Глава 2

      Она не видела его почти шесть месяцев.       Воспоминание о том, как Северус Снейп лишил её девственности, затерялось в ужасе и беспросветной серости войны, растворилось в голоде, страхе и изнурительной борьбе за выживание. Постоянная угроза смерти и гнетущая неизбежность сложного выбора стирали из памяти все детали их встречи. Даже в последующие дни после встречи её мысли были полностью поглощены другими задачами: книгами, которые ещё предстояло найти, картами, нуждающимися в восстановлении, и заклинаниями, требующими безупречной отточенности.       И всё же по ночам, лежа на узкой жёсткой койке и слушая приглушённое ухание сов за окном, она думала о нём. Не о том, каким он был в действительности — с болью и суровостью, что сопутствовали их короткой, неуместной близости, — а через призму мечтательной фантазии. В её представлении он был нежен, настолько нежен, насколько могли позволить жестокие обстоятельства. В этой давящей атмосфере выживания, где страхи обострялись тяготами войны и зловещим присутствием крестража, она находила утешение в этом воображаемом мире. В мире, где Снейп был рядом, возможно, гладил её волосы, медленно проводил пальцем вдоль её бока, касался её осторожно и непринуждённо, без грубости — только с нежностью.       Она не могла никак отблагодарить его за то, что он для неё сделал. Даже не представляла, как выразить благодарность за то, что ему, казалось, было так тягостно и неприятно. В своих мечтах Гермиона рисовала себе, что он не содрогался от отвращения и не горел гневом при мысли о прикосновении к её худому, ничем не примечательному телу; напротив, он был внимателен и добр — по крайней мере, в тех фантазиях, что разыгрывались в её воображении.       К этому моменту, спустя месяцы войны, когда все новые злодеяния доходили до неё в виде кратких радиосообщений, воспоминания о той ночи размылись и превратились скорее в фантазию, чем в реальность. Это была единственная крупица счастья, которую она могла вообразить с неизменной точностью: мысль о том, как Северус Снейп был нежен с ней в темноте.       Однажды Рон спросил её, хочет ли она по-прежнему «сделать это». Он выглядел таким одиноким и несчастным, что она чуть было не сказала «да», почти призналась, что всё ещё хочет этого, но вместо этого вспомнила о Снейпе и его пальцах на своих рёбрах и автоматически ответила «нет».       Рон отвернулся, заливаясь краской.       Гермиона так часто думала о Снейпе, что, когда однажды утром заметила его, скрытно проверяющего их защитные чары, закутанного в тёплую зимнюю мантию, укрывающую от предрассветного холода, почти не удивилась.       Это была её смена караулить, и она застыла, не двигаясь и гадая, заметил ли он её. Скорее всего, да, но, вероятно, решил, что она спит. В его оправдание можно сказать, что она и правда слегка задремала. Но когда она шевельнулась, он замер. Окаменел. Как будто она позвала его по имени.       — Профессор? — почти неслышно прошептала она, и её голос растворился в мягкой тишине вокруг. Она медленно поднялась на ноги.       Он обернулся, намереваясь аппарировать.       — Нет, подождите! — воскликнула она громче, чем хотела, и рванула вперёд.       Подойдя ближе, Гермиона заметила в его глазах настоящий ужас — страх и потрясение, пронзавшие его до самой глубины. Остановившись на расстоянии каких-то шести шагов, она глубоко дышала, стараясь справиться с волнением.       — Как же я рада вас видеть, — тихо произнесла Гермиона с неподдельной искренностью. Слова вырвались у неё сами собой. — Я так рада, что вы живы.       Лишь позже ей пришло в голову, какой невероятный труд проделывал Северус, подавляя воспоминания о том, что он был с ней, был внутри неё, чтобы Тёмный Лорд не смог увидеть деталей их встречи. Чтобы он не догадался, что она смогла украсть у него возможную точку давления. Должно быть, это было для него настоящей пыткой — снова и снова переживать всё это в своей памяти.       Он молчал, и Гермиона поняла, что ему не нужно было ничего говорить, ведь слова сами собой сорвались с её губ, прежде чем она успела остановиться.       — Я хочу поблагодарить вас, — произнесла она тихо. — За всё. За то, что вы сделали. Для меня — для всех нас.       Резким движением его палочка оказалась направлена ей прямо в лицо.       — Четвёртый курс, бодроперцовое зелье, — хрипло прошептал он. — Сколько слов было в вашем эссе?       Она слегка отшатнулась, задетая его внезапным напором, но уловила его мысль.       — Не знаю, — призналась она. — Помню только, что вы просили двенадцать дюймов пергамента, а я написала пятнадцать. Вы отрезали последние три и оценили то, что осталось.       Его палочка медленно опустилась.       Гермиона отвела взгляд, чувствуя, как в уголках глаз начинают жечь слёзы.       — Простите, — пробормотала она. — Мне стоило понять, что… что вы не хотите меня видеть. Я просто хотела поблагодарить вас. — На его лице промелькнуло нечто, похожее на потрясение. Когда он заговорил, голос звучал грубо, словно сквозь ржавчину.       — Поблагодарить? — выдавил он.       — За… ну, вы понимаете. — Она посмотрела на снег у своих ботинок. — Я не уверена, будет ли ещё шанс это сделать.       В этом и заключалась вся суть, не так ли? Возможно, это был последний раз, когда она видела Северуса Снейпа. Война не щадила ни женщин, ни шпионов, и шансы на то, что они оба переживут её, были ничтожно малы. Она взглянула на него: чёрная фигура на фоне заснеженного леса, облачка его дыхания поднимались в утренний холод.       — Не благодарите меня, — тихо, с надрывом произнёс Снейп. — Никогда. Не за это.       Сначала Гермиона почувствовала укол обиды, потом — вспышку негодования.       — За то, что вы меня защитили? — её голос дрогнул. — За то, что сделали то, о чём я просила? Даже если смерть была вам предпочтительнее, чем прикосновение ко мне? За то, что пошли на то, на что никто другой не осмелился, даже когда я умоляла?       Слёзы снова подступили, но Гермиона подняла голову, силой отгоняя их.       — Да, вам предстоит жить с этим грузом, который я на вас возложила, и за это мне жаль. Но вы не вправе решать, как я буду это воспринимать. А я чувствую благодарность. И радость.       Её кудри качнулись в жесте упрямства. Внутренний гнев согревал её, пробуждая и наполняя жизнь силой, заставляя сердце биться так, будто оно проснулось впервые за долгие месяцы.       — Радость? — Он усмехнулся. — Благодарность?       — Да, — ответила она и скривила губы, подражая его манере.       Что-то мелькнуло на его обычно непроницаемом лице, мимолётная ранимость, которая застала её врасплох.       — Глупая девчонка, — прошептал он, слова слетели с губ, словно выдох.       — Да, — смущённо согласилась Гермиона и отвела взгляд. Между ними повисла тяжёлая, неловкая тишина. Её гнев исчез, словно его унесло порывом ветра.       — Простите, — тихо произнесла она снова. — Но, несмотря ни на что, мне всё равно радостно.       — Вы должны ненавидеть меня, — сказал он, но его голос прозвучал уже без прежней горечи, словно эти слова были адресованы больше ему самому, чем ей.       Грейнджер фыркнула.       — Ну, я вас не ненавижу. — С упрямой решимостью Гермиона сократила расстояние между ними, твёрдо шагая вперёд, пока не оказалась вплотную, поднявшись на цыпочки, чтобы смотреть ему прямо в лицо. Северус инстинктивно отпрянул, но она не отступала. — Расскажите, что происходит в Хогвартсе. Быстро, пока мальчишки не проснулись — я не хочу ничего им объяснять.       Он замер, заметно смутившись её близости.       — Я пытаюсь удержать Карроу под контролем, — произнёс он. — Но Уизли твёрдо намерена погубить себя. Они устроили нечто вроде восстания. Я делаю всё, что могу, чтобы сохранить их жизни.       Гермиона ощутила гордость, представляя Джинни Уизли во главе маленькой группы храбрецов из Гриффиндора, ведущих борьбу против Пожирателей смерти, которые, вне всякого сомнения, правят школой железной рукой. Эта мысль на мгновение отвлекла её от близости Снейпа, но когда он снова заговорил, её взгляд вновь вернулся к его глазам. В слабом утреннем свете, пробивающемся сквозь сосны, она заметила, что его обсидиановые глаза на самом деле были самым глубоким, насыщенным оттенком шоколадного, который ей когда-либо доводилось видеть.       — Вы… — Он кивнул в сторону палатки, где Гарри и Рон спали, как умеют только юные мальчишки — крепко и без сновидений. — …Сказали им?       — О чём?.. — переспросила она.       Он кивнул.       — Нет, — Гермиона пожала плечами. — Я сказала им, что всё улажено. Они не стали расспрашивать.       Гермиона снова подняла голову, её взгляд скользил между его прекрасными глазами и узкими губами.       — Я никому не рассказала.       Он резко кивнул.       — Хорошо.       Гермиона осознала, что он вот-вот уйдёт, и поняла: это её последний шанс, возможно, последний раз, когда она видит Северуса Снейпа живым. Поддавшись внезапному порыву, она наклонилась и коснулась его щеки лёгким поцелуем, задев уголок его губ. Он отшатнулся, словно она дала ему пощёчину.       — Спасибо вам ещё раз, — тихо произнесла она и, повернувшись, оставила его стоять посреди леса, будто замершего и ошеломлённого школьника.

