием женской девственной магией, использовались для самых жестоких и отвратительных целей.       Сначала Гермиона пыталась убедить себя, что преувеличивает. Но как правило, так оно и было. Будь логичной, напоминала она себе, лёжа неподвижно в темноте: ситуация легко разрешима. Всё, что нужно, — переспать с Роном.       В темноте она невольно поморщилась. Эта мысль была ей неприятна. Хотя, пожалуй, не совсем неприятна. Но, вероятно, это был самый быстрый и простой вариант. Подошёл бы кто угодно, мужчина или женщина, но единственным человеком, кто когда-либо проявлял к ней романтический или сексуальный интерес, был Рональд Уизли. Гермиона знала, что не была привлекательной, что не вызывала у мужчин ни романтических порывов, ни фантазий. То загадочное обаяние, которым обладали другие женщины и которое сводило мужчин с ума, ей было неведомо, и она даже не представляла, как сделать вид, что у неё оно есть.       Так что Рон должен был подойти.

***

      — Я не собираюсь этого делать, — выдавил Рон, потрясённый её предложением.       — Ты должен, — отозвалась она глухо.       Его голубые глаза округлились от ужаса, и он перешёл на шёпот.       — Я не буду… ты не… не вот так! — настаивал он.       У неё на подбородке дёрнулась жилка.       — Мы должны подготовиться к любому сценарию, Рон, — отрезала Гермиона, чувствуя, как раздражение пробивается в её голосе, несмотря на все усилия. — Ты знаешь, что бывает с маглорожденными ведьмами. Я не собираюсь рисковать.       На его лице отразилось отвращение, и ей показалось, что он просто не понимает. Не осознаёт всей опасности их положения. Или понимает и стыдится того, что не подумал об этом раньше. В любом случае, сжав зубы, он прошептал:       — Такого не случится, Гермиона. Не случится. Я не позволю.       — И как ты собираешься это предотвратить, если окажешься мёртвым? — парировала она. — Или под Империусом? Или тоже будешь подвергаться пыткам?       Он выглядел таким потрясённым, что холодная стальная пружина, сжимающая её изнутри со дня смерти Дамблдора, немного ослабла. Гермиона протянула руку и осторожно взяла его ладонь.       — Это займёт совсем немного времени.       — Я не хочу, чтобы это произошло вот так, — прохрипел Рон, едва справляясь с комом в горле. — Не ради спасения или ещё чего-то. Я хочу, чтобы это было по-настоящему.       В его глазах мелькнула искорка надежды.       — Разве ты не хочешь?       Грейнджер с трудом сдержала раздражённый смешок. Хочет ли она? Нет, она не хочет терять девственность с Роном Уизли. На самом деле, она предпочла бы не думать об этом вовсе — у неё были куда более важные дела, и времени оставалось немного. В глубине души её девичья часть, та, что мечтала о прямых послушных волосах и кружевных платьях, смущённо вздыхала, что этот вопрос вообще до сих пор был открыт. Большинство девушек из её спальни начали бегать на свидания уже на пятом курсе, дерзкие львицы, которые наносили красную помаду и накладывали чарующие чары, чтобы заманить мальчиков в тёмные коридоры или пустые классы. Ей было семнадцать, и единственный опыт, который она знала, — это горячее дыхание Виктора Крама у самого уха и его ладонь, скользящая по её груди.       Рон, кажется, уловил выражение на её лице и, смутившись, отвёл взгляд.       — Тогда я тоже не хочу, — тихо произнёс он. — Если мы… ну, ты понимаешь… я хочу, чтобы это произошло по обоюдному желанию.       Он густо покраснел.       Злость вспыхнула в ней быстро и горячо, словно огонь, сжигающий всё на своём пути. Ей до боли захотелось ударить его. Глупый, глупый Рон, который ничего не понимает. Глупый Рон с детской мечтой о том, как они вместе потеряют невинность — неловко, романтично, с надеждой и любовью. Глупый Рон, не осознающий, что они стоят на пороге войны, что скоро превратятся в беглецов и что каждый, кто связан с ними, окажется в смертельной опасности. Все пути должны быть перекрыты, врагу нельзя оставлять ни единого шанса.       Никакого отступления. Никакой пощады.       — Хорошо, — бросила она холодно и резко. — Я найду кого-нибудь другого.       — Я не это имел в виду… Гермиона! Подожди! — Рон потянулся к ней, но она вырвалась так резко, что едва не потеряла равновесие. Она ушла прочь, с сердцем, гулко бьющимся в ушах, оставляя за спиной единственный разумный вариант.       Что ж, если первый план не сработал, она найдёт запасной. У каждого хорошего плана должен быть запасной.