***

      Позже, когда Гермиона в полуобморочном состоянии наблюдала, как Беллатрикс вырезает что-то на её руке, она вспомнила тот поцелуй. Забавно, что приходит на ум, когда умираешь, подумала она, запрокидывая голову. Из тени блеснули грязные и острые зубы Фенрира.       Очередное «Круцио». Она кричала до хрипоты, её связки были сорваны, горло кровоточило. Звуки, которые она издавала, больше не казались человеческими.       Чьё-то колено оказалось между её бёдер, и Гермиона на мгновение отвлеклась, пока Беллатрисса не начала вырезать новую букву на её предплечье.       — Ты девственница, девочка? — пропела Беллатрисса, особенно жестоко вонзая нож на букве «К». — Или один из этих мерзких мальчишек пролез в твою грязную маленькую дырку?       Гермиона улыбнулась, чувствуя, как кровь заполняет промежутки между зубами, а боль пульсирует в каждом уголке тела.       Беллатрисса с силой ударила ножом, проколов её руку насквозь, задевая кость, и кончик лезвия вонзился в пол под ней.       — Отвечай мне!       Гермиона засмеялась, искренне, громко, пока не потеряла сознание. Она смеялась так сильно, что её смех заглушил яростные крики Беллатрикс, смеялась до тех пор, пока всё не померкло, и, прежде чем погрузиться во тьму, плюнула в сторону Беллатрикс.

***

      Сидя на пляже возле коттеджа Ракушки, укутанная в тёплое одеяло, Гермиона испытывала смутное чувство триумфа.       Она пережила пытки Беллатрикс. Она выполнила задуманное — похитила у них потенциальное оружие, вот только теперь оно было потеряно. Гермиона стала для врага бесполезной, и они убили бы её при первой же возможности. Но это не имело бы большого значения, если бы её смерть не могла склонить чашу весов войны в их сторону.       Её взгляд остановился на могиле Добби, полоске свежей земли среди редкой травы. Она ожидала, что почувствует что-то, но внутри была пустота. Лишь твёрдое, словно каменное, зерно глубоко в животе. Победа. Она победила.       Только позже, когда Флёр отвела её от камней и провела внутрь, её вдруг осенило: возможно, было бы лучше, если бы она погибла в поместье Малфоев. Тогда её смерть могла бы стать настоящей помощью, своего рода жертвой ради Рона и Гарри, тем событием, которое вдохновило бы их на победу.       Оцепеневшая и безжизненная, Гермиона сидела на кухне, куда её усадила Флёр, не шевелясь. Мысли вернулись к тому поцелую, который она почти украла у Северуса Снейпа, и пожалела, что не решилась.       Единственное, о чём она жалела. Эта мысль вызвала у неё смех, удививший и ошеломивший всех вокруг.

***

      Вопреки всему, и исключительно благодаря удаче, они оба пережили войну.       Первое, что увидел Северус Снейп, когда пришёл в сознание в больнице Святого Мунго, — это карие глаза Гермионы, сияющие от слёз. Он помнил её голос, её лицо то здесь, то там, обрывки её образа, когда она сидела у его постели, гладила его руку, удерживала его, когда он метался. Но больше в памяти не осталось почти ничего. Он осторожно попытался заглянуть внутрь своего сознания, как язык осторожно ощупывает гнилой зуб, и обнаружил, что его ментальные щиты в клочьях. Воспоминания были утрачены — украдены или подавлены, — и как он оказался здесь, в Святом Мунго, он даже представить себе не мог. Что же было последним, что он помнил?       Кудри Гермионы, выделяющиеся на фоне снега, её лицо, отражающее одновременно нежность и дерзость, когда она слегка отстранилась. Её губы, едва коснувшиеся его щеки, и тёплое дыхание нежно щекотало его ухо.       Но что-то должно было произойти после этого; Северус лихорадочно перерыл в памяти всё, что мог вспомнить. Что случилось? Что с войной? Гермиона не осмелилась бы сидеть рядом с ним в Святом Мунго, если бы не…       Если бы не…       — Не пытайтесь пока говорить, — мягко сказала Гермиона, заметив вспыхнувшее в его глазах беспокойство. — Просто лягте и отдыхайте. Вы в безопасности. Всё в порядке. Война закончилась.       Война закончилась?       Тогда он вспомнил — сверкающие серебряные клыки. Кровь. Зелёные глаза. Глухой звук, с которым его тело ударилось об пол, когда Нагайна обвилась вокруг него.       Ах. Это внезапное осознание принесло неожиданное облегчение. Значит, он мёртв. Прекрасно. Это его устраивает. Каким бы ни было это посмертие, оно на удивление спокойно, хотя горло невыносимо болит. А должна ли быть боль в посмертии? Гермиона переплела свои пальцы с его.       — Просто отдыхайте, — сказала она, и он послушно закрыл глаза, словно под чарами сирены.

***

      Пробуждаться и удерживать сознание в течение следующих недель оказалось непростой задачей. Зелья лились в его повреждённое горло почти каждый час, и лишь когда он наконец смог сидеть и оставаться в сознании дольше нескольких минут, его первым требованием стали перо и пергамент для общения с окружающими. Его палочка, как он вскоре заметил, отсутствовала.       Слово «посещение» вовсе не подходило для описания присутствия Гермионы, ведь каждый раз, открывая глаза, он видел её рядом. Маленькие знаки её проживания были разбросаны по его одинокой больничной палате — раскладушка вместо дивана, стопка личных писем на подоконнике, кипа книг с загнутыми страницами и пометками, лакомства для сов, оставленные у его кровати. Конечно, она, вероятно, уходила время от времени — домой, чтобы принять душ, поесть, выполнить свои обязанности героини войны, ведь война окончена. Но вместо этого она была рядом с ним, словно он мог исчезнуть в любой момент.       «Сколько времени прошло с конца войны?» — вывел он на пергаменте.       Гермиона ответила на невысказанный вопрос, скрытый в его надписи.       — Вы в Святом Мунго уже около… пяти месяцев, — ответила Гермиона. — Почти шесть. Вначале всё было очень критично. Многие считали, что вы не выживете.       «Как всё закончилось?»       — Битвой, — сказала она, отводя взгляд. — В Хогвартсе. Люди… люди погибли. Даже Гарри умер — на двадцать минут.       Гермиона рассказала ему всю историю — как Гарри пожертвовал собой ради их спасения и воскрес благодаря неведомой силе любви, магии, частицам души и чему-то ещё. Северус слушал её вполуха, ошеломлённый осознанием того, что это не сон, что он жив, а война действительно окончена. Всё, что определяло его жизнь, придавая ей цель и направление, — исчезло. Его миссия провалилась, а он по-прежнему здесь. Живой. И теперь ему предстоит жить дальше, выживать и помнить обо всём, что он сделал ради этой победы.       Хотя он всю жизнь готовился к этому, ему ни разу не приходило в голову строить планы на случай, если он выживет. Это всегда казалось невозможным.       — Вам присудили Орден Мерлина первой степени, — сказала Гермиона, словно читая его мысли. Возможно, так и было — он совсем не поддерживал свои ментальные щиты. — Все преступления, совершённые вами во время войны, были прощены. Ходят слухи, что собираются поставить статую в честь вас на территории Хогвартса.       Он фыркнул, но тут же пожалел об этом — малейшее движение отозвалось резкой болью в шее. Гермиона рассмеялась и мягко убрала волосы с его глаз. Жест был до боли знакомым и тёплым, как будто она была его женой или, по меньшей мере, близким другом.       Почему она его касалась? Почему она вообще здесь? Единственный человек, который вынес на себе всю тяжесть его худших поступков, теперь сидел рядом, улыбаясь ему так, словно он был для неё всем.       — Многие приходили к вам, — сказала Гермиона. — Макгонагалл, Гарри, конечно. Даже Драко. Подарков и писем так много, что их пришлось складывать в отдельную комнату.       Он проигнорировал её слова, написав вместо этого: «Почему вы здесь?»       Она не ответила на его вопрос и продолжила:       — Целители считают, что вам предстоит провести здесь ещё как минимум месяц. А затем — долгие курсы реабилитации. Ещё много зелий, заклинаний, и, возможно, вам придётся принимать противоядия всю оставшуюся жизнь.       Гермиона опустила взгляд на их переплетённые пальцы. Она часто держала его за руку, и он не пытался высвободиться. Почему — он не знал.       Северус постучал по пергаменту, привлекая её внимание.       Гермиона снова посмотрела на него, в её глазах читались серьёзность и нежность.       — Куда бы я ещё пошла?

***

      Три недели спустя Северус Снейп вышел из Святого Мунго, обмотав шарфом красные, стянутые шрамы на шее, и, с обретённой вновь палочкой, аппарировал прочь от этого ненавистного места. Запах целебных зелий и больничной сырости исчез, уступив место тонкому аромату глицинии. Он стоял на тротуаре, глядя на Паучий Тупик — старый, мрачный дом, в котором прошло его детство.       Кто-то вложил немало времени и труда, чтобы перекрасить дом, подправить просевшее, покосившееся крыльцо и украсить перила ветвями глицинии и ипомеи, нежно вплетёнными в щели. Небольшой газон перед домом был ярко-зелёным и аккуратно подстриженным. На фоне тусклых серых строений вокруг его жилище выглядело почти… уютно.       Внутри царил идеальный порядок, и, едва взглянув на книжные полки, он сразу понял, что это работа Гермионы. Никто другой не стал бы систематизировать и расставлять книги, которые он бросил в спешке, покидая это место. Маленькая кухня была вычищена до блеска — либо магией, либо стараниями решительной ведьмы.       На крошечном кухонном столе, настолько маленьком, что за ним помещались только два табурета, лежал клочок пергамента, запечатанный каплей красного воска, но без герба.       Эта печать пробудила в нём воспоминания о чём-то далёком и почти призрачном. Прошло чуть больше года, но с учётом всего, что произошло, это вполне могло бы быть и десять лет назад. Он сломал её большим пальцем, развернул чистый пергамент, и вокруг него, плавно переворачиваясь, закружилась выдра.       — Что я сказала, когда ты помог мне в прошлом году? — спросила выдра голосом Гермионы, обвиваясь вокруг его плеч.       Он вспомнил её — маленькую, свернувшуюся клубочком на кровати, с коленями, прижатыми к груди. Следы слёз ещё блестели на её щеках, а волосы мягкими волнами рассыпались по подушке. Слова вырвались сами собой, его голос был хриплым после долгого молчания.       — «Спасибо».       На пергаменте начали проступать слова:       «Дорогой Северус, надеюсь, я не перешла границ. Пожалуйста, прости меня. Я просто хотела, чтобы твой дом был уютным, когда ты вернёшься. Драко помогал, но если ты сердишься, это моя вина. — Гермиона».       Тёплое, странное чувство мягко разлилось по его телу, начиная с плеч и скользя вниз по рукам. Он не мог вспомнить, когда кто-то в последний раз задумывался о том, что ему предстоит вернуться в этот тесный, некогда затянутый паутиной дом. А ведь даже он сам редко об этом думал. Теперь, освобождённый от паутины и сияющий свежей белой краской, дом казался почти коттеджем — чем-то большим, чем косой, ветхий старый дом, который всё ещё хранил в себе отзвуки криков его отца.       Сложив её письмо, Северус убрал его в карман и, неспешно развернувшись, поставил чайник на плиту.

***

      Идея пойти на свидание казалась Гермионе настолько чуждой, что она едва не отказалась. Во-первых, она никогда не была на свидании по-настоящему, а во-вторых, как ей вообще следовало себя вести после всего, через что она прошла? Её несказанно удивило, что Кормак МакЛагген пригласил её встретиться. Смущённый воспоминаниями о школьных проделках, он выглядел по-взрослому привлекательно, а новый шрам на щеке, оставленный войной, лишь добавлял ему серьёзности. Но ещё больше её поразило то, что она согласилась на его приглашение.       Гермиона взглянула на своё отражение в зеркале и чуть сильнее натянула рукава. Уродливый шрам, оставленный Беллатрикс, был скрыт под тканью и наложенным заклинанием. Показать открытую кожу означало бы выставить напоказ глубокий багрово-красный след, выделяющийся на её руке и заметный любому, кто бросит хоть один взгляд. Со временем, надеялась Гермиона, шрам побледнеет до рубцово- серого или хотя бы мягкого розового оттенка, а не останется таким синюшно-красным пятном, каким был сейчас.       Её каштановые волосы с золотистым отливом, спутанные завитки которых она тщательно заколола несколькими шпильками и закрепила чарами, едва держались в аккуратной причёске — Гермиона могла только надеяться, что этого хватит. На её губах виднелся тонкий слой помады, алый оттенок которой резал взгляд, словно свежий порез на её бледном лице.       Месяцы недоедания и голода в лесах так и не позволили ей вернуться к нормальному питанию. К тому же после долгого пребывания в больнице Святого Мунго Гермиона поняла, что еда в маггловских больницах по своей безвкусности ничем не отличалась от волшебной. Она выглядела истощённой, худой. Белая блузка висела на ней мешком, едва подчёркивая её небольшую грудь под тканью.       Это было ужасной идеей. Она должна была связаться с Кормаком и отменить встречу.       Но так и не сделала этого.       Возможно, это было самым трусливым поступком в её жизни: вместо того чтобы пойти на свидание, Гермиона просто не пришла и вместо этого аппарировала в дом в Паучьем Тупике.