***

      Гарри покраснел до корней волос.       — Гермиона, — медленно начал он.       — Даже не смей говорить «нет», — перебила она с холодной решимостью. — И не говори, что я преувеличиваю, Гарри, потому что это не так. Во время таких войн ведьмы оказываются под особой угрозой. Они могут использовать это, чтобы навредить мне, тебе, Рону или кому угодно из наших. Мне просто нужно, чтобы… это… исчезло.       — До этого не дойдёт, — возразил Гарри, и это прозвучало так, словно он пытался убедить самого себя. — Гермиона, не дойдёт. Мы не попадёмся, Орден…       — Орден могут уничтожить, Гарри, — резко отозвалась Гермиона. — Волдеморт способен убить их всех, лишь бы добраться до нас. Это война, Гарри. Здесь возможно всё.       — Но только не это, — сказал Гарри с такой твёрдостью, что Гермиона почти ему поверила. — Этого с тобой не случится, Гермиона, я не позволю.       Она чувствовала, как в ней поднимается смех, но понимала — он прозвучит безумно и надломленно. Этот глухой, сдержанный смешок застрял у неё в горле, готовый сорваться, но она не позволила ему вырваться. Её губы сжались в тонкую линию.       — Это единственный способ защитить меня, Гарри, — снова заговорила Гермиона, её зубы были сжаты, словно запаяны намертво. — Лучше действовать на опережение.       Гарри закрыл лицо руками, сдвинув очки на лоб, и надавил пальцами на глаза.       — Я не могу, — сказал он, выдержав долгую паузу. — Джинни…       Это было всё, что ей нужно было услышать. Гермиона отвернулась.       — Гермиона, нет, подожди…       Но у неё не осталось других разумных слов и другого выхода.

***

      Той ночью, лёжа неподвижно и без сна в постели, Гермиона изо всех сил старалась успокоить разбушевавшийся разум. Мысли кружились в неистовом водовороте, перескакивая с одного решения на другое с головокружительной скоростью. Возможно, мальчики правы, возможно, она действительно преувеличивает, но ей хотелось быть готовой ко всему. Она не могла оставить что-то нарочно незавершённым — с её удачей это, конечно же, станет решающим фактором в войне, и она не могла позволить этому случиться.       Стиснув волю в кулак, она замедлила дыхание, пытаясь обмануть сердце и мозг, внушая им, что она расслаблена, что вот-вот провалится в сон. Спокойнее, Грейнджер, спокойнее…       Мысли продолжали кружиться до глубокой ночи, пока её глаза не налились тяжестью, а веки не начали слипаться. Она уже была на грани забвения, когда, повернувшись на бок и пытаясь распутать волосы, обвившиеся вокруг шеи, вдруг нашла решение.       Её волосы давно нуждались в мытье.       И это натолкнуло её на самое лучшее — и худшее — единственное решение проблемы.

***

      Дверь в кабинет директора была распахнута. Вид массивной дубовой створки, оставленной приоткрытой, тревожил почти так же, как и каменная горгулья, бесшумно отъехавшая в сторону безо всякого пароля. Северус Снейп замер на пороге, неуверенно осматривая кабинет Дамблдора, оставленный точно так, как его покинул старик. Мгновение, запечатлённое во времени, наполненное тайной, мудростью и хитростью. Механизмы, тихо жужжащие вокруг, и изящные артефакты служили лишь прикрытием — как и добродушный блеск в глазах Дамблдора и его спокойная манера, за которыми всегда скрывалась холодная расчётливость, остававшаяся в тени.       Ему понадобилась всего минута, чтобы очистить кабинет до пустоты. Желание всё уничтожить, обрушить огонь на комнату, выпускать заклинание за заклинанием, пока от неё не останется ничего, гулко рвануло изнутри, но он подавил его привычной выдержкой. Исчезновение предметов — этого было достаточно. Взмах палочки, и бумаги на столе разлетелись по стопочкам. В камине весело заплясало пламя, озарив кабинет тёплым светом.       Закончив приготовления, Северус сел за стол и обвёл комнату взглядом. Перед камином был голый каменный участок пола, на первый взгляд ничем не примечательный. Но он знал — это именно то место, где он снова и снова опускался на колени, умоляя Дамблдора изменить своё решение, просил его спасти Лили, спасти хоть кого-нибудь.       Но с места директора этот участок пола выглядел обыкновенным.       Северус уже знал, что будет проводить здесь как можно больше времени. Дни уединения в подземельях, чтения в учительской, слушания споров Минервы и Флитвика о баллах для факультетов — всё это осталось позади. Он открыто сделал свой выбор. И хотя убийство Альбуса Дамблдора не имело последствий — Министерство всё ещё «проводило расследование», исполняя его откровенно халатно, — сотрудники Хогвартса знали. Сам замок знал. Снейп был одинок, и вскоре ему предстояло окончательно принять роль Пожирателя смерти. Он не мог позволить, чтобы оставалась пропасть между бывшим членом Ордена и преданным слугой Тёмного Лорда. Всё должно было быть безупречно.       Погружённый в свои мрачные мысли, он почти не услышал стук в окно.       