***

      Северус мог бы предугадать, что однажды она вновь появится на его пороге — в отчаянии, с мольбой в глазах, но он никак не ожидал увидеть её такой красивой.       Гермиона Грейнджер неуверенно стояла на его крыльце, в маггловской одежде, с волосами, аккуратно убранными назад, и лёгким оттенком помады — помады! — на губах. В свете фонаря на крыльце, окружённая порхающими пыльными мотыльками, она выглядела золотистой и словно светилась изнутри. В её облике чувствовалось удивительное тепло и живая, искренняя нежность.       — Прости, — машинально произнесла она. Казалось, что извинения — это всё, на что она сейчас способна. — Я просто… хотела поздороваться.       — Здравствуй, — ответил Северус сухо. Голос всё ещё оставался хриплым после укуса Нагайны, но звучал мягче, чем в последний раз, когда она видела его несколько месяцев назад. Гермиона нервно перебирала пуговицы на рукаве, пока молчание затягивалось. Наконец он отступил в сторону, жестом приглашая её войти.       Её фигура в его прихожей казалась странной и неуместной, слишком яркой даже в полумраке. Он махнул палочкой, зажигая лампы. Не для того, чтобы лучше видеть её, а просто потому что в доме было темно. Безо всяких других причин.       — Ты бы… — начала Гермиона, но осеклась и покраснела. — Можно… можно попросить чашку чая?       Какая возмутительная бесцеремонность, подумал Снейп, машинально ставя чайник на плиту. Явилась без приглашения, ещё и чаю попросила, не скрывая своей дерзости. Нахальная девчонка. Но, несмотря на это, её присутствие принесло с собой необъяснимое спокойствие. Видимо, он уже привык к её компании за долгие месяцы в Святом Мунго.       — Прости, что вторгаюсь, — нарушила тишину Гермиона, садясь на один из табуретов. — У меня были другие планы, но я… я просто не захотела идти туда.       — И потому ты пришла сюда, — тихо произнёс он хриплым голосом, — чтобы скоротать время?       Северус вслушивался в её слова, пытаясь уловить скрытый смысл. Почему она появилась здесь, одетая так непривычно, с помадой на губах, длинными распущенными волосами и подчёркивающими глаза длинными тёмными ресницами? В какую игру она решила сыграть на этот раз? Ей явно что-то нужно. Но что? Вряд ли новая просьба — последняя едва не стоила им обоим жизни.       Или помогла им выжить. В любом случае это было отвратительно.       Гермиона встретила его взгляд, когда он сел напротив.       — У меня было свидание, — произнесла она, и слова звучали непривычно для неё самой. — С Кормаком МакЛаггеном.       Он коротко фыркнул — едва похоже на смех. Она ответила ему улыбкой, словно в этом жесте прочитала его молчаливое одобрение.       — Знаю, он полный болван. Но… он пригласил меня, а я просто не знала, что ответить.       — Можно ответить «нет», — заметил Северус спокойно. — Такой вариант всегда существует.       Она опустила взгляд.       — Не всегда.       Контекст, история и воспоминания висели между ними, словно тяжёлый груз, способный прогнуть стол. Они молчали долго, пока чайник не закипел, выпуская струи пара с треском, переходящим в прерывистый свист. Он почувствовал её взгляд, когда поднялся, чтобы достать чашки и чайные пакетики, заливая их кипятком. Её глаза были полны боли — острые, извиняющиеся, словно раненые.       — Я собиралась оставить тебя в покое, — призналась Гермиона, когда он вновь сел напротив. — После Святого Мунго. Гарри сказал, что я веду себя слишком навязчиво.       И она действительно была навязчивой — почти жила рядом с его постелью.       — Но всё же ты здесь, — заметил он с лёгкой кривой усмешкой.       Гермиона явно собиралась что-то сказать. Она снова ходила вокруг да около, но теперь молча. Казалось, она научилась немного сдерживать свой порыв болтать без остановки — хоть чуть лучше, чем прежде.       — Я просто хочу, чтобы ты знал… — она осеклась и сделала поспешный глоток чая.       Снейп молча кивнул, обхватив кружку рукой, ощущая, как тепло медленно проникает в ладонь.       — Это было не напрасно, — наконец сказала Гермиона, опуская взгляд на свои короткие ногти. Кожа вокруг них была воспалённой и изодранной от нервного ковыряния. — То, что ты сделал для меня… Пожиратели действительно собирались воспользоваться этим.       Холодный ужас пронзил его, словно лёд, стянувший вены изнутри.       — Они не смогли — я не была… они не успели, конечно, — поспешно уточнила она. — Кажется, Фенрир собирался. Но Беллатрикс об этом думала. Когда мы были в Малфой-Мэноре. Но… у неё не вышло.       Её карие глаза снова встретились с его взглядом.       — Просто на случай, если ты переживал… то есть… просто чтобы ты знал: это не было напрасно.       Он выдохнул, даже не осознавая, что всё это время задерживал дыхание. Узел, сжимавший внутри с момента их встречи в прошлом году, немного ослаб. Она по-прежнему смотрела ему в глаза, её лицо оставалось спокойным, будто неловкого объяснения оказалось достаточно.       — Я знаю, что ты всё ещё чувствуешь вину, — тихо сказала Гермиона. — Но, по-моему, не стоит. Ты сделал то, что было необходимо.       — Всё, что у меня теперь есть, — это чувство вины за всё, что пришлось сделать, — так же тихо ответил Северус.       — Я знаю, — кивнула она. — У меня тоже.       Они сидели с чашками чая в руках, погрузившись в молчание, которое стало почти комфортным. Оно длилось так долго, что Гермиона вздрогнула, когда Северус поднялся, чтобы достать с верхней полки бутылку огневиски и щедро плеснуть его в свою кружку.       Он протянул бутылку ей. Щёки Гермионы вспыхнули румянцем, и, слегка смутившись, она добавила немного виски в свой чай.       — Я думала о тебе, — сказала она, делая маленький глоток теперь уже неприятного на вкус напитка. — Когда мы были в бегах. Пыталась придумать, как отблагодарить тебя за всё, что ты сделал для меня.       Северус едва не огрызнулся, что женщины, предлагающие своё тело в моменты ужаса и отчаяния, вряд ли заслуживают благодарности, но сдержался.       — Ты почти год была моей сиделкой, — проворчал он, делая глоток из своей кружки. Тепло приятно обволокло его травмированное горло. — Думаю, мы давно в расчёте.       Она провела пальцем по краю своей кружки, словно обдумывая что-то.       — А если бы я подошла иначе, ты бы согласился? — наконец тихо спросила она. — Если бы я… не знаю, нарядилась и бросилась в твои объятия.       Ах, вот в чём суть.       — Нет, — ответил он честно. — Я бы не согласился.       — Даже если бы я умоляла? — Её взгляд потемнел, стал более серьёзным.       Что-то дрогнуло у него в груди.       — Даже тогда.       — Понятно, — едва слышно прошептала Гермиона, и звук её голоса прозвучал странно: то ли разочарование, то ли смирение, а может, и то и другое сразу. — Вот почему я и не пошла на свидание с МакЛаггеном. Ну, это была одна из причин. Думаю, я просто… не тот тип девушки, который привлекает мужчин.       Северусу это показалось до боли знакомым. Он пришёл к такому же выводу, когда был в её возрасте — сдержанно, с едва заметным раздражением, пряча разочарование за маской безразличия.       — Ты ошибаешься, — резко ответил он, осознавая, что их разговор заходит в опасную зону. В её поведении сквозило что-то скрытное; она осторожно подбиралась к более важной теме.       — Давай посмотрим на весь список мужчин, которые так отчаянно хотели быть со мной, — произнесла Гермиона, словно размышляя вслух. — Рон. И… теперь Кормак. Как мне запомнить такой длинный перечень?       — Половина мальчишек на твоём курсе бегала за тобой, просто ты этого не замечала, — холодно парировал Северус. — Это не их вина, что ты была слишком увлечена книгами.       — Ну, тогда им следовало быть интереснее книг, — буркнула она в свою чашку. На мгновение его губы дрогнули в лёгкой улыбке, настолько едва заметной, что она могла её и не увидеть. Затем, более серьёзно, она спросила:       — А что насчёт сейчас? Если бы я попробовала сейчас, ты бы ответил?       Он замер.       — Если бы ты попробовала что, Грейнджер?       — Если я… — она запнулась, её язык нервно пробежался по сухим губам. — Если бы я попросила сейчас. Ты бы согласился?       — Скажи это вслух, — медленно произнёс Северус, сильнее сжимая кружку. — Скажи, чего ты на самом деле хочешь от меня.       Её веки дрогнули, будто она хотела моргнуть и разорвать этот слишком близкий зрительный контакт, но не отвела взгляд.       — Ты бы трахнул меня, если бы я попросила? Прямо сейчас?       Северус чуть склонил голову набок, его взгляд пронзал её с такой силой, что казалось, будто он прижимает её к стене одним лишь выражением своих тёмных глаз.       — Что ты пытаешься сделать, Грейнджер? — прорычал он низким, хриплым голосом. — Если ты пришла за поддержкой своей самооценки, то выбрала не того человека. Я не привык успокаивать юных женщин, недовольных своей внешностью.       — Мне плевать, считаешь ли ты меня красивой, — парировала она тихо, но в её голосе звучала угроза. — Я не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, трахнешь ли ты меня. Мне кажется, я хочу попробовать. С тобой. И понять, каково это.       — Разве ты уже это не попробовала? — язвительно усмехнулся он, целясь в самую уязвимую точку. — Или наш прошлый опыт не оправдал твоих ожиданий?       — Вполне, — ответила она, и это была правда… не так ли? Если бы она позволила себе задуматься и позволила своему блестящему уму проникнуть за пределы поверхностных воспоминаний, да, она бы поняла, что ей это действительно понравилось. Ей нравились его мягкие, ласковые руки и осторожность в движениях, нравилось ощущение его пальцев внутри неё, а больше всего — то внезапное, болезненно-сладкое сжатие где-то глубоко внизу живота, зарождение… чего-то нового. Чего-то, чего она ещё не знала.       Этого было достаточно, чтобы Гермиона продержалась все долгие годы войны. Достаточно, чтобы возвращаться к нему снова и снова. Достаточно, чтобы месяцами сидеть у его постели, читая вслух, пока её голос не становился таким же хриплым, как его. Достаточно даже для того, чтобы вернуться сейчас — с помадой на губах, в строгой блузке и неудобных туфлях — и решиться попробовать вновь.       Любопытство кошку сгубило, но удовлетворение её вернуло.       — Я не так легко поддаюсь лести, — выплюнул он.       Гермиона потянулась через стол и слегка коснулась его руки. Он отдёрнул руку, словно от ожога.       — Ты ведь не отказал, — теперь в её голосе звучала насмешка. — Такой вариант есть всегда.       Северус не находил слов, не мог даже осознать, во что превратилась его жизнь. Он должен был погибнуть на войне, ведь эта странная, почти сюрреалистическая реальность не могла быть правдой. Гермиона Грейнджер, одна из Золотого трио, лучшая ведьма своего поколения, предлагала это ему… Ему — жирноволосому, угрюмому профессору зелий, похожему на летучую мышь — заняться с ней сексом. Но почему? Почему сейчас? Почему вообще? Когда Грейнджер впервые разыскала его, это ещё хоть как-то укладывалось в разумные рамки, но теперь, когда война закончилась и впереди была только свобода, она снова пришла к нему — в его тёмный, тесный домик на заброшенной улочке.       Но всё же часть его жаждала, чтобы она его ненавидела. Чтобы её ненависть стала его расплатой за всё, что он совершил. Все, кому он причинял боль, неизменно оказывались невыносимыми прощающими бездонными колодцами сочувствия и понимания. Ему хотелось, чтобы хоть кто-то возжелал отомстить, мучил его по справедливой причине. Возможно, тогда это принесло бы облегчение, заглушив нескончаемую боль незаживающих ран в его сердце.       — Уходи, — его голос дрогнул. — Пока не сделала того, о чём потом пожалеешь.       Она встала, ощущая его внутреннюю борьбу, и мягко поцеловала в висок. Это был прощающий жест, в котором не было ни капли романтики, скорее такой, какой могла бы сделать подруга — искренне любящая и заботливая. Или, где-то в глубинах его сознания, такой жест, какой могли бы сделать друзья — если бы они у него когда-либо были.       Её пальцы нежно скользили по его волосам.       — Мне следовало поцеловать тебя, — прошептала она ему на ухо, — тогда, в лесу Дин. Об этом я жалею.       Никто и никогда не жалел о том, что не поцеловал его.       Но внезапно желание поцеловать её стало почти невыносимым. Просто поцелуй. Украденный у неё. Что-то, что можно будет сохранить в памяти.       Резко развернувшись, поднявшись, Северус обхватил её лицо обеими руками — так же, как в их первую встречу, когда безжалостно вторгся в её разум, и Гермиона слегка отшатнулась. Но он поцеловал её, поцеловал жадно, и Гермиона растворилась в его объятиях, колени подогнулись, и её руки обвили его шею.       Он на вкус был как крепкий чай с привкусом огневиски, и когда она наклонила голову, их губы встретились, слились, и из его израненного горла вырвался хриплый, почти болезненный стон.       Северус зарывался пальцами в её непослушные кудри, захватывал её полную нижнюю губу раз за разом, прежде чем оторваться и прижаться лбом к её лбу. Он дышал тяжело, сердце грохотало о рёбра, потрясённое собственной глупостью и тем, насколько сладкой она оказалась на вкус. Как же жалок он был, поддавшись на поцелуй лишь потому, что его кто-то захотел, просто потому, что его попросили по-доброму.       Но кто мог его винить — бедного Северуса Снейпа, мужчину, которого никто и никогда не любил целиком, без остатка? Он был тем, кого использовали, а не любили, и вот впервые кто-то просил у него то, что он сам хотел и готов был дать. Другие могли считать его хорошим или полезным, но лишь одна Гермиона видела в нём доброту.       Гермиона была на грани безумия и, несмотря ни на что, улыбалась. Она была так близко к нему, что кружилась голова.       — Вот это, — мягко сказала она, и Северус скорее почувствовал, чем услышал её слова, — именно это мне и было нужно.       Он аккуратно заправил непослушный локон ей за ухо.       — Почему? — тихо спросил Северус.       Гермиона встала на цыпочки и снова поцеловала его, на этот раз мягче, сдержаннее, наслаждаясь каждым мгновением.       — Потому что мне этого хотелось, — ответила она с лёгкой улыбкой, — и потому что с тобой… с тобой всё ощущается правильно. Будто ты — мой… родной. Я понимаю, что, возможно, я не та, кого ты хочешь, но…       Северус прервал её поцелуем, заставив замолчать, обхватил рукой её талию и притянул к себе так близко, что между ними не осталось и дюйма.       — Хватит, — его голос был низким и хриплым, холодным, почти каменным. — Довольно.       Почему же она ощущала себя настолько пьяной? Всего лишь пара глотков огневиски, но его присутствие, его поцелуи кружили голову сильнее любого алкоголя.       — Мне это не нужно, — прошептала Гермиона, — тебе не обязательно лгать. Я не хочу, чтобы ты лгал. Даже не нужно, чтобы я тебе нравилась, я просто хочу… — Она жадно, нетерпеливо прижалась к его губам. — Просто хочу тебя.       Северус отстранился, пытаясь удержать капли контроля над собой. Отстраниться от неё казалось немыслимым, не тогда, когда его руки держали её — жаждущую, готовую, доверчиво тянущуюся к нему.       — Ты должна хотеть большего, — тихо произнес он. — Кого-то, кто любит тебя по-настоящему. Уизли, или даже бесцеремонного МакЛаггена.       Она должна была стремиться к чему-то лучшему, ведь заслуживала большего, а не старого, похотливого мужчину, который сейчас в мыслях перебирает ингредиенты для зелья, чтобы унять пульсирующее напряжение в паху.       — Мне не нужно больше, — просто сказала она. — Мне нужен только ты.       Северус задумался: возможно, она хотела его всегда? Питала ли к нему чувства ещё тогда, когда он был её учителем? Но это казалось маловероятным. Это было чем-то новым, чем-то, что зародилось и окрепло в те времена, когда Гермиона была в бегах, спасая свою жизнь, отчаянно выполняя невозможную миссию по поиску крестражей. Маленькая фантазия, в которой она пряталась, когда всё вокруг казалось мрачным и безнадёжным.       