На подоконнике сидела смутно знакомая коричневая сова и мягко постукивала клювом по стеклу. На её протянутой лапе был прикреплён клочок пергамента, и Северус принял его с лёгким опасением. Печать из красного воска была без герба, и сам пергамент больше походил на грубо оторванный кусок бумаги, чем на настоящее письмо.       Немного помедлив, он сломал печать, и перед ним тут же возник Патронус — ослепительно белый, парящий в воздухе.       Сияющая, изящная выдра весело кувыркалась, кружила вокруг него и, наконец, заговорила напряжённым, едва слышным голосом Гермионы Грейнджер:       — Четвёртый курс, ваша реакция на заклинание, которое Драко Малфой наложил на меня.       Снейп посмотрел на исчезнувшую выдру, а затем на клочок пергамента в руках. Лёгкая дрожь гнева пробежала по его спине, смешанная с тягостным чувством вины. Слова, сказанные им четырнадцатилетней девочке, полные яда и пренебрежения, заставившие её в слезах бежать в больничное крыло, прикрывая руками свои увеличенные зубы. Это было далеко не первое его оскорбление в адрес Грейнджер, и уж точно не последнее, но, похоже, для неё оно стало самым запоминающимся.       — Не вижу разницы, — тихо произнёс он, и на пергаменте начали проступать слова.       Её почерк был мелким и строгим, буквы — все заглавные, точные, как будто каждая из них была выточена.       «Мне нужна ваша помощь. «Дырявый котёл», комната 221, суббота, 16:00. Вы единственный, кому я могу довериться».       Он перечитал надпись несколько раз, и как только запомнил её, пергамент исчез в пламени. Северус едва не рассмеялся — это был до смешного очевидный капкан. Неужели Орден всерьёз считает его таким наивным, чтобы шагнуть в огонь на призыв юной девушки? Почему именно сейчас, когда Министерство ещё не пало, мир не погрузился в хаос, и его верность могла быть поставлена под сомнение? Так сильно им хотелось от него избавиться? Неужели всё это время его жизнь держалась лишь на милости Дамблдора?       Почему они выбрали именно Грейнджер, а не Поттера? У него с ней не было никаких отношений, кроме пары язвительных замечаний, брошенных в напряжённые моменты её обучения — ни привязанности, ни вражды.       Разве что это касалось Гарри. Возможно, Грейнджер со своим острым умом раскрыла какую-то угрозу, которая могла бы подорвать Орден и уничтожить «Избранного». Или среди них завёлся шпион? Это казалось вполне вероятным — несмотря на его собственные заявления, единственной из «Золотого Трио», кто обладал умом и способностями, всегда оставалась именно Грейнджер.       Он сложил пальцы в замок и задумчиво уставился в огонь. Предстояло сделать выбор и продумать план. Он не собирался слепо идти в ловушку, но и не мог раскрыть свои намерения Ордену, если среди них мог оказаться сторонник Тёмного Лорда.       Какую бы игру ни затеяла Грейнджер, это был отчаянный шаг. Если Орден думал, что его можно сломить семнадцатилетней девушкой, пусть даже и столь умной, они сильно ошибались.

***

      Гермиона сидела, напряжённо сжавшись на краю неровного матраса. Странное чувство тошноты и пустоты разрасталось внутри, заполняя её живот и оставляя за собой лишь пустую бездну. Вот он, момент истины. Часы на стене показывали 3:49. Если он все-таки собирался прийти, то, вероятно, уже был здесь, осторожно осматривал ловушку, искал слабые места и пытался убедиться, что, переступив порог, не попадёт в опасность.       Она наложила на комнату сильные защитные чары, установив столько постоянных заклинаний, сколько было возможно в чужом помещении, надеясь, что он почувствует их и поймёт: она не собирается причинить ему вред. Разумная часть её понимала, что, скорее всего, он не придёт, что не станет так рисковать, слепо выполняя просьбу известной союзницы Гарри Поттера.       В конце концов, он был Пожирателем смерти.       Это была самая опасная игра, на которую она когда-либо решалась, с наивысшими ставками. Она делала ставку на то, что Северус Снейп принадлежит свету, что он хороший человек — но не настолько хороший, чтобы отказать ей в этом. Она верила в его прагматизм, в его роль шпиона, в то, что он сделает всё, чтобы победила правильная сторона.       Включая убийство. В этом рискованном шаге крылась и её догадка — что Снейп убил Дамблдора по его собственной просьбе. Возможно, это был самый страшный риск. Она могла впустить в свою постель хладнокровного убийцу. Он уже мог передать её просьбу дюжине других Пожирателей, возможно, даже самому Волдеморту, и они могли нагрянуть на неё в любой момент — она снова взглянула на часы — через шесть минут.       Масштаб её просьбы начинал заполнять её грудь, словно распирая изнутри. Тошнота усилилась, и на лбу выступил холодный пот. Неужели её сейчас стошнит? Она попыталась представить, как Северус Снейп занимается с ней любовью. Его тело рядом, внутри неё. Образ никак не складывался — она никогда не видела его даже полураздетым, не говоря уже о наготе.       Будет ли это больно?       Её резко стошнило в мусорное ведро, и она тут же избавилась от следов заклинанием. Чары для освежения дыхания убрали запах, но не могли остановить холодный пот, проступивший на её лбу и сквозь густые волосы.       Три минуты.       Гермиона не была мечтательной девочкой, но её идеализм порой ослеплял её. Возможно, это была ужасная ошибка. Он мог бы даже рассмеяться ей в лицо — и, возможно, эта боль была бы куда хуже, чем любая физическая. Её захлестнула волна злости на Гарри и Рона, переплетённая с горечью из-за того, что ей вообще пришлось принимать такое решение. Почему никто из них не мог просто сделать это?       Потому что они любят тебя, напомнила себе Гермиона с усталостью. Ей нужен был тот, кто её не любит. Возможно, даже ненавидит. И это было бы даже к лучшему — ей не нужно, чтобы он любил, ей нужно, чтобы он сделал то, что должен. Ей нужен был человек, достаточно благородный, чтобы помочь спасти Гарри, но достаточно жестокий, чтобы согласиться на это, несмотря на отсутствие желания у обоих.       Всё было бы проще, если бы она его любила, подумала Гермиона с новой волной тошноты. Если бы она все эти годы тайно испытывала к нему симпатию. Но она не чувствовала ни малейшего влечения. Он был старым, угрюмым «летучим мышем», который находил удовольствие в унижениях и насмешках над учениками, в том числе над ней. Мысль пронзила её — возможно, он даже насладится тем, что причинит ей боль. Возможно, он ненавидел её настолько, что согласился бы только затем, чтобы сделать весь процесс как можно более мучительным.       Она отчаянно взглянула на часы. Одна минута. У неё не было времени снова поддаться тошноте, поэтому она закрыла лицо руками и заставила себя выровнять дыхание.       Соберись, Грейнджер, строго приказала она себе, затем подняла взгляд на зеркало. Из отражения на неё смотрело бледное, испуганное лицо с пустым, стеклянным взглядом, но без слёз. Её тело словно отделилось от разума, двигалось автоматически, как будто Гермиона наблюдала за собой со стороны.       Ровно в четыре часа раздался стук в дверь, и её сердце рухнуло вниз.

***

      Это была не ловушка. В этом он не сомневался. Но понять, кто или что ожидало его за той дверью, защищённой столь мощными чарами, не представлялось возможным, а он ненавидел входить в ситуации, к которым не был готов. Это было для него не просто предпочтением — умение собирать информацию и использовать её с умом было тем, что до сих пор удерживало его на плаву.       Он постучал в дверь резко, ожидая, что она мгновенно распахнётся, и на него бросится гриффиндорка с растрёпанными волосами, или же его отшвырнёт на стену каким-нибудь заклинанием. С вытянутой палочкой, внутренне напряжённый, он твёрдо решил не переступать порог, пока не получит подтверждения, кто находится внутри.       Дверь оставалась закрытой.       С другой стороны раздался приглушённый голос:       — Третий курс. Зелье запутывания. Вы оставили запись на полях. Что это было и какая у меня была оценка?       Его одновременно охватили раздражение и облегчение. За дверью действительно была осторожная Гермиона Грейнджер, и её настойчивое желание удостовериться в его личности было разумным шагом. Но она, казалось, намеренно пыталась напомнить ему о его жестокости.       — Кажется, я просто написал «не впечатляет» и поставил «Превосходно», — рявкнул Снейп, — хотя мог и добавить «безвкусно» под особенно длинным предложением.       Дверь заскрипела, и её лицо появилось в узком проёме.       — Вы написали «идиотски», а не «безвкусно», — буркнула она, прежде чем открыть дверь шире.       Он не двинулся с места.       — Пятый курс. Один из ваших глупых друзей попытался добавить ингредиент в укрепляющее зелье, и это могло бы взорвать половину класса, — сказал Снейп, не опуская палочку. — Кто это был и какой ингредиент?       Её глаза сузились, но Гермиона, казалось, почувствовала почти облегчение от его осторожности.       — Гарри, — ответила она, и в этом имени прозвучала такая искренняя нежность, что это Снейпа чуть не вывернуло наизнанку. — Он пытался добавить сок граната. Я вовремя его остановила.       Снейп опустил палочку. Она последовала его примеру.       Дверь захлопнулась за ним, и защитные чары мягко вернулись на свои места, снова смыкаясь. Он скрестил руки на груди.       — Кто знает, что вы здесь?       Она встретила его взгляд своими золотисто-карими глазами, потухшими и сухими.       — Никто.       — Невероятно глупый риск, — прошептал он.       — Убьёте меня? — бросила она вызов. — Полагаю, никто не знает, что и вы здесь.       Он внимательно изучал её лицо, не выдавая ни одной эмоции.       — Это верно.       — В таком случае это не такой уж и риск, не так ли? — сказала Гермиона, поворачиваясь к нему спиной. — Если бы вы собирались меня убить, то уже бы сделали это.       — Возможно, я просто пытаюсь вытянуть из вас информацию, — заметил Снейп с презрением, — которую вы, кажется, слишком охотно готовы мне предоставить.       Её глаза были не просто потухшими — они были мёртвыми.       — Думаю, никто не захочет знать эту информацию, — сказала она, её голос звучал отстранённо. — Мне… мне нужно попросить вас об одолжении.       