Делало ли это его более эгоистичным или менее, он не мог сказать, но замолчал, потому что её пальцы потянулись к пуговицам на блузке. Казалось, они снова кружатся в том же танце, что и год назад, но теперь без острых шипов отчаяния и страха — только мягкие искорки желания и робкой неуверенности. Сладкое смешение тревоги и вожделения.       Гермиона скинула блузку с плеч, позволив ей бесшумно упасть к ногам, и осталась стоять на его кухне в одном бюстгальтере и джинсах. Тесный розовый лифчик плотно облегал грудь, но даже сквозь этот каркас проглядывал соблазнительный намёк на декольте. Её живот казался удивительно мягким, кожа там была светлее и нежнее, чем загорелая бронза на предплечьях и щеках. Вдоль руки мелькнул лёгкий отблеск — рябь от Маскировочных чар. Точечно нанесённый под глаза или вокруг рта, он оставался почти незаметным, но скрывая такую обширную область, тут же бросался в глаза.       Заметив его взгляд, Гермиона взяла палочку и лёгким движением коснулась своей руки.       — Pulchritudo, — прошептала она, и чары растворились.       Эффект был поразительным.       Беллатрикс явно наслаждалась пыткой Гермионы — это было видно сразу. Её нож оставил глубокие фиолетовые шрамы, рваные и неровные по краям, такие глубокие, что Гермиону, вероятно, приходилось удерживать или связывать. Никто не смог бы вытерпеть такую боль, оставаясь неподвижным. Линия буквы «К» была особенно глубока и завершалась колотой раной, которая пробила руку почти насквозь.       «ГРЯЗНОКРОВКА» — врезалось в её кожу навсегда. Несмываемый шрам.       Гермиона отвернула запястье, чтобы Северус больше не смотрел.       — Я знаю, это уродство, — прошептала она. — Она бы оставила ещё больше таких меток, если бы мы… если бы Добби не успел нас спасти.       Северус молча взял её руку и поднял, чтобы рассмотреть поближе. Вблизи вид был ещё более ужасным — целители, без сомнения, сделали всё возможное, но залечить раны от ножа Беллатрикс полностью было невозможно. Прошли месяцы, а кожа по-прежнему оставалась воспалённой и раздражённой. Он провёл пальцем по выпуклой линии шрама, и она вздрогнула от боли, закусив нижнюю губу.       — Ты могла умереть, — тихо сказал он.       — Я и хотела умереть, — призналась Грейнджер, не отводя глаз. — После этого мне казалось, что, возможно, так было бы лучше… ты понимаешь. Если бы я умерла. — Она выдернула свою руку из его захвата. — Не смотри на это.       — Тебе придётся привыкнуть к тому, что на это будут смотреть, — тихо заметил Северус, всё ещё стоя совсем близко. Гермиона была без рубашки и могла ощущать жар его тела. — Маскировка не будет держаться вечно.       — Маскировка продержится, пока это не перестанет быть таким отвратительным, — горько сказала Гермиона. — Мне не нужны дополнительные поводы чувствовать себя уродливой.       Ему хотелось спросить, кто так убедительно внушил ей эту мысль, когда женщина перед ним была чем угодно, но только не некрасивой. Она обладала простой, ненавязчивой красотой — той, которую ценишь прежде, чем её заметят остальные. Красотой, которая лишь усиливается, чем дольше смотришь. Возможно, в этом и заключалась трагедия — задумывался ли кто-нибудь когда-либо об этом? Остановился ли кто-то, чтобы увидеть золотистые искорки в её глазах, мягкий изгиб её розовых губ, плавные линии бёдер? Она была тем типом женщины, в которую глупые мальчишки влюблялись без памяти, как только начинали замечать её.       Северус не считал себя глупым мальчишкой. И всё же…       Гермиона снова поцеловала его, пальцы уже метнулись к пуговицам на джинсах, но он остановил её, замедлив их движение. Видимые следы войны на её молодом, гибком теле были отрезвляющими.       — Так не должно быть, — сказал он, собирая последние крохи решимости, — тебе стоит уйти.       — Я не уйду, — возразила Гермиона, расстёгивая бюстгальтер. — Не тогда, когда ты так на меня смотришь.       Возможно, он и правда был глупым мальчишкой, подумал Северус, глядя на её маленькие, идеально очерченные груди. Ему хотелось ощутить их вес в своих ладонях, попробовать на вкус, провести языком по нежным изгибам с обеих сторон. Он положил руку ей на бедро, но она тут же направила его выше, к рёбрам.       — Пожалуйста, — прошептала она, так же, как в их первый раз, — я хочу этого. Просто… покажи мне. Коснись меня. Как тогда.       Как тогда.       Но совсем иначе, потому что он хотел забыть каждую секунду их первого раза. Хотел стереть его из памяти, заменить новым, другим воспоминанием. И, возможно, он был глупым мальчишкой, раз допускал мысль, что они могли бы — могли бы забыть о том первом разе, притвориться, будто Гермиона нашла его уже после войны, в поисках тепла, близости и настоящего секса, который вытеснил бы оставшихся демонов из её разума. Возможно, они могли бы сделать вид, что он способен дать ей то, чего она на самом деле жаждет.       Может, они оба могли бы притвориться. Хотя бы на час или два.       Медленно, почти мучительно, он нащупал верхнюю пуговицу её джинсов и расстегнул. В это время Гермиона уже занялась его чёрной рубашкой, её ловкие пальцы едва касались его груди. Мысль о том, что его тело далеко от идеала, даже не посетила его, даже когда Гермиона распахнула рубашку и провела руками по его груди, покрытой редкими тёмными волосками. Все мысли исчезли, когда его взгляд упал на крошечный бантик на её белом хлопковом белье, и, потянув за резинку, он услышал горячий выдох у себя возле уха.       Она нежно провела ногтями по его бокам, чувствуя, как под её прикосновением напрягаются мышцы. Он всегда был худым, жилистым, слегка угловатым, но Гермиона смотрела на него тёмными, жадными глазами, словно не желала ничего иного. Северус позволил рубашке соскользнуть с плеч, добавив её к одежде на полу, а Гермиона уже ловко расстёгивала его ремень.       «Некоторые вещи магия не способна улучшить», — подумал он, с трудом сглотнув, стягивая с неё трусики. Наблюдать, как девушка постепенно обнажает свою кожу, дюйм за дюймом, оказалось куда более завораживающим, чем мгновенное исчезновение одежды по волшебству.       Северус перестал думать, когда она жадно поцеловала его, её язык смело проник в его рот, изучая и лаская. Она подняла ногу к его бедру, а руками скользнула на шею. Сквозь ткань брюк он ощущал её жар — горячий, пульсирующий, зовущий.       Практический вопрос: куда пойти?       Не раздумывая, Северус подхватил её и усадил на кухонный стол, от чего Гермиона тихо взвизгнула. Он хотел, чтобы она раскинулась перед ним, хотел исследовать каждый дюйм её мягкой, загорелой кожи, почувствовать, как она скользит по нему. Но больше всего он хотел видеть её — то, чего он лишил себя в темноте их первого раза.       Его чёрные глаза жадно блуждали по её телу, а руки скользили по коже, поражаясь её мягкости и теплу. Она казалась ему хрупкой, изысканной загадкой, которую он стремился разгадать. Её растрёпанные кудри спадали волнами на плечи, и он, не удержавшись, склонился к её груди, касаясь губами полного изгиба под розовым соском.       Гермиона снова прикусила губу, стараясь подавить звук, боясь, что если издаст хоть один стон, он снова уйдёт. Уйдёт, как в прошлый раз, оставив её одну, опустошённую, в чужой постели.       Но сейчас всё было иначе, напомнила себе Гермиона, зашипев от удовольствия, когда он осторожно захватил сосок зубами и слегка прикусил. Это ощущение было для неё новым, чем-то, что она не могла испытать сама, и оно вызвало волны удовольствия где-то внутри. Его пальцы нежно поглаживали её бедро, а затем нерешительно скользнули между ног, осторожно исследуя влажные складки.       Едва почувствовав давление, Гермиона вздрогнула.       — Чёрт, — прошипела она, стискивая зубы.       Северус смотрел на неё, и на его лице мелькнуло какое-то непонятное выражение. Восхищение? Восторг? Он провёл пальцами по складкам, а затем медленно поднёс их к губам. Её рот приоткрылся, когда он, не скрывая удовольствия, медленно облизал её соки с пальцев, смакуя их сладость.       Затем он плавно опустился на колени, словно преклоняясь перед священным алтарём, закинул одну её ногу себе на плечо и отодвинул другую, прежде чем склонить голову к её лону.       