Северус молчал, потрясённый. Из всех членов Ордена она обратилась за одолжением именно к нему? Его рука с палочкой едва заметно дрогнула.       — Я готовлюсь к тому, что грядёт, — начала Гермиона, сбиваясь. — Зелья. Книги. Еда. Всякие мелочи. Пытаюсь организовать всё на случай… когда начнётся война.       Разумеется, Грейнджер брала на себя всю организацию, логистику и практические детали. Он был уверен, что Уизли и Поттер едва ли осознавали масштаб войны, нависшей над ними, весь ужас того, что им предстоит пережить, чем придётся пожертвовать и чем уже пожертвовали ради них. Они стояли на краю, готовые потерять всё, и единственной, кто, казалось, по-настоящему готовился к этому, была Грейнджер.       — Почти всё у меня есть, — продолжила она. — Мои родители в безопасности. В другом месте. Я стёрла им память. — Она взглянула на него, будто ожидая, что это его впечатлит или шокирует. Он испытал и то, и другое. — Так будет надёжнее.       Казалось, она собирала все свои силы, словно подбрасывая угли в огонь.       — Есть одна вещь, о которой я забыла. Я не хочу оставлять никаких слабых мест. Ничего, что можно было бы использовать против нас. Гарри и Рон не смогут. Поэтому мне пришлось подумать о ком-то, кто сможет…       Ему хотелось встряхнуть её. Скажи уже, глупая девчонка, хотелось рявкнуть, но он сдержался. Она словно ходила кругами, пытаясь собраться с духом, напуганная и смущённая. Но почему?       Повисла длинная, неловкая пауза.       — Мне нужно, чтобы вы лишили меня девственности.       У него внезапно зашумело в ушах, затем воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Теперь она не смела поднять на него взгляд.       Он пересёк комнату в два шага, крепко схватив её за подбородок и подняв её лицо. Его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от её, палочка упёрлась в её висок.       — Легилименс! — процедил он сквозь стиснутые зубы, брызжа слюной от ярости, почти дрожа от бешенства. Его хватка была болезненно сильной.       Её разум открылся перед ним, но оказался бесполезным.       Страх, страх, страх — кружащийся в её голове, молниеносный, пропитанный болью и покрытый толстым слоем глубокого, всепоглощающего стыда. Отвержение, ранящее и сочащееся через образы, как открытые раны. Рон, краснеющий, запинаясь, отвергает её. Гарри — напуганный, упрямый, пытается защитить её. И снова, и снова её разум создавал планы, составлял списки, предугадывал возможные исходы, едва поспевал за её мыслями. Он нашёл там унижение, стыд от того, что ей пришлось просить, страх перед тем, что произойдёт, если она не попросит, и страх перед тем, что случится, если попросит. Ненависть к самой себе. Желание быть мужчиной, желание не быть ведьмой, ненависть к своему телу, к своей внешности, к Гарри и Рону и их уверенности в том, что всё будет в порядке, когда она знала, что это не так. Он увидел её, утопающую в горе, заранее оплакивающую всё, чем она пожертвовала ради своих друзей и ради этой войны.       Но лжи он не нашёл.       Когда Северус закончил врываться в её разум, словно таран, он оттолкнул её, будто её кожа обжигала его. Гермиона пошатнулась, задев бёдрами кровать, и сухость сдавила горло, словно воздуха больше не хватало. Её руки метнулись к спутанной копне волос, она сжала голову, вероятно, ощущая пульсирующую боль. Он не был нежен в своём вторжении.       Снейп понял, что тяжело дышит. Его спина прижалась к двери. Ему вдруг пришло в голову, что он должен просто уйти, аппарировать отсюда. Оставить её наедине с её горем, болью и гневом.       Вместо этого он прошептал, яростно, с разорванным дыханием:       — Глупая, чёртова девчонка. — И затем, с едва сдерживаемой злостью: — Как ты смеешь просить об этом меня?       — Больше некого, — ответила она, и хотя голос её был глухим, глаза оставались сухими. — Никто не захочет.       Он фыркнул, но удержался от того, чтобы назвать её лгуньей. Гермиона Грейнджер могла быть какой угодно, но только не уродливой. Простовата, возможно, но не уродлива. Не как он. Стоило лишь подобрать нужный подход, и любой волшебник её возраста был бы у её ног.       Но было очевидно, что она не знала, как это сделать. Так же ясно было, что она не видела иного выбора, что отчаяние толкнуло её к нему.       Гермиона подняла голову, выглядя несчастно; пряди волос падали на лицо.       — Вы знаете, что будет, — тихо произнесла она. — Я не хочу, чтобы меня использовали как оружие. Не хочу давать им никаких преимуществ. Вы знаете, что можно сделать с магией девственницы.       Он знал. Он видел, как это использовали раньше.       Слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их осознать, прежде чем успел сдержать ту ярость, которая пропитала каждое из них.       — Дамблдор сделал из меня убийцу, — процедил он. — А теперь ты хочешь сделать из меня насильника? Насколько низко ты обо мне думаешь? Какого человека ты во мне видишь?       — Это не… это не так. — Гермиона судорожно сглотнула, её голос дрожал, глаза покраснели. — Это не так. Я сама об этом прошу. Я прошу тебя, я… умоляю. — Её губы дрогнули. — Пожалуйста.       Пожалуйста.       Он застыл.       Пожалуйста, Северус, — сказал тогда Альбус, его голубые глаза полны печали.       А как же моя душа, Дамблдор?       Только тебе одному известно, навредит ли это твоей душе — помочь старику избежать боли и унижения.       Почему они все так много от него хотят, подумал Снейп, глядя на этот несчастный комок гриффиндорской решимости, дрожащий перед ним. Почему все приходят к нему в своих самых отчаянных, самых сокровенных моментах, будучи уверенными, что он поступит правильно? Что он не причинит им вреда? И ни один из них не задумывается о том, какой ущерб их просьбы наносят ему.       Но затем, словно мерцающий огарок свечи, в его сознании промелькнула мысль: оба они просили невозможного, потому что верили в его доброту. Непоколебимая вера, уверенность в том, что он поступит правильно и останется целым, несмотря на всё, что он уже совершил. Даже теперь, когда он выполнил задание Дамблдора — убил собственного наставника на глазах у Избранного, — нашёлся тот, кто по-прежнему безоговорочно верил в его преданность. В его доброту.       — Я не могу, — сказал он и заметил, что его голос стал мягче.       — Пожалуйста, — снова прошептала она и, соскользнув с кровати, опустилась на колени. Жалкая, ломая руки. — Пожалуйста, прошу, ты должен. — Её карие глаза блестели. — Я знаю, что ты не причинишь мне зла.       Вот оно.       Он снова протянул к ней руку, на этот раз гораздо мягче, и она, дрожа, приняла её. Её трясло так сильно, что она едва могла встать. Снейп лихорадочно искал в голове те самые слова, которые, сказанные в правильном порядке, смогли бы удовлетворить её просьбу, развеять её страхи и заставить её уйти.       — Ты всё правильно делаешь, готовясь к таким обстоятельствам, — попытался он.       — Не говори мне, что этого не случится, — сказала она, глядя на него снизу вверх с вызовом. — Это может произойти. Если у них будет шанс, они это сделают. Они подумают об этом. Кто-то из них точно об этом подумает.       Северус замер. Она была права. Конечно, права — и как же глупо было с его стороны не подумать об этом. Как глупо было со стороны Дамблдора не учесть этого. Идеализм старика, возможно, ослепил его, заставив верить, что последователи Тёмного Лорда не станут подвергать семнадцатилетнюю девушку такой пытке.       Но Снейп знал по собственному опыту, что их извращённость не знала границ. Даже Гермиона, со всей своей панической и отчаянной предусмотрительностью, не могла до конца представить, с какой жестокостью они обошлись бы с ней, если бы Пожиратели смерти получили шанс. Было разумно лишить их этой возможности, которую они несомненно использовали бы.       Гермиона отстранилась, и на мгновение ему показалось, что она передумала. Но вместо этого — к его ужасу — она начала расстёгивать блузку.       — Я знаю, что я не… мне не… не нужно, чтобы это было чем-то особенным, — сбивчиво проговорила Гермиона, неуклюже возясь с пуговицами. — Это может быть быстро, мне всё равно, главное, чтобы это произошло.       Внутри него бурей что-то всколыхнулось, словно последние остатки его души разрывались на части, когда он увидел мягкую, обнажённую кожу её живота и груди, наполовину скрытые тенью, и не смог отвести взгляд.       Гермиона сбросила блузку с плеч, неуклюже выворачивая руки, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Её глаза на мгновение встретились с его взглядом, и она замерла, затем быстро схватила палочку.       — Нокс, — прошептала она, и он услышал, как её голос задрожал от слёз.       В наступившей темноте снова послышался шорох ткани. Её голос был едва слышен, словно утонул в тишине комнаты.       — Тебе не обязательно смотреть на меня.       Он всё ещё не двигался, словно был под действием заклинания Петрификус. Что-то тупое и глухое в его голове подсказывало, что она погасила свет, думая, будто он считает её слишком уродливой.       Или же, — язвительно поднялся голосок в его сознании, — она погасила свет, потому что это ты слишком уродлив для неё.       Её рука скользнула к его паху. Мысли оборвались, он дёрнулся, не сумев сдержаться. Она отпрянула, словно он ударил её.       Затем она снова потянулась к нему, на этот раз более настойчиво.       — Не будь глупой, — прохрипел он, но её маленькая рука уже потянулась к пуговицам на его брюках. Он резко схватил её за запястья. Когда его глаза привыкли к темноте, он различил слабые очертания её лица и блеск слёз в её глазах.       Фраза «Не заставляй меня делать это» всё ещё висела в воздухе между ними.       — Пожалуйста, — прошептала она.       Разве он не клялся защищать их? Дать каждому из них лучший шанс на выживание? Разве это не просто устранение ещё одной угрозы, способной помешать усилиям Ордена?       Вся эта мишура не изменит сути. Ему придется её трахнуть. Этого уже не изменить.       