Первое касание его языка к её центру было обжигающе горячим, и сразу стало очевидно, чего он по-настоящему жаждал — её вкуса, её мягкой кожи, ощущать её своим языком, губами и зубами, проникнуть как можно глубже. Гермиона громко, развратно застонала, не в силах сдержаться. Ощущения были почти невыносимыми, и Гермиона инстинктивно попыталась сжать ноги вокруг его головы, но он мгновенно прижал её вниз стальной хваткой, не давая ей шанса вырваться.       И именно тогда началась настоящая пытка — Северус замедлил темп, словно смакуя её, как изысканное лакомство. Его язык ритмично ласкал её клитор, сводя её с ума; ничто не могло сравниться с этим ощущением — влажным, диким, бесконечным, казалось, даже если бы она умерла, он не остановился бы. Внутри неё стремительно нарастало напряжение, и Гермиона изо всех сил старалась оставаться неподвижной, но это было невозможно: его пальцы вонзались в её бедро, удерживая её в стальной хватке и не оставляя ни малейшего шанса вырваться.       — Пожалуйста! — всхлипнула Гермиона, запрокинув голову назад. Она почувствовала проникновение, скорее всего, его пальца — это дало ей хоть немного опоры, за которую можно было зацепиться. Гермиона стонала прерывисто, срывающимся голосом, подстраиваясь под мучительно медленный ритм его движений. Ей хотелось быстрее, глубже, сильнее, и, возможно, эти мольбы сорвались с её губ вслух, потому что её разум больше не подчинялся контролю.       Северус не осмеливался остановиться, ни на миг не ослабляя своих ласк, лишь иногда слегка прикусывая набухший бугорок плоти. Когда он ввёл второй палец, это почти сломало её. Северус ощущал жар её тела, пульсирующего и сжимающегося вокруг его пальцев, и, казалось, наслаждался этим не меньше, чем она. Но окончательно свело её с ума то, что, опустив взгляд, она встретила его чёрные глаза, наполненные жгучим, неприкрытым желанием.       Желание пульсировало в нём, его взгляд был тяжёлым и сосредоточенным, а язык продолжал ласкать её мучительно медленно и целенаправленно. Гермиона громко застонала и выгнулась дугой, мышцы её ног напряглись. Она не осознавала, насколько сильно сжимала его пальцы, но не могла себя контролировать.       Северус постепенно замедлился и наконец остановился, прислушиваясь к её прерывистому дыханию. Её ноги дрожали. Северус никогда раньше не видел ведьму в таком состоянии и задумался, не было ли это чем-то уникальным, присущим только Гермионе.       — Тише, тише, — прошептал он, почти убаюкивая её, медленно извлекая пальцы из горячей, влажной киски.       Впервые в жизни Гермиона не могла сложить ни одной связной мысли. Молнии в её сознании сменились сладким туманом, неясным, растекающимся наслаждением. Она взглянула на него и чуть было не потеряла контроль снова, увидев, как он облизывает свои пальцы, смакуя её вкус.       Но одна мысль всё же пробилась сквозь этот туман, сильнее всех остальных. Гермиона обвила его талию ногой, притягивая ближе к себе, к тому влажному, пульсирующему хаосу, который он оставил между её бёдер.       — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — почти прорычала она. — Пожалуйста.       Северус моментально оказался над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы.       — Скажи это снова, — хрипло прошептал он, так близко к её губам, что она ощущала его горячее дыхание, смешивающееся с её собственным.       — Пожалуйста, Северус, трахни меня, сделай меня своей, — выдохнула она, и он тут же жадно впился в её губы, его язык проник глубоко в её рот, и Гермиона застонала, обвивая его руками.       Позже она хотела бы изучить его тело, провести пальцами по каждой линии его худощавой фигуры, но сейчас она жаждала только одного — почувствовать его внутри себя. Это было то самое чувство, которое, как она поняла с запоздалым осознанием, искали все её однокурсницы — томительное, жгучее желание в самом низу живота. Желание. Удовлетворение. Как бы это ни называлось, теперь она знала его суть и хотела лишь большего.       Её ногти вонзились в его плечо, и Грейнджер услышала его неровный, прерывистый вздох. Она почувствовала, как головка члена ткнулась ко входу, и приподняла бёдра в ободряющем движении, словно они делали это тысячи раз, направляя его для первого толчка. Она убедила себя, что теперь всё будет иначе. Лучше. Без той боли, жжения и напряжения, что сопровождали их в прошлый раз.       Но проникновение не причинило боли, только ощущение растяжения — лёгкое, почти приятное. Гермиона посмотрела вниз, пытаясь увидеть, как половые губы раздвигаются, как это выглядит, когда член полностью погружается в неё. Он оказался куда больше, чем она ожидала, и сама эта картина стала искрой, зажегшей новую волну напряжения внутри, с лёгким оттенком боли, лишь усиливающей удовольствие. Этого было достаточно, чтобы удержать её на самой грани. Грейнджер шире раздвинула ноги, впуская его глубже, и Северус впервые не сдержал стон при виде Гермионы перед собой — такой открытой и жаждущей.       Когда он вошёл в неё до самого основания, то остановился и прижал голову к её плечу. Гермиона осыпала его маленькими поцелуями, касаясь всего, до чего могла дотянуться: его уха, шрамов на шее, плеча, грубой щетины, начинающей пробиваться на челюсти.       — Так хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как слова тонут в собственном дыхании. — Пожалуйста, не останавливайся. Это так прекрасно.       «Вот каким всё должно было быть», — подумал он, отчаянно хватаясь за остатки самоконтроля. Она умоляла его, тяжело дышала, ногти впивались в его спину, а губы оставляли горячие поцелуи на его челюсти. Желал ли его кто-то когда-нибудь так сильно? Так откровенно? В ней не было ни капли притворства, ни тени сомнений. Её бёдра двигались, подталкивая его, безмолвно умоляя продолжить.       Покинуть её жар было невыносимо, но это длилось лишь мгновение: его бёдра снова рванулись вперед, и её ногти впились в его спину, оставив огненные царапины. Ему хотелось полностью завладеть ею, растерзать, оставить синяки и следы, которые бы доказывали его власть над ней. Из его груди вырвался глухой, звериный стон, когда он задал жёсткий, неумолимый ритм. Возможно, быстрее, чем она ожидала, но её тело быстро подстроилось. Ритмичные толчки заставляли её грудь подскакивать в идеальной синхронности, а её лицо и её взгляд… чёрт, взгляд её был откровенным и искренним, наполненным неподдельным наслаждением.       Он с силой вцепился в её бёдра обеими руками, решив не останавливаться, пока не почувствует, как она снова сжимается вокруг него. Он жаждал ощутить это сильное удовольствие, захлёстывающее с головой. Высвободив одну руку, он нашёл клитор и начал нежно ласкать, подстраиваясь под ритм своих движений. Гермиона была неприлично влажной, соки стекали по его пальцам, и эта влажность только подогревала его желание. Он зажал клитор между пальцами, продолжая ласкать его, усиливая напряжение до невыносимого предела.       — Чёрт! — выкрикнула Гермиона, и он почувствовал, как она сжалась вокруг него, рассыпаясь на части. Её мышцы сжались вокруг него так сильно, что перед его глазами замерцали серебряные искры, и его движения стали инстинктивными, неистовыми толчками. Не сдерживаясь больше, он излился в неё. Её ноги обвили его бёдра, удерживая его внутри и, возможно, просто не давая ему рухнуть.       Обессилев, Северус опёрся на кухонный стол, тяжело дыша и удерживаясь на одной руке. Другой рукой он продолжал нежно ласкать её, наблюдая, как она вздрагивает при каждом прикосновении. Каждое лёгкое касание к клитору заставляло её содрогаться и вновь сжиматься вокруг него. Это ощущение было по-настоящему опьяняющим.       Северус поцеловал её снова — медленно, глубоко, с удивительной трепетной нежностью. Когда он отстранился, Гермиона смотрела на него с такой чистой, искренней теплотой, что это пронзило его до самой души.       — Спасибо, — прошептала она едва слышным, хриплым голосом, и эти слова окончательно сломали что-то внутри него.