Она отпрянула от него, но вновь провела рукой по его талии. Прикосновение было неловким, почти отчаянным, полным безмолвной мольбы. Гермиона, казалось, прекрасно понимала, что это не может разбудить желание, что сама тяжесть ситуации убила бы любой отклик у того, в ком осталась хоть капля человечности. Её прохладные пальцы осторожно и медленно расстёгивали пуговицы, одну за другой. И он позволял ей. Почему он позволял?       Потому что, как всегда, был готов идти на немыслимое ради защиты. Извращённый способ, болезненный, который ранит только его самого. После всего они получат то, что им нужно, а он вновь останется израненным и опустошённым. Его сила была в морали, в безусловной готовности убивать и умирать ради тех, кого он любил, приносить себя в жертву ради большего блага.       Он снова остановил её, когда ощутил прикосновение её руки к передней части своих брюк. На этот раз он жёстче отстранил её ладонь. Он знал, что она снова откроет рот, будет умолять и убеждать, искать слова, чтобы привести хоть какой-то аргумент, заверить его, что это её желание, что она действительно этого хочет.       Внутри вспыхнул гнев, мгновенно подавленный. Она не хотела этого — ей это было нужно. Другого выхода не было, а времени становилось всё меньше.       Его рука коснулась её, наткнувшись на нежную обнажённую кожу талии. Все слова, которые она собиралась произнести, застряли в её горле, обратившись в едва слышный выдох. Снейп провёл ладонью вдоль её рёбер, обходя грудь, и с затаённым трепетом осознал, что в темноте она уже успела избавиться от джинсов, оставшись почти нагой. Он осторожно подцепил пальцем тонкую резинку её трусиков, касаясь мягкой кожи её бедра.       — Ляг, — услышал он свой голос, механичный и лишённый жизни. — На живот.       Гермиона покорно наклонилась к краю кровати. В полумраке он уловил отблеск её тёмных кудрей, отчётливо выделявшихся на длинной линии изящно выгнутой спины. Ведомый непроизвольным любопытством, он снова провёл рукой по её мягкой коже, ощутив плавный изгиб бедра, переходящий в округлость её ягодицы. Её трусики были из простого белого хлопка — скромные, ничего особенного.       Красивая молодая ведьма оказалась рядом с ним, и это невыносимо мучило его. Боль кипела в его груди, грозя погасить ту слабую искру желания, которую он едва сумел удержать. «Стоп», — строго сказал он себе. Это не принесёт им обоим никакой пользы. У него ещё будет время предаться страданиям и ненависти к самому себе позже.       Его длинный палец скользнул по её позвоночнику, зацепив резинку трусиков и медленно опуская их вниз. Она слегка заёрзала, послушно раздвигая ноги, будто откликнулась на безмолвный приказ. Благослови Мерлин тьму, ведь это движение мгновенно отозвалось в его теле. Её плавный изгиб спины, ноги, разведённые перед ним, приподнятые бёдра — словно она занималась этим уже не раз.       Но ведь она никогда не делала этого прежде. Он пытался быть медленным, осторожным, но знал, что если затянет слишком надолго, потеряет решимость. Его пальцы нашли её тёплые складки, едва прикрытые мягким, пушистым слоем коротких волос.       Она была мокрой.       Наверняка он ошибся, подумал Северус, медленно проводя рукой, стремясь отыскать тот маленький бугорок в глубине. Но сомнений быть не могло: она была удивительно мягкой и скользкой. Мерлин, как давно это было в его жизни.       Когда он нашел её клитор и начал мягко его поглаживать, Гермиона втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Он медлил, разрываемый сомнениями. Будет ли жестокостью сделать этот процесс приятным? Продлить этот момент? Возможно, она будет ненавидеть его за это, ненавидеть своё тело за то, что оно её предаёт в такой уязвимый момент. Но он не хотел, чтобы ей было больно.       Если бы он причинил ей боль, то возненавидел бы себя настолько, что единственным для него выходом была бы смерть. Само осознание того, что он оказался в этой ситуации, вызывало в нём желание броситься с самой высокой башни Хогвартса.       Ему нужно было подготовить её, хотя бы немного. Она казалась настолько тугой, что он едва мог поверить в возможность их близости. Северус Снейп не обладал чрезмерными размерами, но ему никогда не доводилось заниматься сексом с девственницей. Он вспоминал, как женщины рассказывали, что первый раз часто приносит боль, хотя это вовсе не обязательно.       В его мыслях всплыло полузабытое воспоминание о Нарциссе Малфой. С презрением в голосе она когда-то произнесла: «Как животные. Вколачиваются в женщину, словно кулак в податливую преграду. Неудивительно, что первый раз всегда больно».       Он решил начать только с пальцев. Посмотреть, остановит ли она его. Часть его всё ещё надеялась, что она это сделает.       Из густой копны её волос, спадавших на плечи и шею, вырвался едва слышный звук, когда он осторожно ввёл внутрь указательный палец. Его обхватило тесное тепло, словно тиски. Мышцы её бёдер и спины напряглись, как туго натянутые струны.       Северус, стараясь её успокоить, другой рукой нежно провёл по её бедру, скользя вдоль боковой линии, пока его палец медленно двигался внутри неё. Мерлин, она была такой тугой.       Она боялась.       Значит, нужно было быстро с этим покончить. Никакой нежности. Сделать дело и уйти — самый разумный вариант. Северус решительно добавил ещё один палец и услышал вскрик, но Гермиона тут же уткнулась лицом в предплечье, заглушая звук. Стиснув зубы, Снейп решил, что если она заплачет, то он исчезнет… аппарирует в ту же секунду. Желание сбежать по-прежнему оставалось мучительно сильным, даже несмотря на то, что его пальцы осторожно двигались внутри неё, прокладывая себе путь.       Его большой палец мягко касался её клитора, и это явно действовало — её дыхание становилось всё более прерывистым. Хотя, может, она просто тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку.       — Попробуй расслабиться, — тихо произнёс он, осознавая всю нелепость своих слов, видя её отчаянные попытки подчиниться. Гермиона едва заметно кивнула в темноте.       Её бёдра инстинктивно двинулись ему навстречу, когда он осторожно согнул пальцы внутри неё. С её губ сорвался короткий звук, но на этот раз иной — низкий, хрипловатый, с оттенком неожиданной, тягучей сладости. Больше стон, чем крик.       Снейп освободил член из брюк и сделал несколько резких движений рукой, вынуждая кровь приливать к головке. Он сосредоточился на звуках, что срывались с её губ — слабых, едва различимых стонах удовольствия, отчаянно стараясь не думать о том, как происходящее выжигало его душу. Его большой палец коснулся её клитора, описывая маленькие круги. Она снова издала этот звук, на этот раз громче, сдавленно выдохнув сквозь стиснутые зубы. Он начал двигать пальцами быстрее, и когда осторожно извлёк их, она едва слышно застонала.       Время пришло. Этой подготовки должно было хватить.       Он тихо произнёс заклинание смазки, на всякий случай, жалея, что с собой не было зелья для расслабления мышц, которое могло бы облегчить её состояние. Головка его члена коснулась её влажных складок, мягко раздвигая их, и Северус начал осторожно двигаться вперёд, так медленно, как только мог.       Её приглушённые стоны исчезли, сменившись полной тишиной. Ногти глубоко вонзились в кожу рук, лоб был прижат к матрасу. Она терпела. Северус зашёл слишком далеко и теперь уже не мог остановиться, не после всего, что уже совершил. Он обхватил её узкие бёдра, стараясь касаться её как можно меньше. Правая рука всё ещё была влажной от её соков, блестела в темноте — дикое, первобытное желание на миг заставило его подумать о том, чтобы облизать пальцы, но он не осмелился. Это было не ради удовольствия; это было необходимо… то, что должно было быть сделано.       Гермиона застонала, когда он продвинулся ещё на дюйм. Теснота была почти невыносимой, как будто девчонка пыталась выжать из него всю кровь. Он вошёл так глубоко, как только осмелился, затем чуть отступил, чтобы снова осторожно толкнуться вперёд.       Минимум. Только то, что необходимо. Ни капли больше.       Желание жёстко взять её начало скапливаться узлом у основания позвоночника, напряжённо пульсируя с каждым его движением. Когда в последний раз он был даже наполовину погружён в горячее тело ведьмы? Годы назад, наверняка. Ему хотелось протянуть руку и обхватить её мягкие маленькие груди, поиграть с сосками, подразнить их пальцами, но ещё сильнее хотелось впиться в её бёдра и начать вколачиваться так, чтобы она закричала.       Но Снейп этого не сделал. Мысли метались в голове до тех пор, пока он не закрыл глаза и глубоко не вдохнул.       Теперь она плакала.       Северус заставил себя дойти до конца. Он уже зашёл слишком далеко. Сделать это ради неё. Защитить, хотя бы таким способом. Сохранить шанс на победу на их стороне. Его ритм был чётким, выверенным, как у механизма заводной игрушки. Он напоминал себе, что нужно лишь достичь оргазма, и всё закончится. Заставлял себя думать о чём угодно, только не о всхлипывающей девушке под ним, которая умоляла её защитить. Не думать о долге.       Не думать о том, насколько он будет ненавидеть себя за это, как это разорвёт его душу, когда он полностью осознает, какой вред причинил во имя высшего блага.       Ему нужно было представить её жаждущей. Он должен был это сделать, его возбуждение и так было нестабильным — представить её развратной, стонущей, извивающейся, движущейся навстречу ему. Представить, как она кончает, и всё закончится.       Северус представил. И всё действительно закончилось.       Тяжело дыша, он отстранился и откинулся назад, словно она выбила у него почву из-под ног. Гермиона свернулась калачиком на кровати, подтянув колени к груди, как ребёнок. В тусклом свете он заметил следы засохших слёз на её лице.       Ненависть и отвращение к себе накрыли его, заполнив грудь, и Северус понял, что должен уйти.       — Спасибо, — прошептала она, её голос сорвался, и это сломало его.       Снейп вышел, громко хлопнув дверью, его мантия взвилась за ним, словно тень. Всё, что осталось в его желудке, вскоре оказалось в ближайшей канаве.