***

      Они добрались лишь до дивана, стоящего в нескольких шагах от стола. Гермиона не хотела двигаться, но Северус, недовольно ворча, заметил, что он уже не в том возрасте, чтобы валяться на кухонных столах и при этом просыпаться утром без болей в спине. Он наложил несколько заклинаний — без палочки, без слов, — и они вместе рухнули на маленький коричневый диван. Гермиона на ощупь нашла плед и натянула его на них.       Она снова стала немного застенчивой, подняв взгляд на него, устроив голову у него на груди. Её пальцы рисовали узоры в волосах на его груди, играя и лаская. Северус не смог удержаться и провёл руками по её телу, наслаждаясь ощущением напряжённых мышц, мягких изгибов бёдер и икр.       Мелькнула мысль: «Моя». Но он тут же прогнал её прочь.       — О чём ты думаешь? — спросила Гермиона. В её голосе прозвучала нотка тревоги, словно она боялась, что он сожалеет о произошедшем. Но, вспомнив прогнанную мысль, Северус насторожился: вдруг она умеет читать его мысли, владеет легилименцией?       Северус вздохнул и поцеловал её в макушку. Этот жест заставил её буквально засветиться от счастья.       — Я думаю, — устало пробормотал он, — что я старый и глупый человек.       — Ты вовсе не старый, — немедленно возразила Грейнджер. — Тебе всего тридцать семь, даже моим родителям намного больше.       — Но глупого ты, я вижу, не отрицаешь, — проворчал он, и она лукаво улыбнулась.       — Нет, это я не отрицаю, — кокетливо согласилась Гермиона.       Северус наклонился к её губам, и она ответила на поцелуй с такой жадностью, что у него перехватило дыхание. Движения её тела, прижимающегося к нему, сводили его с ума — они стали ещё ближе, её ноги обвили его бёдра, а грудь, соблазнительно приподнятая, оказалась прямо перед ним, в пределах досягаемости.       — Можно? — прошептала она сквозь поцелуи. — Ещё раз? Пожалуйста?       Да, он был старше, но только потому, что никогда в жизни не чувствовал себя молодым. По крайней мере, до этого момента, подумал он, лёжа на неудобном диване с обнажённой, пылкой ведьмой.       — Ах ты, искусительница, — промурлыкал он, прижимаясь бёдрами к её телу.       — Только ещё один раз, — прошептала Гермиона, убирая прядь волос с его глаз.

***

      В какой-то момент они перестали считать.       Она никогда не уходила по-настоящему, даже когда её не было рядом. Следы её присутствия были разбросаны по всему дому: золотисто-каштановый локон в раковине, кусочек душистого мыла в ванной, забытая книга с треснувшим корешком, оставленная раскрытой. Гермиона Грейнджер заполнила все маленькие пустоты в его жизни, покупая новые кружки для чая и заменив старое, провисшее кресло на новое — кожаное. Старое они окончательно сломали в один особенно бурный полдень, который Северус вспоминал с теплотой.       И всё же она никогда не просила большего, и это слегка беспокоило его, напоминая о прошлых любовных связях, в которых от него тоже ничего не требовали. Но каждый раз, когда она появлялась на пороге — с продуктами для ужина или в новом неглиже, чтобы его соблазнить, — она выглядела такой счастливой. С каждым её визитом ему всё сильнее казалось неправильным, что ей приходилось уходить на следующее утро. Дом без неё становился пустым.       Может, этого и вправду было достаточно. Она не оставалась, но хотя бы продолжала возвращаться.       — Опять в своих мыслях? — спросила она однажды, когда они лежали на диване в прекрасное утро воскресенья (его любимый день — воскресенье. В своей голове он называл его Днём Великолепия, потому что так и было: ленивое, прекрасное великолепие). — Кнат дам за твои мысли?       Он ничего не сказал, только поцеловал её в предплечье, где шрам побледнел до светло-розового цвета.       — Всё то же старое банальное уныние, — сухо ответил Северус.       — Мрак и гибель, как всегда, — рассмеялась Гермиона, потягиваясь в его объятиях, прижимаясь всем телом к его. — Гарри сказал, что ты должен прийти на следующий приём Министерства. Он будет в честь выхода МакГонагалл на пенсию. Для них было бы важно, если бы ты там появился.       Гермиона могла попросить его о чём угодно, и он всегда бы это сделал и всегда бы согласился, осознал Северус, поглаживая её бок.       — Если для тебя это важно, — ответил он с лёгкой усмешкой. Это, казалось, удивило её, и Гермиона, воспользовавшись моментом, широко улыбнулась.       — А у тебя есть парадные мантии? — спросила девушка. — Мы могли бы сходить за покупками.       — Нет, — сказал Северус с твердой уверенностью и поцеловал её.       — Ты должен выглядеть элегантно для своего первого выхода в свет, — засмеялась она, мягко касаясь его губ своими. — Загадочный, затворнический герой войны — Северус Снейп, который собирается вновь вернуться в светское общество.       — А у тебя-то есть парадные мантии? — парировал он. — Насколько я помню, ты отказалась идти на прошлый приём именно по этой причине.       — Да, но от меня этого и ожидают, — ответила Гермиона, подперев подбородок ладонью и одарив его такой искренней улыбкой, что у него сжалось сердце. — Я должна выглядеть как строгая работница Министерства, а не как красивая, эффектная ведьма.       — Что ж, это будет приятным сюрпризом, — сказал он, позволив себе редкую улыбку. — Когда я появлюсь на приёме с красивой, роскошной ведьмой под руку.       Она рассмеялась, решив, что он шутит.       — О, значит, ты собираешься пригласить Луну? — сказала Гермиона, смеясь, но, заметив выражение его лица, замерла. Её улыбка погасла. — Северус…       — Гермиона, — ответил он столь же серьезно.       — Люди будут сплетничать, — прошептала она.       — Пусть сплетничают, — спокойно ответил он. — Можешь даже дать объявление в «Пророке», мне всё равно.       Она удивлённо посмотрела на него, в её взгляде читались одновременно любопытство и шок.       — Ты… Нет, Северус, правда. — Она поднялась, села, и одеяло соскользнуло с её плеч. — Что ты хочешь этим сказать?       Его чёрные глаза были полны глубокого удовлетворения, и Гермиона запоминала этот момент, впитывала его целиком — расслабленного Снейпа, лежащего среди простыней, смотрящего на неё так, словно ничто в этом мире не заслуживало его внимания больше, чем она.       — Я говорю, что исполню любое твоё желание, — протянул он, запуская пальцы в её волосы.       И это, по крайней мере, было абсолютной правдой.